«Куда же, если не домой?» – думал Петр Николаевич. Поразительным образом Россия, или точнее Петербург, оставались для него домом, несмотря на время, проведенное за границей в детстве, несмотря на тяжелую память революционных лет, несмотря на годы, прожитые в эмиграции, сначала в Дании, потом в Германии. Несмотря на то, что здесь он женился, здесь у него была семья, дом, работа, да можно сказать именно здесь он окончательно сформировался, повзрослел, хотя и сохранил пылкость и способность остро реагировать на все что угодно, мгновенно вспыхивать и так же быстро успокаиваться. Он мог понять тех эмигрантов, которые рвались назад в Россию, потому что не могли найти в Европе надежного заработка или испытывали неудобства от плохого знания языков. Но он-то, с детства говоривший по-немецки и по-французски (а теперь еще и по-датски) не хуже, чем по-русски, быстро и без особых усилий нашедший хорошую работу и устроившийся – он-то почему все время думает о возвращении?

То, что это влияние жены, Петр Николаевич не признавался даже себе. Тем более что Вера никаких серьезных аргументов в пользу отъезда не приводила – повторяла все время, что в национал-социалистам не верит, а при чтении газет – они всегда читали газеты вслух по вечерам – глаза ее темнели и на лице появлялось упрямое и вместе с тем жалобное выражение загнанного в угол человека.

– Ольга, ну вот ты мне скажи, почему она так рвется в Россию? – спросил однажды Петр Николаевич, дождавшись минуты, когда Вера вышла пройтись.

– Не знаю, Петенька, – задумчиво ответила Ольга. – Не думаю, что у нее есть какие-то разумные доводы, какие-то аргументы, которые ты мог бы принять. Мне кажется, ее ведет женский инстинкт.

– А тебе что ваш женский инстинкт подсказывает? – тут же вспыхнул Петр Николаевич.

– Мне? – мягко улыбнулась Ольга. – Мне он подсказывает, что адмиралу через год будет семьдесят пять и что он там один.

– То есть ты…

– Вам решать, где жить и как жить, – сказала Ольга, – а я поеду к Николаю Карловичу. Там и боцман похоронен…

Осенью тридцать пятого решились ехать. И как сначала оттягивали, откладывали решение, безотчетно пытаясь продлить спокойную и устроенную мюнхенскую жизнь, так, решившись и отослав бумаги в Советское посольство, нетерпеливо бегали каждый день к почтовому ящику: нет ли ответа? Ответа все не было, вместо ответа однажды в дверь позвонили, и появился вежливый молодой человек, представился Сергеем, работником посольства и довольно долго просидел, расспрашивая Петра Николаевича и Веру о семье, о жизни в России, об эмиграции. Петр Николаевич с удивлением поймал себя на том, что он этого молодого человека не то что побаивается, а как-то напряженно себя с ним чувствует, и что в рассказе его почти против воли его революционная деятельность становится чуть ли не центром повествования, а про бегство из Петрограда он рассказывает скупо и без деталей. Но молодой человек на деталях и не настаивал, сказал только, что обязательно придет еще раз, и ушел, пообещав скорый ответ.

Однако время шло, а обещанного ответа все не было. Уже и Рождество отпраздновали, а сразу после Нового года Ольга стала собираться. Она, в отличие от советских, решала и действовала быстро: к концу января распродала часть вещей, собрала свой небольшой багаж и уехала в Констанц. Петр Николаевич и Вера проводили ее до вокзала, посадили в вагон. Разговаривать не хотелось: все понимали, что прощаются надолго, может быть, навсегда, что начинается новая жизнь, что будущее неясно. Поцеловались. Вернувшись с вокзала домой, Петр Николаевич налил себе рюмку коньяку, сел в кресло в гостиной напротив закрытой двери в Ольгину комнату, пустую теперь, и задумался. Подошла Вера.

– Петя, – сказала она, – ты пойми, в России сейчас все-таки безопаснее. Поедем куда-нибудь на юг, хоть в Полтаву, – она улыбнулась: Полтавы она, конечно, не помнила, хотя и успела там родиться.

– Не думаю, Веруша, что нам позволят в Совдепии жить там, где мы захотим, – засомневался Петр Николаевич. – И так, как захотим. Пошлют в какой-нибудь Джезказган…

– Где это?

– Черт его знает. Но очень уж противно звучит.

Помолчали.

– Да хотя бы и в Полтаву. Что мы там станем делать?

– Работать, Петя. Им же сейчас нужны, которые умеют работать. Я могу в санитарки пойти в больницу. Есть же там у них больницы, а санитарки всегда нужны. Я ведь не боюсь никакой работы, ты же знаешь.

– Конечно, знаю.

– А ты устроишься на какую-нибудь фабрику. У тебя же опыт, все-таки пятнадцать лет в кондитерском деле.

– Я не в кондитерском, – усмехнулся Петр Николаевич всегдашней шутке, – я в шоколадном. А вот есть ли у них там шоколад?

На самом деле он уже навел справки: шоколад у них там был, и неплохой. Не такой, конечно, как на их фабрике, но вполне приличный. И Петр Николаевич, положа руку на сердце, надеялся, что его опыт пригодится, что он сумеет там не только устроиться, но и шоколад улучшить.

– «Полтавский шоколад», на весь мир знаменитый, – улыбнулся Петр Николаевич.

Вера улыбнулась в ответ, и в этот момент раздался стук в дверь. Петр Николаевич поднялся, открыл и увидел на пороге того самого молодого человека из посольства, который заходил к ним несколько месяцев назад. Сергей, кажется.

– Здравствуйте, Петр Николаевич! – с порога заулыбался молодой человек. – Разрешите войти?

* * *

Разрешение на отъезд они получили в феврале, но продажа квартиры, мебели и вещей заняли неожиданно много времени: цена, которую предлагали за квартиру, был смехотворна, чуть ли не в полтора раза ниже, чем квартира стоила им десять лет назад. Для Веры это странным образом было еще одним аргументом в пользу отъезда. «А через пять лет за нее вообще ничего не дадут!» – говорила она, и Петр Николаевич, к этому времени с отъездом совершенно смирившийся, кивал согласно.

Постепенно все-таки распродавали и раздавали имущество: мебель, большинство книг, посуду и всякую домашнюю мелочь, которая черт знает откуда берется и норовит забить все ящики, полки и углы. Самое необходимое – «на первое время», говорила Вера – сложили в четыре больших чемодана. Непонятно было, как быть с деньгами: Сергей, который теперь называл себя их куратором, ясно дал понять, что ввозить в Советскую Россию валюту не следует, предлагал через посольство обменять на рубли и положить эти рубли на их имя в какую-то загадочную сберкассу, но Петр Николаевич, в кои-то веки, все-таки решил иначе: все равно ехать прощаться с адмиралом, лучше перевести деньги на его счет, пусть лежат, бог его знает, как сложится.

Ольга писала, что добралась и устроилась, что адмирал сильно ослаб, но бодрится и очень ждет. Съездили в Констанц, провели там неделю, не слишком радостную, потому что Николай Карлович, ко всеобщему удивлению, разгневался их решению, пытался отговорить. Вера же была непреклонна, сердилась, один раз даже всплакнула, что было ей совершенно не свойственно.

– Я вам что на свадьбе говорил?! – кричал адмирал. – Я вам велел дождаться, когда комиссаров прогонят, и тогда в Россию ехать!

– Николай Карлович! – всхлипывая, говорила она. – Они же ужасные, эти нацисты, как вы не видите?!

– Твои комиссары еще ужаснее! – пыхтел адмирал, и тут Вера выдала аргумент, заставивший мужчин переглянуться: ход был сильный.

– Ну, там все-таки все ужасы уже в основном в прошлом, там же уже гражданская война кончилась, жизнь, конечно, бедная, но входит в колею, а тут же все еще впереди! Здесь с каждым днем все страшнее, а там с каждым днем будет все лучше…

Прощались с адмиралом коротко. Петр Николаевич обнял отца, тот сердился, отворачивался, чтобы не заметили, что и его проняло. Ольга плакала не скрываясь, обнимала Веру, крестила обоих… Тяжело было.

Вернулись в Мюнхен, поселились в гостинице – квартиру уже продали. К концу марта получили, наконец, все документы. Купили билеты на поезд, на 11 апреля. Стали ждать.

Утром 5 апреля Петр Николаевич открыл мюнхенскую газету и прочитал на первой полосе большими черными буквами: «Коммунистическое восстание в Будапеште!! Ультиматум Блюхера Румынии!!»

– Вера, послушай! – закричал он, чувствуя одновременно ужас и облегчение. – В Будапеште восстание! Советы требуют пропустить войска через Румынию для «помощи нашим сражающимся братьям»!

Два следующих дня газеты писали о массированной переброске советских войск через территорию Румынии к границе Венгрии…

– Петенька, у нас же билеты через Будапешт, – растерялась Вера. – Как же мы поедем?

– Вера, это война! Как ты не понимаешь? – ответствовал Петенька. – Нельзя сейчас никуда ехать.

Да, война.