Я спала. Несколько суток я не выходила из дома. Может быть, и недель. Ко мне пытался прорваться Крылов пару раз, но всё время я выставляла его за порог. Саша не объявлялся, будто бы всё так и должно быть. Хотя, чего я могла ожидать? Действий или поступков, а не пустых слов. Руденко выбрал путь наименьшего сопротивления, он не захотел узнать правду или хотя бы дать нам шанс – Саша сделал так, как удобно ему. Снова. Мне осталось лишь смириться с этим и жить дальше. Ни Руденко первый меня предал, ни он последний. Так бывает, это жизнь, и в ней случается всякое. За пять сотен лет я уже привыкла к таким передрягам, но вот где-то внутри души ещё болело и свербело. Я бессмысленно шаталась по своей квартире, ничего не ела, а только смотрела в потолок. Мыслей было мало, голову кружили только воспоминания. Силы что-либо делать отсутствовали. Голова стала грязная, ногти отросли, про синяки и ссадины на теле я вообще молчу. На улице ударила какая-то небывалая жара, а отопление ещё даже не планировали выключать. Было неприятно, душно, запах пиццы не выветривался из кухни. Мне это не нравилось, но и делать ничего с этим не хотелось. Представляете, состояние апатии настолько окутало меня, что я даже решила посмотреть сериал с Кусакиным. Самое страшное – он мне даже понравился. Во время просмотра очередной серии по квартире разнёсся звук дверного звонка. Я резко вскочила с кровати с непоколебимым чувством уверенности, что там, за порогом, стоит мой Саша. С долгими извинениями, большим букетом алых роз, приглашением на ужин в мой любимый ресторан на Фонтанке и с путёвками на море в совместный отпуск. Прислушавшись к голосу за стенкой, я поняла, что он женский. Внутри меня опять окутала беспросветная грусть, и я откинулась на кровать. Звонки не прекращались. Я не шелохнулась. Некто за стенкой позвонил вновь. Я перевернулась на другой бок. Незнакомка начала долбить кулаками в дверь и что-то кричать. Я сделала звук на телевизоре громче.

– Даш, сколько можно, – прозвучал бодрый голос Емели у меня над ухом. – Я звоню, звоню, ты ни в какую.

– Когда дверь не открывают, это значит, что гостям не рады, – пробурчала я и, чтобы не слышать нравоучений сестры, заползла под одеяло с головой.

– Надо подниматься, Яга всех собирает, – ответила Сазонова и, щелкнув пальцами, распахнула шторы в спальне. В тоже мгновение все мои крошки, пустые бутылки из-под газировки и разбросанная одежда испарились. Кажется, в комнате стало легче дышать.

– Ещё раз спасать мир я не вывезу, – сказала я, прячась в своём укрытие. Долго моё счастье не продлилось, и Емельяна, резко сдёрнув одеяло, схватила меня за ноги. – Отстань, мне и дома хорошо.

– Там обещали устроить пир на весь мир, ты должна быть с нами, – проговорила сестра, но, не получив от меня ответную реакцию, силой потащила в ванную комнату.

– Может, как-то без меня? – риторически спросила я, когда Сазонова плеснула мне в лицо ледяной воды. – Холодно же!

– Зато проснёшься! – весело ответила Емеля и, взмахнув в воздухе рукой, заставила меня сесть в ванную. Струи воды сбегали вниз, обволакивая моё тело, пытаясь смыть и боль, и пот, и кровь, и слёзы. Я, лишь уставившись в зазор между плитками, сидела не двигаясь. Надо будет ремонт сделать, а то староват уже. Хотя в соревнованиях по возрасту я бы выиграла его с необычайным отрывом. Старая, чёрствая и никому не нужная старуха. Разве что, сохранилась отлично, поэтому слово «дряхлая» ко мне не подойдёт, а все остальные прилагательные, означающие одиночество и почтенный возраст, – это всё ко мне. Ведьма, проще говоря. Их же всегда в сказках представляют отшельницами, которых все боятся, и живут они в домике, таком же древнем, как и они сами.

– Всё, Даша, пора приводить себя в адекватное состояние, – выдернула меня из мыслей Емеля, вытирая мою голову махровым полотенцем. Я смотрю на её руки. Кажется, она отрастила и покрасила ногти в приятный розовый оттенок. Перевожу взгляд на её лицо, на котором появился здоровый румянец, и глаза, казалось, начали сиять ярче. Вместо привычного худи на Емельяне были надеты шифоновая блузка и чёрная атласная юбка. Впервые в этом веке я видела её такой живой и настоящей. Она начала отпускать свою трагедию, которая, будто бы железные оковы в сырой темнице, заставляла сидеть Емелю на месте. Сейчас же ей дорогу осветил яркий солнечный свет, и моя маленькая девочка смогла сделать шаг навстречу прежней себе.

– Давай хотя бы без макияжа, – жалобно произнесла я, увидев в руках сестры косметичку. Сазонова лишь хитро улыбнулась и, достав пару кисточек, начала колдовать над моим лицом. Сейчас я как никогда раньше видела в ней своё отражение. Когда-то давно я так же вытаскивала её за ноги с панцирной кровати, тащила в чугунную ванную, пыталась привести её лицо в порядок контрабандной косметикой, чтобы хоть чуть-чуть вселить жизнь в её израненную душу. Теперь мы поменялись местами, и сейчас уже Емеля накручивает мне волосы на плойку, а не я ей на бигуди. Почему-то Сазонова сегодня решила прийти ко мне, за уши вытащить меня со дна, хотя она сама только недавно оттуда вернулась. Я Емелю знаю, ей сегодня двигало ни сострадание, ни чувство ответственности, ни благодарность, а чистая любовь. Если бы она не любила бы меня искренне, то никогда в жизни не стала бы помогать мне, перерывать весь мой гардероб в поисках цветной одежды и, отчаявшись, не побежала бы до магазина за новым платьем: нежно-голубым с пышной юбкой. Да Емеля бы пальцем о палец бы не ударила, если бы её просто послала бы сюда Ягиня. Она скорее послала бы саму Ягу, причём не ко мне, а куда подальше. Емельяне было на меня не всё равно, и я наконец-то смогла почувствовать от неё то, что было недоступно мне долгие годы: чистую сестринскую любовь. Она другая и познаётся только через слёзы, в тихую съеденные шоколадки, бой подушками, пока родители спят, ссоры и расстояние. Только пройдя все эти круги, вы сможете обрести эту иную любовь. Вместе.

– Ну вот, теперь на человека похожа, – усмехнулась Емельяна, осматривая свою работу с ног до головы.

– До этого было неплохо, – прошептала я, поправляя юбку платья. – Может быть, всё-таки чёрное.

– Никакого чёрного сегодня! – командным голосом сказала Емельяна и, вытащив из пакета голубенькие каблуки, протянула их мне.

– Ты меня доконаешь, – устало вздохнула я, надевая шпильки на ноги. – Ты видела лужи на улицах?

– Это мелочи жизни, – отмахнулась Сазонова, расправляя мои локоны по плечам. – Всё, теперь от женихов отбоя не будет.

– Нет уж, я для себя пожить хочу ближайшие лет сто, – ответила я и постаралась улыбнуться. Устало, истощённо, но зато искренне. Я тоже постараюсь ожить заново, найти себя и двигаться дальше. Возможно, уйду из полиции, открою свой приют для собак и займусь лыжами, а то мне до шестисот лет рукой подать, а я так и не стала чемпионкой мира, надо исправляться.

Вяземской, в отличие от меня, курс по жизни менять не надо. Через пару лет на олимпиаду поедет, золото возьмёт и с нашим флагом на пьедестале будет стоять, потом ещё в Бауманку поступит, а то как же такие мозги могут пропасть. Лёня же, в свою очередь, останется Лёней. Закончит академию, поступит на магическо-юридический, откроет свою галерею искусств и непременно поженится с Юлькой. Но это всё будет потом, в будущем. Сейчас, пока седина не украсила их красивые головы, а спину не начало ломить во время дождя, они могут позволить себе просто быть детьми и проживать свою беззаботную юность.

Сегодняшним утром Вяземская буквально порхала по дому, пытаясь собрать с собой все нужные вещи. Дело в том, что Юля с Варей наконец-то смогли спланировать долгожданный выезд на турбазу длиной во все весенние каникулы. Поэтому и в доме Ховроши, и у Вяземской стоял настоящий бардак. Бедный Бакс только успевал отбегать в сторону от разлетающихся вещей, которые периодически падали ему на голову.

– Как ты думаешь, зимнюю куртку брать? – спросила Юля, крепко прижав телефон плечом к уху.

– Унты ещё скажи, – усмехнулась Ховроша, пока Вяземская откинула свой тёплый пуховик в сторону. – Я, кстати, сказала Юре, они должны будут взять шампуры и всё для шашлыка.

– Хоть какая-то польза от них, – вздохнула Юля и, наткнувшись взглядом на кипятильник, осознала, что его нужно тоже как-то запихнуть. – Варя, ты сколько сумок берёшь?

– Три, конечно же. Не мне же их нести, а Романову, – произнесла Ховроша как само собой разумеющееся, заставив Вяземскую спокойно выдохнуть. От второй поклажи её Лёнька точно не сломается.

– Слушай, как же хорошо, что мы наконец-то поедем отдохнуть все вместе, – проговорила Юля и устало села на кровать, перебирая в голове, куда делась её вторая спортивная сумка.

– Ещё бы, мы столько этого ждали, – весело проговорила Ховроша, но голос её тут же стал серьёзным. – Если вы с Красавцевым опять куда-то сбежите, как с дискотеки, то я вас обоих медведям скормлю.

– Это так мило с твоей стороны, – усмехнулась Вяземская и, встав с ногами на кровать, взглянула на антресоли шкафа, где покорно лежала большая сумка. – Я обещаю, что мы никуда не сбежим.

– Смотри мне, а то я, – начала говорить Варя, но осеклась. По звуку разбитого стекла на том конце провода можно было предположить, что квартира Ховроши осталась без фарфоровой вазы. – Юля, я тебе, походу, позже перезвоню. Я из родительского сервиза кружку разбила случайно.

– Давай, если мама тебя сама медведям не скормит, – ответила Юлиана и, весело засмеявшись, сбросила трубку. Спустившись с кровати, Вяземская встала рядом со шкафом и попыталась допрыгнуть до верхней полки, но все её попытки были безуспешны.

– Помочь? – раздался голос отца, появившегося на пороге комнаты. Юля лишь слегка кивнула, и Максим Алексеевич, подойдя к шкафу, одним движением снял сумку.

– Спасибо, – ответила Юлиана и вновь принялась разбираться в своих вещах.

– Анжелика говорила, что вы с Пашей поедете на турбазу, – проговорил отец и сел на край кровати, нервно потирая руки. Волнуется. Каждый раз начиная разговор с собственной дочерью, Максим не знал, чем он может закончиться, поэтому старался их априори избегать.

– Да, мы всей компанией уезжаем, – поправила папу Вяземская, укладывая несколько свитеров на дно сумки. – А где сама Анжелка? Не слышу её визжаний с утра.

– Уехала с подругами в спа, – отмахнулся Максим Алексеевич, уже не обращая внимания на едкие комментарии в адрес жены. – Ты сегодня опять вернулась домой ночью?

– Отмазка «была у Ховроши» тебе не подойдёт? – спросила Юля, вопросительно вскинув бровь.

– Мне нужна правда, Юль. Я твой отец и хочу знать, чем ты живёшь, – серьёзно произнёс мужчина, внимательно оглядев свою дочь. Она выросла, и очень быстро, а он совсем не знает её. Отец лишь поверхностно был в курсе её интересов и круга общения, но о том, где у неё болит и насколько ей нужна была помощь все эти годы, он просто не догадывался. А всё из-за молчания. Сидя за ужином, летя в самолёте, стоя на торжественном приёме, они никогда не говорили искренне, а только орали. Этот крик, будто бы монстр, посилился в их доме и подрастал с каждым днём, окутывая собой всё вокруг. Он пожирал их изнутри, заставлял их всё больше и больше отдалиться друг от друга, а в конце концов крик победил, вытеснив всю прежнюю любовь, царящую здесь. И свет домашнего очага погас, а вместе с ним и семья, как упавшая ваза, пошла трещинами.

– Вчера вечером мы ходили вместе с родителями Лёни в театр, а потом я осталась ночевать у них, – ответила Вяземская, пытаясь втиснуть огромную аптечку.

– А почему я с Лёней незнаком, раз у тебя такие хорошие отношения с его семьёй? – возмутился Максим Алексеевич и, взяв ящичек с лекарствами, удобно положил его в поклажу.

– Потому что они интересуются жизнью своего ребёнка, а ты нет, – усмехнулась Вяземская, так быстро застегнув молнию на сумке, что аж чуть не прищемив отцу пальцы.

– Я всегда интересуюсь твоей жизнью, – ответил мужчина, поправив на перегородке носа очки.

– Интересоваться – это не значит спрашивать только про то, что важно тебе, но и про дорогое мне, – устало вздохнув, произнесла Юля и посмотрела на отца. Выражение его лица выражало полное негодование, и бегущей строкой сверху было написано: «Я знаю про тебя всё, за кого ты меня принимаешь?». – Хорошо, какие мои любимые цветы? А как я люблю проводить свободное время? В каком городе я хочу учиться?

– Хорошо, чего-то я могу не знать, – согласно кивнул Максим Алексеевич, признав собственное поражение. – Но я же хочу это исправлять, поменять наши отношения в лучшую сторону.

– Тебе не кажется, что слишком много было упущено? – спросила Вяземская, подняв глаза на отца. В её взгляде была искренняя надежда, ей больше всего хотелось верить в правдивость слов папы, чтобы он действительно сам желал починить их семью, пока она не распалась окончательно.

– Стоит хотя бы попробовать, – произнёс Максим и неожиданно обнял дочь. Так крепко, будто бы боялся, что Юля растворится в воздухе, нежно поглаживая её по волосам, пытаясь вместить в эти объятия всю свою заботу. – Давай сегодня вместе поужинаем, время проведём.

– Да, думаю, можно, – согласно ответила Вяземская, уткнувшись в плечо отца и вдыхая его родной запах, знакомый с детства. От этого ей было тепло и спокойно, словно те трещины в жизни их семьи начали понемногу склеиваться. Идиллию прервал раздавшийся с первого этажа звонок в дверь. – Пошли вниз.

– Идём, – кивнул Максим Алексеевич и, последовав за сбежавшей за долю секунды Юлей, прошёл в коридор. Вяземская быстро открыла щеколду, впустив внутрь белобрысое чудо.

– Пап, знакомься, – начала говорить Вяземская, отряхнув с рубашки Красавцева невидимые пылинки.

– Здрасьте, я Лёня, – сказал парень и протянул правую руку. Отец внимательно оглядел Красавцева, будто бы считывая всю его прошлую жизнь.

– Максим Алексеевич, – ответил мужчина, пожав ладонь блондина. – Тебе в рубашке одной по улице не холодно, Лёня?

– Да я закалился просто, – произнёс Красавцев, кашлянув. Не говорить же отцу Юли, мол, он только что телепортировался из Петербурга, где на улице стоит небывалая жара.

– Папа, я побегу, вечером буду, – протараторила Вяземская, надевая кроссовки и накидывая куртку на плечи.

– Можете вместе приходить на ужин, – сказал Максим Алексеевич, задумчиво почесав затылок. Юлиана на мгновенье застыла, удивлённо посмотрев на отца. То ли его подменили, то ли он и правда хотел наладить отношения, но всё это определённо нравилось Вяземской и согревало сердце.

– Спасибо за приглашение, мы обязательно придём, – благодарно ответил Лёня, открывая входную дверь. – До свидания!

– Пока, пап, – произнесла Юля, и в этом простом слове «пап» для неё скрывалось нечто большее: всё её детство, трепетные воспоминания и счастливые моменты. И просто проговорив вслух обращение «папа», Юлиана будто бы подала невидимую нитку в руки отца, которая когда-то давно порвалась между ними.

– Пока, дочь, – в том же тоне и тембре голоса, сказал отец, принимая в руки кончик этой нити, зажимая его как можно крепче. Лишь бы больше не упустить. В этом мы с Максимом Алексеевичем были похожи чрезвычайно. Я тоже сейчас с небывалым трепетом старалась сохранить вновь строящийся мир своей семьи. Теперь я снова смогла увидеть своё продолжение в сестре, а отец – в родной дочери. Сейчас самой главной задачей было только сохранить это чувство и не дать этому очагу затухнуть ни за что на свете, потому что дороже семьи нет ничего, уж поверьте моему опыту.

В нашей коммуналке стоял запах свежей выпечки, курочки, только-только вытащенной из духовки, старенькой мебели и дерева. Всё это было для меня родным, хоть я здесь никогда не жила, но дух настоящей ленинградской коммунальной квартирки из меня даже веником не выгонишь. Наверное, потому, что здесь живут не только мои воспоминания, но и самые близкие существа. Пускай они иногда ворчливые и крикливые, со своими тараканами и скелетами в шкафу, зато роднее их у меня нет никого. Вот скажите мне, кто, кроме Яги, будет выдёргивать меня из кровати в любое время дня и ночи? А кто, если не Колобок с Вербиным будут смешить меня своими историями? В конце концов, куда я без вечных препирательств Водяного и Пиковой Дамы? Никуда. Нечисть должна держаться вместе, сообща, поэтому и был создан наш Союз, иначе нас бы всех поодиночке отловили да зажарили бы. А так мы под защитой друг друга и даже как-то дышать легче становится.

Для меня каждый из собравшихся сегодня в квартире существ – это часть команды. И я горой готова встать за них, если это потребуется, но и с уверенностью могу заявить, что все они сделают точно так же по отношению ко мне. По крайней мере, с голода мне точно не дадут помереть. Сегодня в нашей просторной гостиной, где совсем недавно кипела работа, был накрыт пир на весь мир. Конечно, в хорошие годы до революции наши празднества были больше, столы выкатывали на всю деревню, а сейчас мы ограничены нашей коммуналкой, но от этого посиделки стали только более уютными. Моя относительная юность, когда морщины на лице не особо выдавали мой возраст, пришлась на годы советского союза. Поэтому для меня праздники в обычной квартире с коврами на стенах обладают особой атмосферой. Сидя здесь, мне кажется, что я оказываюсь в тех годах, на дне рождении у своей одногруппницы, на голове у меня кудряшки с начёсом, из кассетника играет песня о группе крови на рукаве, и по телу разливается приятное тепло. Жизнь тогда не бежала, а приятно тянулась. Сейчас я будто бы вернулась в то время, и даже вкус оливье да сельди под шубой был такой же, как раньше.

На самом деле сейчас мне дышать куда легче, чем вчера, голова разгрузилась хотя бы из-за того, что вся история с Денисом закончилась. Хайдена заключили под стражу, и теперь он без всяких скидок будет сидеть в темнице до скончания его веков. Вам, людишки, преподнесли всё это частично правдиво. Журналисты только слегка приврали, обозвав «Магическую зону заключения нежелательных элементов» суровым Магаданом, а преступнику Хайлову приписали возраст тридцати пяти лет вместо положенных столетий. Не пугать же вас нечистью, а то вы обычно на нас плохо реагируете.

После заключения Дениса под стражу, Кусакин дал большое интервью о произошедшем массовом гипнозе в Петергофе и о том, как он сам героически сражался с Хайловым, но силы были их неравны.

У судьбы парамонь не было такой сильной огласки, их просто отправили в соседние камеры с Хайденом. Но только одному, самому хитрому и скользкому, коту удалось смыться. Конечно же, это был Артемон, только его блохастой морде было под силу скрыться от ВОБРа.

Сише сбежать не удалось, в темницу было всем сажать девочку жалко, поэтому просто решили ей обрезать память и подменить воспоминания. Теперь Шишкова живёт в небольшом и холодном городке Юность где-то за Уралом, знать не знает ничего про магию и свои способности, а тем более про Красавцева.

Вот не был бы Лёня таким красивым, может, не пришлось бы с Хайденом всю эту заварушку разгребать. А сейчас по его милости столько бумажной волокиты будет – мама не горюй! Мне и в отделе надо рапорты написать, и тут отчёты заполнить, да я из всех документов месяца через два только выползу. Хайден – не существо, а сволочь самая настоящая: его рядом нет, а проблемы всё равно создаёт. Устала я и только сейчас, сидя за этим торжеством, всё-таки могу немного отдохнуть.

– Попробуйте этот пирог, он по новому рецепту сделан, – проговорила одна из русалок, по иронии судьбы протягивая противень Колобку.

– Не куксись ты, как хлеб на простокваше, – пихнул в бок друга Вербин, заметив не особо радостное выражение лица Круглого.

– Ты лучше мой безглютеновый салат попробуй из сельдерея и шпината, очень полезно, – ответил Колобок Иванович, подсунув под нос Антипа зелёное нечто.

– Я от деликатесов откажусь, ещё от Дашкиной кулинарии в себя не пришёл, – сказал чертильник, на что я ударила его под столом ногой. – Ну я что, неправ?

– Отлично Дарья готовит, – вступился за меня Водяной, накладывающий себе уже пятую порцию холодца. – Намного лучше, чем кое-кто, умеющий только кофе свой варить.

– Ты помолчи, тунец пресноводный, – тут же отозвалась Пиковая Дама, которая, по-видимому, за все эти дни не прекращала поколачивать по голове и без того лысеющего мужчину.

– Если они когда-то перестанут ругаться, то я больше не буду верить в любовь, – проговорил Тихомиров в полголоса, чтобы услышали это только его друзья, но получилось это у него слишком громко. Через пару секунд по его лбу прилетели сразу две ложки и от Царя Морского, и от Владычицы Карт. – Больно же!

– Ты с ними лучше вообще не общайся – токсичностью заразят быстро, – сказала Емельяна в адрес Жени и незаметно кивнула головой в сторону бушующих Дамы и Водяного. Тихомиров в ответ лишь рассмеялся и принялся что-то увлечённо рассказывать Кудрявицкому. На удивление, он тоже сегодня был здесь и сидел наравне с Нечистью.

– Емеля, – окликнула сестру я, на что она быстро подошла ко мне. – А Пашу Яга позвала? Сама?

– Я тебе скажу больше, он уже несколько дней здесь тусуется, он тут целую комнату обустроил своими компьютерами, и Виевна даже работу ему предложила, – ответила Сазонова, а я только удивлённо вскинула брови.

– Человеку? Ягиня? Работу? – спросила я, внимательно оглядев Пашу со стороны. Он обычный парень из богатой семьи, но я даже не представляю, какими мозгами он должен обладать, чтобы так покорить Ягу. Она многих из нас-то в Союз просто из-за происхождения взяла с закрытыми глазами, а не за какие-то особые достижения, а тут – мальчишку. Значит, он совсем непростой Паша из Желтогорска, что-то в нём есть, какой-то понятный только Ягине талант.

– Я сама удивилась, – сказала Емеля, сев рядом с Антипом. Вербин, заприметив это, быстро положил в пустую тарелку Сазоновой добротный кусок пирога. – Мне куда столько, Вербин?

– Ты ешь давай, а то тебя скоро ветром сдует, – ответил чертильник, накладывая Емеле жареную курицу. – И не смотри так на меня.

– Я молчу, – произнесла сестра и, окинув взглядом гору еды, грустно вздохнула. Кажется, у Вербина инстинкт спасателя не выключался с тех пор, как я принесла ему измученное тело Емели с пожара на Дворцовой. Наверное, Антип видел в ней себя и его раны, будто в зеркале, отражались на её душе. У них было одно горе на двоих: оба потеряли любимых людей, и, встретившись такими побитыми на извилистых дорогах судьбы, они, возможно, смогут заживить шрамы друг друга.

– Даша, там к тебе пришли, – позвал меня Олег Красавцев, выходящий из коридора. Я быстро подорвалась с места и побежала в сторону входной двери. Лишь бы там стоял Руденко, который принёс маленький букетик ромашек и какое-нибудь вкусное татарское блюдо. А ещё он бы сказал мне простое: «Я тебя люблю, и мне больше ничего не надо».

– Добрый вечер, – проговорил Крылов, поправив воротник своего пиджака. Ни Саши, ни признания в чистой и искренней любви тут не предвиделось. Антон ошеломлённо разглядывал моё голубое платьице и такой непривычный для меня внешний вид. – Ты выглядишь просто потрясающе!

– Антон, никакие протоколы по делу Хайлова я подписывать сейчас не буду, приходи в рабочее время, – ответила я и уже хотела захлопнуть перед носом берендея дверь, но он придержал её рукой. – Что тебе надо?

– Я решил продвинуть в Совете Светлых проект о том, чтобы дать Тёмным больше прав и добиться мира между нашими ведомствами, – сказал Крылов и протянул мне в руки небольшую бархатную папку. – Вот первые подписанные указы. Я постараюсь сделать всё что в моих силах для вашего блага.

– Ты серьёзно? – спросила я, удивлённо разглядывая жёлтые листы бумаги, заверенные подписью Василисы Премудрой. Здесь, на этой паре страниц, было счастье лично для меня хотя бы в том, что все старания не являются ненапрасными. И если сильно чего-то захотеть, то можно даже снова стать частью той большой семьи, которая когда-то развалилась из-за чужих для неё людей. Мы – единый народ, который должен держаться друг за друга, и несмотря на временные разделения, всё равно становится одним целым. Потому что только мы вместе, сообща, представляем ценность. Поодиночке нас проще уничтожить, но когда мы вместе – мы сила.

– Да, я бы очень хотел, чтобы разногласия между нами сошли на нет, – проговорил Крылов и протянул мне руку. – Надеюсь, теперь ты веришь мне.

– Теперь верю, Антон. Это на самом деле очень важно для меня, – ответила я, пока Крылов осторожно взял мою ладонь в свою и поднёс её к губам, поцеловал кисть. – Если хочешь, то можешь посидеть с нами, у нас там застолье.

– Спасибо за приглашение, но, боюсь, остальные примут меня не так радушно, как ты, – усмехнулся парень и вытащил из кармана небольшой конвертик. – А это лично тебе.

– Взятку мне предлагаешь? Мне тебе нечего предложить взамен, – сказала я, всё-таки принимая в руки презент.

– Подарок ты от меня всё равно не возьмёшь, так что, считай, это компенсацией за моральный и физический ущерб, – ответил Антон, пока я, аккуратно раскрыв конверт, достала из него две плотные картонки. Это были путёвки в мой любимый санаторий в Алуште, о котором я так сильно мечтала всё это время. – Откуда ты узнал?

Мой вопрос остался без ответа. Крылов испарился с такой же скоростью, как и появился здесь. Сколько Антона знаю – такого я не припомню. Похоже, все могут меняться и в лучшую сторону. Пускай не сразу, но спустя время, даже такие существа, как я, признают свои ошибки и стараются построить заново сожжённые мосты. Каждому нужно давать второй шанс, если вы действительно понимаете, что этот кто-то готов перешагивать через себя навстречу к вам.

– Красавец! – вскрикнула Вяземская, как только я зашла в гостиную. Оказывается, наш Лёня уже успел напортачить за время, пока меня не было: открыв лимонад, парень вылил добрую часть содержимого на Юлю. Случайно или специально, история, конечно, умалчивает.

– Ты сама напросилась, – отозвался Красавцев, громко рассмеявшись из-за хмурого выражения лица Юли и её промокшей насквозь толстовки.

– Сейчас получишь, – грозно произнесла Юлиана и, резко открутив крышку второй бутылки, вылила всё содержимое на голову Лёни.

– Нечестно так, – весело сказал Красавцев, пытаясь отбиться от воинственной Юльки всеми сподручными способами.

– Так, вы успокойтесь оба, – скомандовала Яга, неожиданно появившаяся за их спинами. Ягиня, щёлкнув пальцами, заставила испариться остатки лимонада с их тел и одежды. – Всё, теперь сели спокойно.

– Ягиня, ну что же вы так с детьми, пусть порезвятся, – грустно проговорил Горыныч, с интересом наблюдая за баталией Лёни и Юли.

– Ты сядь с нами посиди, а то всех собрала, сама работаешь, – сказала Пиковая Дама, пытаясь призвать Ягу к общему празднеству.

– Видела, сколько мне там отчётов заполнять из-за этого Хайдена? Мне не до пиров тут, – серьёзно ответила Ягиня Виевна, показав папку документов в своих руках.

– Постоянно пахать нельзя. У нас даже загруженная Даша от службы отвлеклась, – перебил женщину Антип, кивнув головой в мою сторону.

– А я Дашу сейчас тоже работать позову, – произнесла Яга и жестом указала мне встать со стула, а Емеля рассмеялась над моей участью. – Ты тоже вставай, Емельна. С нами пойдёшь.

– Покой мне только снится, – устало вздохнула Сазонова и вместе со мной поплелась к выходу из гостиной. Позади нас остались звон бокалов, весёлый смех и дух праздника, а впереди поджидал лишь гремучий да суровый непочатый край работы. Как всегда – ничего нового.

– Проходите, – проговорила Ягиня, пропуская нас в свой кабинет. Мы с Емелей сели на бархатные зелёные стулья напротив шикарного кожаного кресла Яги. – Чай, кофе, Женьшень не предлагать?

– Слишком много доброты с твоей стороны, – усмехнулась я, постучав ногтями по дубовому столу. – Тебе что-то нужно от нас?

– На самом деле да, – честно призналась Ягиня и, поставив свой подбородок на кулак, пристально посмотрела на нас двоих. – Я хотела бы попросить прощение.

– Что-то новенькое, – весело произнесла Емельяна, даже придвинувшись на стуле поближе.

– Я эти слова из её уст слышу впервые за лет пятьсот, – усмехнулась я, повторив действие своей сестры.

– Не паясничайте, – пригрозила нам пальцем Яга и, тяжело вздохнув, опустила глаза вниз. – Я была не права ни по отношению к тебе, Емеля, ни к тебе, Даша. За последние время я наговорила вам много всего.

– А ещё поверила в то, что я предательница, – дополнила Емеля, закинув ногу на ногу.

– А на меня свесила все косяки работы Союза, – продолжила за сестрой я, поймав на себе строгий взгляд Ягини, который тут же смягчился. Она никогда не была мягкой, особенно она ужесточилась, когда создала Союз, и особо насчёт того, кто что чувствует, она не беспокоилась от слова совсем. Сегодня же в ней что-то поменялось, будто бы толстая ледяная корочка, много лет сковывающая её сердце, начала потихоньку трескаться.

– Я признаю, что уже много лет я поступала неправильно и смогла потерять всё то, что когда-то нас связывало, – сказала Яга, нервно потерев запястье. Головой она понимала, что вернуться в прошлое нельзя и исправить ошибки не получится, но в глубине души таилась надежда на лучшее. – Помните, Хайден подсунул Колобку записку, на которой каждый видел своё заветное желание?

– Помню, – кивнула я, вспоминая тот вечер в кухне, когда мы с ужасом брали эту бумажку в руки. – У тебя было что-то вроде про власть над всем Волшебным миром.

– Тогда я соврала. Там было написано: «Я верну тебе твою семью такой, какая она была раньше», – грустно прошептала Ягиня, опустив глаза вниз. – И я на самом деле бы безумно хотела отмотать время назад, в то время, когда мы жили вместе и всё было хорошо.

– Мам, ну ты истеричка, конечно, но как скажешь иногда, так до слёз проберёт, – ухмыльнулась Емеля, вытирая с глаз небольшие слезинки. А теперь пришло время знакомиться. Перед вами всё это время была не просто самая главная ведьма Тёмных сил Петербурга, но и по совместительству наша мама. Отношения у нас с ней испортились с начала основания Союза, и восстановить Ягиня их не рвалась, но сейчас, когда она ощутила на себе скоротечность времени и пережила «конец света», внутри неё перемкнуло. Осознание того, что у Яги под боком сидят не просто покорные слуги, но и по совместительству дочери, нагнало её как-то поздновато.

– Я понимаю, что первая разрушила нашу семью, когда поставила карьеру выше каждой из вас, но мы можем попробовать заново, – произнесла Ягиня и подняла на нас глаза, полные искренности. Некогда живущая глубоко внутри женщины надежда начала разрастаться по её телу, окутывая всё пространство.

– Не знаю, как ты хочешь починить то, что ты задвинула на дальние антресоли своей жизни, – устало начала говорить я, прикрыв глаза рукой. – Но если ты хочешь, то противиться мы не будем.

– Как минимум нам будет интересно на это посмотреть, – засмеялась Емеля, на что Яга слегка улыбнулась и ударила дочь по голове пером для письма. – На рукоприкладства мы недоговаривались.

– Это в профилактических целях, – ответила Ягиня Виевна и, встав со своего кресла, подошла ближе к нам.

– Мы можем идти? – нетерпеливо спросила я, постукивая каблучком по полу. Емельяна пихнула меня локтем в бок и, взяв за рукав платья, заставила встать на ноги.

– Я постараюсь меняться ради вас, – сказала Яга и, степенно поднявшись, подошла к нам. Мать неловко обняла нас за плечи, а Емеля тут же ринулась в объятья в ответ, крепко прижавшись к Ягине. Я удивлённо вскинула брови, посмотрев на действия своей сестры. Хотя чего тут удивляться, Емелька – младшая, ей всегда не хватало внимания родителей, и она искала поддержку во мне. Сейчас, когда Яга снова была рядом, я тоже осознала, что мне не хватало этих простых объятий. И положив голову Ягине на плечо, я впервые за долгое время могу назвать её в своих мыслях мамой. Это забытое слово, но такое тёплое и родное, заставляло меня верить, что не всё потеряно. Сегодня ещё одна ваза начала понемногу склеиваться. И это чаша счастья моей семьи.

В дверь постучали. Третий раз за день мне приходится слушать эти постукивания, и третий раз в моём сердце селится неугасающая надежда, что там стоит мой Саша. Пускай без букета, праздничного бешбармака, уже даже можно опустить слова объяснений своего поведения – лишь бы он сейчас пришёл сюда.

– Войдите, – говорит Ягиня своим традиционно командным тоном голоса. Дверь открывается, а внутри меня рушатся такие дорогие сердцу мечты. На пороге стоит не Саша. Это был высокий худой мужчина с яркими-изумрудными глазами, бритоголовый. Одет он был скромно: старые тканевые кроссовки, светлые варёные джинсы, потёртая мастерка с зеркально написанным логотипом.

– Кощей? – удивлённо произнесла Яга, посмотрев на незваного гостя таким взглядом, будто бы у неё перед глазами вся жизнь пронеслась. А она, поверьте, пролетела не только в её сознании, но и у меня перед очами помелькали воспоминания.

– Отец? – в один голос воскликнули мы с Емелей, подхватив под руки Ягиню, которая вот-вот норовила упасть.

– Здравствуйте, мои дорогие, – весело сказал Кощей, хлопнув сухими ладонями. – Ну что, поляну батеньке накрыли?

– Чего? – неуверенно переспросила мужчину Яга, которую уже вовсю обмахивала стопкой бумаг Емеля.

– Давай, мелкая, метнись картошечку отвари, огурчики бочковые достань и в капусточку квашеную лучочек положи, меленько-меленько его нарежь, – радостно ответил Кощей, подмигнув Емельяне. – Как ты вымахала-то, мелочь!

– А ты берега-то не попутал, батенька? – возмущённо произнесла я, скрестив руки на груди.

– Ой, старшая моя, перестань ворчать – в мать превратишься, – усмехнулся отец и, прижав меня рукой к себе, уткнулся в мою макушку. – Ай, грибочек ты мой! Ещё холодненькой мне достань – цены тебе не будет.

В ту секунду, когда отец сказал эту фразу, я очень чётко поняла, что это не конец моей сказки, а только её начало. И что работы будет у меня намного больше. А когда я увидела, с какой скоростью Яга кинула в Кощея увесистую малахитовую шкатулку со стола, ко мне пришло ещё одно осознание: количество моих проблем увеличивалось в геометрической прогрессии и решить их будет в разы труднее.