Король Георг V умер в начале 1935 года совершенно неожиданно[4]. 13 января был здоров и бодр, принимал болгарского царя Бориса, 14-го что-то занемог и в ночь на 15-е скончался. Англия надела траур: король царствовал 25 лет, и каких лет! Он был символом нации во время войны, он подавал пример личной храбрости и преданности делу, он был Король, и его любили. Похороны, на которые приехали монархи, президенты и делегации со всего мира, обещали запомниться надолго.

Советская делегация была очень представительная: когда доходило до серьезной дипломатии, наш ответ Керзону и правдинские карикатуры на Ллойд-Джорджа как-то отходили на второй план. Когда в Кремле получили сообщение о смерти короля, там собрали совещание, на котором Сталин лично инструктировал делегацию: ей предстояло принять участие в церемонии похорон, а затем провести переговоры с английским и французским правительствами и отдельно – с французским Генштабом. Задача была – укрепить отношения с Францией в противовес Германии и заодно разузнать, что удастся, про соотношение сил, про новые военные идеи. Руководителем делегации был назначен Михаил Николаевич Тухачевский.

Проведя неделю в Лондоне, Тухачевский с помощниками стал готовить три документа: свою речь на Седьмом съезде Советов, где он должен был выступать от имени Вооруженных сил, совсекретную докладную записку лично Сталину по результатам поездки, а также покаянную статью в «Правде». Что такого понял, увидел или услышал Михаил Николаевич в Лондоне и Париже, с кем и о чем поговорил, мы, скорее всего, никогда не узнаем – документов никаких не сохранилось, и никто из участников нигде в мемуарах ни словом об это не обмолвился. Но статья, опубликованная 28 января, имела содержание неожиданное. Тухачевский вспоминал события 1920 года и каялся, что ошибочно хотел наступать на Варшаву и неправомерно требовал у Сталина Первую конную армию. А Сталин, мол, совершенно верно и гениально хотел наступать на Львов и армию не дал, и Ворошилов его в этом совершенно верном, гениальном, надо честно сказать, решении поддержал. И именно поэтому все закончилось блистательной победой Красной армии, которую уже тогда, в те далекие годы, вел гений Сталина… и так далее. Говорят, что Сталин, прочитав статью, усмехнулся: «Наконэц-то признал. А ведь пятнадцать лет ерепенился… Ну, пускай еще повоюет».

И речь на Седьмом съезде 30 января – «Мощь Красной Армии непреодолима» – была про то же. Наша партия и в первую очередь товарищ Сталин, который лично руководит развитием нашей военной техники, говорил Михаил Николаевич, выдвинули задачу создания мощной не только по числу, но и по качеству авиации; задачу усиления нашей армии многочисленными танковыми средствами. На танки упирал особенно. О современных средствах ведения войны рассказывал. Упоминал и Гитлера: речь была опубликована в «Правде» и «Красной звезде», но с купюрами, и отдельной брошюрой для высшего комсостава – полностью. В полном варианте был такой, например, пассаж:

«Придя в январе 1933 года к власти, Гитлер заявил, что ему потребуется четыре года для уничтожения кризиса и безработицы в Германии. Как теперь становится ясным, за этим демагогическим планом скрывался другой, гораздо более реальный, четырехлетний план создания гигантских вооруженных сил. Германская военная промышленность практически вступила на путь все прогрессирующей мобилизации. Практическим завершением этой программы является объявление национал-социалистическим правительством закона о всеобщей воинской повинности и о сформировании 36 дивизий мирного времени».

В официальной публикации последней фразы не было.

Нет, не зря ездил Тухачевский на похороны короля Георга, и не зря из Лондона он – один из всей делегации – не поехал назад через Париж поездом, а поплыл на пароходе из Гавра: неторопливое пароходное движение дало ему три драгоценных дня на подготовку. Писал он, как вспоминал спустя много лет один из его адъютантов, трое суток почти не выходя из каюты, делая только краткие перерывы на еду, и то – к обиде капитана ни разу не принял приглашение отобедать в кают-компании, а требовал еду к себе в каюту. Зато и успел все почти закончить еще до приезда в Москву – и речь, и статью, и докладную записку.

Материалы к этой докладной записке ему готовили помощники в Лондоне и Париже: пока начальник ходил по официальным приемам и переговорам, те работали не покладая рук. В первой части докладной, носившей название «Немецкая военная мощь», тщательно анализировались немецкие, французские, английские источники, цитировались Скурейтор, Петен, Людендорф, Неринг, Метш, сам Гитлер, и делался вывод об огромной опасности, которую представляет для Советской страны стремительно крепнущая немецкая военная мощь. Последняя фраза первой части записки гласила: «В настоящее время можно представить себе войну, внезапно начавшуюся прежде неизвестными приемами, включая авиаудары, авиадесанты и танковые прорывы, способными уничтожить первый эшелон военных сил противника, дезорганизовать его мобилизационные планы и разрушить жизненные центры его мощи». Это как бы завершало описание германской военной угрозы, но это же и предваряло вторую, главную часть записки и на фоне этой второй части приобретало новый смысл: если могут они, то должны смочь и мы…

Вторая часть называлась «Стальной удар» и столько раз цитировалась с тех пор в самых разных публикациях, что пересказывать ее здесь подробно нет никакого смысла. Эпиграфом к ней Михаил Николаевич, не забывший еще гимназической латыни, поставил «Fas est et ab hoste doceri[5]», но тут же – на всякий случай – снабдил русским переводом, чтобы не раздражать. Сталин докладную прочитал (экземпляр с его пометками и восклицательными знаками на полях уцелел и хранится в берлинском музее), русскому переводу эпиграфа усмехнулся, но в целом идею неожиданно одобрил. Три недели ушло на переговоры с Тухачевским и другими, на уточнение отдельных моментов, на распределение функций между промышленностью, военными, НКВД – и уже в средине февраля Сталин отдал приказ начинать, и закончить всю подготовку ровно за год.

Десятки историков и сотни журналистов ломали с тех пор головы над загадкой: как мог Сталин поверить в эту утопию? И сходились только в двух пунктах: во-первых, какая же это утопия, когда почти удалось? И во-вторых: значит, отвечало каким-то тайным намерениям тирана, задевало какие-то потаенные струны его злодейской души, ненасытного его властолюбия… Мировое господство все-таки светило, если бы выгорело, кто тут устоит.

Сегодня в Германии и в НР об этом не любят вспоминать, но в ДемРоссии никакого секрета из этого не делают: уже с конца 1920-х СССР начал потихоньку оказывать Германии военную помощь. Да и в НР об этом знали, во всяком случае одна самиздатская рукопись Андрею попадалась, называлась, кажется, «Германский меч ковался в СССР?» – там подробно рассказывалось о тесном военном сотрудничестве немецких и советских специалистов. Речь шла не о поставках военной техники, конечно, а в основном о том, что Советы предоставили Германии, связанной по рукам и ногам условиями Версальского договора, базы для обучения офицеров и обмена профессиональным опытом. Уже в 1931 году проходили дополнительную подготовку в Москве будущие германские военачальники: Модель, Горн, Крузе, Файге, Браухич, Кейтель, Манштейн, Кречмер и другие. В одной из танковых школ, созданных немцами в Совдепии, совершенствовал свое мастерство и герой войны, будущий генерал-полковник Гудериан.

Так вот, это все довольно резко закончилось как раз в тридцать пятом. Одного этого должно было быть достаточно внимательным аналитикам, чтобы насторожиться – но почему-то не насторожились. Попросту сказать, проворонили.

* * *

В конце февраля 1936 года на западной границе СССР начались грандиозные военные маневры. Войска Южно-Украинского округа упражнялись под командованием Блюхера, Северо-Украинского – под командованием Тухачевского, войска Белорусского округа – под командованием Якира, и, наконец, войска Прибалтийского округа – под командованием Уборевича. Руководителем маневров был начальник штаба РККА Егоров. Германская пресса, понукаемая Геббельсом, подняла дружный крик об агрессивных планах красных, но спокойный тон официальных ответов и неофициальных заверений на всех уровнях несколько все-таки бдительность усыпил. Действительно, ну, маневры, ну, крупные – не конец же света.

Оказалось, что почти что конец. Разработанный Тухачевским и одобренный Сталиным план быстро претворялся в жизнь. Под видом маневров в абсолютной тайне провели стремительную мобилизацию, которую разведки европейских держав, и даже абвер, умудрились блистательно прозевать. Уж абвер-то должен был прознать, с его разветвленной сетью разведцентров вдоль всей границы. Правда, создаваться эта сеть начала всего за пару недель до начала войны, когда Канарис приехал в Эстонию для переговоров с руководителем 2-го отдела военной контрразведки эстонского Генштаба, так что эстонский центр, так называемая Группа 6513, успел за эти пару недель начать работу. Но не успел развернуться.

К концу марта 1936-го под ружьем у Советов было 4,5 миллиона солдат. С марта прошлого года вся промышленность работала на массовое производство легких танков, к весне 1936-го доведя их число почти до 96 000. В 1930-м, задолго до «Стального удара», Тухачевский обещал Сталину через шесть лет 130 000 танков. Такого количества даже полная мобилизация всех ресурсов страны дать, конечно, не могла, но и 96 000 – это было тоже очень много. Танки были в большинстве плохие, слабенькие, легкие, жизни им на поле боя предполагалось часа два от силы, но они должны были брать числом. Впрочем, средних и тяжелых танков тоже было довольно много – около 17 000. Эти были посерьезнее, и экипажи у них были лучше обучены.

А в легких танках, как в консервных коробках, сидели по два бойца: один водитель и один стрелок. Вооружены они были легкими сдвоенными скорострельными пушечками – или тяжелыми медленными пулеметами, кому как нравится. Официально называлась – пушка, давала тридцать выстрелов в минуту, стреляла в основном противопехотными. Одна задача была у водителя – давить на газ и гнать вперед. И одна задача у стрелка – давить на гашетку, поливая огнем все впереди, справа и слева, уничтожая все, что движется. Боеприпасов хватало.

Было у Егорова шесть воздушно-десантных дивизий. Задача – стремительный бросок в тыл, захват аэродромов, штабов, складов оружия, горючего, обмундирования и продовольствия, но главное – грузовики, как можно больше грузовиков. По плану с первых дней войны половину пехоты планировалось посадить на эти самые конфискованные грузовики, ибо девиз плана – темп, темп и еще раз темп.

Была у Егорова и штурмовая авиация. Задача – в первые сутки войны уничтожить прицельной бомбежкой все то, что не надеялись захватить – все заводы, аэродромы, мосты…

И вся эта армада, ежедневно пополняясь, ждала только сигнала. Но началось все не с приказа о наступлении, а с дипломатии.

28 марта 1936 года Блюхер через советского посла в Бухаресте неожиданно пригласил на маневры Южно-Украинского округа представительную румынскую делегацию. В число приглашенных входили военный министр и высшие чины армии, члены правительства, депутаты парламента и даже лидер фашистской Железной гвардии пан Кодряну. Согласились приехать все – любопытно же! – тем более что обставлено все было на редкость вежливо: мы тут, мол, устроили учения близко от границы и хотим вам все показать, чтобы у вас не было никаких опасений на этот счет. Немного настораживало только, что румыны оказались единственными приглашенными: больше никаких иностранных наблюдателей на учениях не было. Но и это объясняли тем же: мол, граница-то между СССР и Румынией, зачем еще кого-то звать?

Приехавшую в Каменец-Подольский делегацию встретили торжественно, разместили в Старом городе, над рекой, рядом с Руськой брамой, в специально отремонтированном доме на улице Петропавловской и наутро повезли смотреть войска. То, что увидели румыны, повергло их в шок. Мимо трибун командного пункта бесконечными рядами шли и шли боевые танки, ехала пехота на грузовиках, шли полки, над полем темными тучами летели самолеты… Такого количества войск гости не видели никогда…

Насладившись зрелищем, румыны запросились было домой, но получили в ответ исключительно вежливую просьбу погостить подольше и посмотреть завтра не просто войска, а учения. И вообще, зачем спешить? Такие учения устраиваются редко, неужели не любопытно? Просьбу погостить подкрепили почетным эскортом из трех десятков молчаливых автоматчиков. Пришлось приглашение принять.

А 4 апреля стало понятно, зачем нужно было продлить посещение. Утром телеграф принес сообщение о коммунистическом восстании в Будапеште, и за завтраком только о том и говорили. В 10 утра Блюхер пригласил всю румынскую делегацию в штаб округа и от имени Сталина попросил у дружественного соседа помощи. Разговор шел по-немецки. Румыны должны были связаться со своим правительством и добиться разрешения для Красной армии пройти через румынскую территорию по железной дороге Жмеринка – Бакэу и далее своим ходом по шоссе через Карпаты до городов Орадя и Салонта. Кроме того, Сталин просил выделить территорию в районе города Орадя на границе с Венгрией для создания склада горючего, развертывания тыловых госпиталей и размещения резервов.

– Это невозможно! – сказал военный министр. – Вы просите нас допустить создание советской военной базы на территории нашей страны!

– Господа, – сказал Блюхер, – вы же понимаете, что Красная армия должна выполнить свой долг и помочь нашим венгерским братьям. Эти несколько сот километров Красная армия преодолеет в любом случае: мы готовы к разным вариантам. Зачем нам проливать невинную кровь наших румынских братьев?

Румыны попросили доступ к телеграфному аппарату и час на размышление. Через сорок минут разрешение на проход войск через территорию Румынии было получено. Через час первые сигналы о готовящемся движении войск получили одновременно разведки Германии, Англии и Франции, но прошли минимум сутки, прежде чем ошеломленные разведчики отважились сообщить эту новость своим правительствам, да и то – сильно преуменьшая размеры двинувшейся армии. Ну, невмоготу им было признать, что проворонили концентрацию этакой армады на границе…

Уже днем 4 апреля началась массированная переброска войск к венгерской границе. Войска Южно-Украинского округа в строгом порядке снялись с места и уже через неделю заняли новые позиции. Стремительно возникали временные аэродромы, завозилось горючее, боеприпасы, провиант. Передовые танковые и пехотные части перешли границу с Венгрией и двинулись к Будапешту, практически не встречая сопротивления, – настолько все это было неожиданно. За танками и пехотой ехали отряды НКВД, которые раздавали крестьянам отпечатанные на венгерском листовки о совершившейся народной революции, о национализации и передаче крестьянам всей земли, об отмене навсегда всех налогов и податей, о всеобщей вечной свободе и всеобщей амнистии… В НКВД умели писать такие листовки. Одновременно наряды НКВД, руководствуясь какими-то загадочными списками, производили аресты, иногда отдельных людей, но чаще брали целыми семьями. В считанные дни в восточной Венгрии правительство Кальмана Дараньи потеряло поддержку населения, вместо него как из-под земли возникло новое коммунистическое правительство, объявившее социализм, Венгерскую Советскую Республику и вечную дружбу с СССР.

Еще несколько дней – и та же участь постигла западные районы Венгрии. Жесткие приказы Блюхера свели к минимуму контакты красноармейцев с населением и почти полностью исключили мародерство, поэтому в первые недели у населения оккупированной страны еще оставались какие-то иллюзии. Но затем НКВД взялся за дело всерьез, и популярность нового правительства быстро начала падать. Впрочем, к этому времени все войска, участвовавшие в маневрах на румынской границе, и далеко не только они, были уже сконцентрированы в наспех поставленных лагерях к югу от озера Нойзидлер, вокруг города Шопрон и в самом городе. Напуганное население начало уходить на восток и север, через границу с Чехословакией. Из СССР через румынские базы прибывали все новые войска, и к концу мая все было готово.