Сегодня в отделе было холодно. То ли отопление выключили, то ли меня морозит – не знаю. Всю прошлую ночь я не спала, потому что Вяземская как под землю провалилась с дискотеки, а Лёня носом эту самую землю старался вскопать. У меня не то что не было минуты сна, я о секундочке отдыха мечтать не могла. Кажется, мы обыскали добрую часть Петербурга пешком, иначе я никак не смогу обосновать свою тотальную усталость и боль в ногах. Очень хотелось горячий душ, тёплый махровый плед и кастрюлю кофе. Такая благодать может быть только в моём воображении, а в действительности я положила голову на стол и попыталась уснуть. Сон не шёл. Нужно было найти эту Юлю, иначе меня грохнет и Яга, и Лёня, и все остальные. Я сонно поднимаюсь с кресла и ищу на столе дело Хайдена, но, кроме него, под руку попадалось всё ненужное. Скрепки, стикеры, ручки, бумаги из архива за две тысячи двенадцатый год.

– Даша, – услышала голос Руденко я и, обернувшись, заметила стоящего на пороге Сашу с папкой о Хайдене в руках. – Не это ищешь?

– Ищешь-ищешь, – согласно кивнула я и, подбежав к парню, оставила невесомый поцелуй на его щеке. – Мне как раз надо было посмотреть кое-что очень важное.

– А что за гражданку Вяземскую мы ищем сегодня целый день? – спросил Руденко, протянув мне дело. – Я посмотрел, она не проживает в Питере и, судя по данным вокзалов, аэропортов, даже не приезжала сюда.

– На машине, значит, прикатила, Саш. Ну, включай воображение, – отмахнулась я и, подойдя к своему рабочему столу, села за него.

– А кто вообще эта Вяземская? – не унимался с расспросами Руденко, встав напротив меня. – Откуда она взялась?

– Она может проходить по делу как свидетель, – сказала первую попавшуюся причину я, перелистывая страницы. – А почему сюда не прикрепили массовый гипноз в Петергофе? Я же говорила, сюда же его нужно.

– Во-первых, потому что весомых причинно-следственных обоснований нет, – проговорил Руденко, на что я уже хотела возмутиться и стереть весь отдел в порошок, но Саша продолжил говорить: – А ещё это дело забирает московский следственный комитет.

– Когда? – удивлённо спросила я, оторвав взгляд от бумаг. Саша был как никогда серьёзен. Он в принципе особой мягкостью характера не отличался, но сейчас в его глазах была лишь твёрдость.

– Вчера. Я пытался тебе дозвониться, но ты была вне доступа, – ответил Саша, явно упрекая меня в этом. Да, я всю ночь провела в Союзе, чтобы найти Юлю. Да, из-за этого я потеряла своё дело. Да, я подставила этим Сашу. Но разве всё это не оправдывает факт того, что я пыталась найти ребёнка, попавшего в беду? Руденко этого не поймёт, хотя бы потому, что не понимает ничего ни о Вяземской, ни о моей двойной работе. – Где ты была?

– Дома спала, у меня голова болела, – сказала я, положив подбородок на сложенные руки. Я чувствовала на себе прожигающий взгляд Руденко. Ему было важно это расследование, он поклялся себе во что бы то ни стало найти убийцу Маши. Если я борьбу с Хайденом воспринимала как очередное сражение за безопасность города, то вот у Саши оно являлось делом чести, которое он потерял в большей степени от моего бездействия и чрезмерной занятости в Союзе. – Саша, прости меня, я не хотела, чтобы так вышло.

– Серьёзно, не хотела? – усмехнулся Руденко, всплеснув руками. – Может быть, ты не хотела того, чтобы я нашёл убийцу Маши?

– Что за бред ты несёшь? – возмутилась я и, встав из-за стола, подошла ближе к Саше. – Я не меньше тебя хотела найти его.

– А может, ты с ним за одно была? – спросил парень, пока желваки напряглись под его кожей, а глаза налились злобой. – У вас, знаешь, методы работы схожи. И интересы смежные.

– Выражения выбирай, Руденко, – ответила я, сложив руки на груди. Было неприятно. Будто бы по только-только зарубцевавшимся ранам проводили острием ножа и нажимали всё сильнее. И причём эти самые раны смог когда-то заживить он, но сейчас своими словами распарывал их с невиданной жестокостью.

– Нет, а давай вместе тогда подумаем, – не унимался Саша и, взяв меня за руку, потащил к магнитной доске, на которой висели фотографии из дела о Хайдене. – На Литейном ты оказалась самой первой, специально потащила меня по долгой дороге, интересно, зачем же?

– Затем, что у меня дом в той стороне, – ответила я, оглядывая картинку с моста, на котором началась вся эта история. Там отвратительно пахло чёрной магией, похожей на гниль, эта напуганная журналистка в истерике, три плывущих по Неве окровавленных трупа – всё это навеивало ощущение липкого страха.

– Хорошо, пошли дальше, – кивнул Руденко, не веря ни одному моему слову. – Свидетельница, Валерия Криворукова, после твоего допроса отказалась разговаривать с кем-то ещё, уверяя, что всего произошедшего не было.

– Из-за шока люди иногда забывают подробности некоторых событий, – сказала я и посмотрела на портрет девушки. Вьющиеся кудряшки, нежная улыбка и счастливые горящие глаза. Надеюсь, что сейчас она выглядит так же, а беда не успела нагнать её.

– Забывают, ладно, – ухмыльнулся Саша, нервно встряхнув свои волосы. – А что ты скажешь на то, что каким-то удивительным образом ты решила меня задержать в день убийства Маши?

– Если ты не знал, то у нас такая работа, в которой нет графика, – ответила я, оттянув воротник бадлона, чтобы в лёгкие начало поступать чуть больше воздуха. Мне стало душно просто даже выслушивать эти обвинения, на которые я не могла ответить правдой. Потому что Саша не поверит, скажет, мол, я сошла с ума и отправит лечиться. Хотя сейчас мне кажется, что пусть уж лучше он считает меня ненормальной, чем предательницей.

– Я не верю в то, что убийство Маши – это случайность, – произнёс Руденко, ударив по доске кулаком. – Выбрать из всего города именно мою невесту, тебе не кажется это странным?

– А обвинять меня в её убийстве тебе не кажется странным? – спросила я и сжала кулаки настолько, что ногти неприятно впились мне в кожу.

– Я считаю это более чем логичным. Хотя бы потому, что ты такая же, как этот маньяк, – ответил Саша, на что я удивлённо вскинула брови. Руденко ничего мне не ответил. Он взял с рабочего стола канцелярский нож и, схватив мою ладонь, оставил на ней порез.

– Ты с ума сошёл? – вскрикнула я и, выдернув руку, быстро спрятала её в карман. Саша с силой дёрнул меня на себя и, резко вытащив мою кисть, разжал её. Там было пусто. Ни на царапину, ни на алую кровь не было и намёка.

– Ты же, как и он, обладаешь магией, – сказал Руденко, а в его глазах появилась искра животного азарта, будто бы он видел загнанного в угол раненого оленёнка. Такой я и являлась. Вся искалеченная внутри, обманутая, лишённая всякой поддержки. Для Саши я отказалась от Юсупова, перешла через свои принципы, захотела меняться, но ради чего всё это?

– Саша, хватит, – тихо прошептала я, отведя глаза в пол. Руденко взял меня за подбородок и поднял моё лицо, чтобы что? Чтобы увидеть там застилающуюся пелену слёз даже не от обиды, а из-за осознания собственной никчёмности. Я провалилась. Меня предали, вывернули наизнанку всё подвернувшееся грязное бельё, приписали мне и сказали, что это я самая плохая.

– Не хватит. Я давно заметил, что на тебе заживает всё лучше, чем на собаке. А когда ты в квартире обожглась кофе, я в этом убедился, – сказал Руденко, крепко сжав моё запястье. Я вспомнила, как тогда он точно так же держал мою руку, и, как оказалось, не из-за проявления заботы, а чтобы нащупать ожог. – А ещё твои постоянные анонимные свидетели из ниоткуда.

– Это уже перебор, – произнесла я и, отойдя от Саши на пару шагов, опёрлась руками о свой стол. Воздуха в комнате не хватало, было душно, в ушах стоял звон, а руки тряслись. Ощущение давящих стен всё больше сковывало меня. Казалось, что даже потолок давил на мою голову, вызывая в ней неприятный шум.

– Откуда ты брала свидетелей? Ты гадала на чём-то? Видела прошлое в предметах? – не отступал от своего Саша, нервно расхаживая вдоль кабинета. – Расскажи, мне же интересно.

– Тебя это не касается, – сказала я, потерев глаза. Они начинали щипать от подступающих слёз, но я старалась их сдержать. Саша видел, как мне плохо, но всё равно продолжал говорить. Он говорил, говорил и говорил, какая я плохая, как же я неправильно поступаю, да вообще, все проблемы из-за меня. Снова виновата. Снова я. Когда я встретила Руденко, во мне был маленький огонёк надежды, что этот человек готов меня принять настоящей, не упрекая за то, какая я есть. Я не выбирала родиться ведьмой, жить пять сотен лет и работать в Союзе. Это всё сделало меня собой: жёсткой, холодной и непреступной. Больше напоминает айсберг в океане, согласитесь? Но я никогда не была одна, всегда была мама, друзья, работа, и все части моей жизни были связаны напрямую с магией, а людям я доверять не спешила. Даже если такое и случалось, то либо не на долгий срок, либо не слишком искренне. Саша же смог вселить в меня чувство, что я не плохая, я нормальная. Руденко никогда не пытался лечить мне мозги, он лишь старался вселить в меня веру в собственную доброту. Во многом благодаря ему я смогла полюбить себя такой, какая я есть, без предрассудков общества. Но теперь мой родной Саша, подаривший мне шанс дышать полной грудью, кричит на меня, кидается папками со стола, упрекает в том же, что и говорил мне в себе возлюбить. А я стою, как дура, молча хлопаю глазами и отрывисто дышу.

– Это ты убила Машу, потому что ты всегда завидовала нашему счастью и решила забрать его себе, – выплюнул слова Руденко, встав вплотную ко мне. – Правильно тебя в отделе прозвали – ведьма. А я ещё всем доказать пытался, мол, она не такая. Оказалась даже хуже.

– Вон пошёл отсюда, – прошипела я и толкнула Сашу двумя руками в грудь.

– Ведьма, – бросил он на прощание и вышел из кабинета, хлопнув дверью. Треск. Я кидаю кружку с кофе на пол, и она разбивается на кусочки битого фарфора. Звук удара. Магнитная доска падает на пол, и с неё сыпется вся картина преступления. Шелест бумаги. Я беру груду папок со стола Руденко и сбрасываю их на пол. Мяуканье. Фоторамка с изображением Саши и Маши отлетает в тумбочку, а оттуда раздаётся характерный кошачий голос. Я на цыпочках подхожу к тумбе и резко открываю дверцы. Вдруг изнутри вылетает чёрный кот и начинает бегать по комнате.

– А ну стой, – прикрикнула животному я и кинула в его сторону несколько заклинаний, чтобы остановить его, но кошак умело скрывался от них. Я решаю пойти на жёсткие и радикальные методы решения проблемы, поэтому скидываю на кота книгу со стеллажа. Она падает чётко на голову животному, отчего он пятится назад, чтобы где-нибудь спрятаться, но неожиданно слой шерсти начинает с него сползать. Вместо лап появляются мужские ноги и руки, тело вытягивается в размерах, а голова приобретает человеческую форму. – Парамоня!

– Прошу обращаться ко мне по имени, – возмутился парень, отряхивая объёмную толстовку от остатков чёрной шерсти. – Меня зовут Артемон. А вас?

– Конец твоей кошачьей жизни, – ответила я, пока парамоня поудобнее сел на полу и, взяв мою ладонь в свою, невесомо поцеловал.

– Какое интересное имя, рад знакомству, – усмехнулся Артемон и по-кошачьи облизнулся, разглядывая моё лицо. – Может быть, прогуляемся по набережным Петербурга, послушаем уличных музыкантов и познакомимся получше?

– Кто тебя послал, парамоня? – спросила я, но в ответ получила лишь широкую улыбку парня. Я толкаю его за плечи, заставляя больно удариться спиной о пол, и прижимаю кроссовком к земле. – От кого ты?

– От Хайдена я, – жалобно заурчал Артемон и попытался убрать мою ногу рукой, но я прижала ладонь парня правой ступнёй. – Больно же!

– Где сейчас Хайлов? – задала вопрос я, надавив на его грудь с большей силой.

– Особняк Брусницыных, – сказал Парамоня, пока я повесила на его запястье одну из душек наручников, а вторую надела на себя. – Даже так?

– Вставай давай, со мной пойдёшь туда, – ответила я и, убрав ноги с парня, взяла его за руку, чтобы помочь приподняться.

– Ни спасибо, ни пожалуйста, одна токсичность, – вздохнул Артемон, поправляя распушившиеся кудри на своей пустой голове.

В залах особняка впервые за долгое время текла рекой жизнь. Я не припомню, чтобы его кто-то использовал в житейских целях после революции, но вот туристы жаловали это место. Шикарные лепнины, дорогие люстры, белоснежные барельефы, широкие окна – и это только малая часть великолепия особняка. Все местные жители знали о существовании дома Брусницыных, водили сюда экскурсии, но никто даже не мог подумать, что здесь обоснуется сам Хайден. Ни на заброшке, ни в Сибири, ни на крыше, а прямо у всех под носом.

– А я тут живу. Нравится? – самодовольно сказал Артемон, ведя меня вдоль бордового коридора с несметным количеством живописи.

– Безумно, – усмехнулась я, рассматривая картины. Казалось, что я их все уже где-то видела. Точно, это же коллекция Русского музея воплоти. Вон и Малевич висит, и Шишкин – все наши в сборе.

– Даша, ты нормально добралась? Голова не кружится? – проговорил Руденко, появившийся передо мной. Забота и беспокойство в его глазах были такие же, как и прежде, только это был не он. Подделка.

– Хайлов, хватит притворств, – ответила я, на что парень улыбнулся и в ту же секунду на месте Руденко появился мужчина с короткой стрижкой, ростом намного выше меня, с одним карим и вторым изумрудный глазом, а одет он был в праздничный фрак. – Надеюсь, теперь это твоё настоящее лицо.

– Надейся, – усмехнулся Денис и, заметив сковывающие меня с Артемоном наручники, весело засмеялся. – Твои увлечения не перестают меня удивлять.

– Твои меня тоже. Куда ты Юлю спрятал? – спросила я и, щёлкнув пальцами, заставила наручники испариться с наших рук.

– Я же не на допросе, Дарья. У нас с вами дружеская беседа, – любезно проговорил Денис и, взяв с барной стойки стакан, отхлебнул светло-коричневую жидкость. – Может быть, ты голодна?

– Сыта по горло, – отозвалась я, внимательно оглядев лицо Хайлова. Он был красив, хитер и умён – мечта любой девушки. Только вот в его глазах прыгали чёртики безумия и сумасшествия. Денис был больше похож на самовольного искателя приключений из белой кости, чем на деревенского мальчишку с амбициями покорить весь мир.

– Какого вы лестного обо мне мнения, – улыбнулся, а скорее, оскалился Хайден и, взяв меня за руку, повёл в сторону больших дубовых дверей. По щелчку пальцев они распахнулись, и перед моим взором появился большой танцевальный зал. – Прошу!

– У вас есть время на танцы? – удивлённо спросила я, рассматривая глянцевый паркет, серебряные канделябры и высокие окна от пола до потолка.

– Вся жизнь – это танец, – ответил Хайлов, и по залу разлилась мелодия вальса. – «Бал Маскарад» ваш любимый, не так ли?

– Я не собираюсь с вами танцевать, – проговорила я, но Денис, не терпя никаких претензий, взял меня одной рукой за талию и повёл в танце.

– Мы уже на «вы»? Даже если я готов вам сказать, где Юлиана? – удивился Хайден, весело усмехнувшись. – А ты догадываешься, зачем я тебя вообще позвал сюда?

– Ума не приложу, – устало произнесла я, переставляя ноги в такт музыке.

– Ты красива, умна, хитра, – перечислил Хайлов качества, которые я не так давно приписала ему, – но ты слаба. Люди сделали тебя обычной, слишком инфантильной и чувственной.

– Если у тебя эмоциональный диапазон, как у зубочистки, то это не значит, что он должен быть такой же и у других, – ответила я, а Денис резко закрутил меня и наклонил вправо, придерживая рукой. – А для чего тебе нужен был весь этот пафос с цифрами?

– Ты меня совсем не слушаешь, Даша, – огорчённо вздохнул Хайлов, возвращая моё тело в вертикальное положение. – Вся жизнь – это танец, в котором есть и завязка, и развитие, и кульминация, и, самое главное, – эпичная концовка.

– То есть ты серьёзно делал это только ради того, чтобы показать себя миру? – спросила я, удивлённо вскинув брови. – Ты идиот?

– Я гений, и, в отличие от тебя, у меня нет слабостей, – ответил Денис и одарил меня строгим, но в то же время диким взглядом. – Ты стала слишком похожа на людей. Тебя надо спасать.

– Это моё дело – спасать себя, не беспокойся о чужой судьбе, – резко произнесла я, сжав руку парня крепче. – Мне куда более интересно, кто тебя спас через Ротонду?

– Ты ведь знаешь этого человека куда лучше, чем я. Ты за столько времени не догадалась, кто это, хотя она буквально ходит у тебя под носом, – огорчённо сказал Хайлов, состроив взгляд полный сожаления. – Я думал, ты умнее, не заставляй меня разочаровываться.

– Я не стану сомневаться в своих людях, – серьёзно ответила я, зло посмотрев на Дениса.

– Та девушка, которая помогла мне, назвалась Тенью. И поверь, она очень похожа на серую и невзрачную чью-то тень, – начал говорить Хайлов и, вспоминая свою спасительницу, скривил лицо. – Никого не напоминает?

– Никого, – отрицательно замотала головой я, не воспринимая слова Хайдена всерьёз.

– Эта Тень выглядела болезненно, не желала особо говорить и была сильно напугана. И имя такое интересное, редкое, – усмехался надо мной Денис, едко произнося каждое слово.

– Не пудри мне мозги, скажи, кто именно, – ответила я, и в моей голове пронёсся резкий звон. – Хватит.

– Ну же, не противься мне. На самом деле ты похожа на меня, но слишком слаба, – раздался скрипучий голос Хайдена внутри моего сознания, и я крепко зажмурила глаза. Вместо темноты я увидела сестру в её обыденной серой толстовке. Емеля стояла посреди главной Ротонды и протягивала Денису записку с желанием.

– Убери, – прохрипела я и, распахнув веки, увидела младшую Сазонову, а на её бледном лице была мерзкая ухмылка.

– Нравится? – спросила Емельяна, громко рассмеявшись. Я закрываю лицо руками и, пятясь назад, отхожу к стене.

– Это не ты, не ты. Кто угодно, но только не ты, – начала говорить я, сглатывая ком в горле. В ушах опять звенит, сердце бешено колотится, я пытаюсь восстановить дыхание, отгоняя мысли о Емельяне. Она непохожа ни на какую Тень. Емеля не одевается в серые невзрачные вещи, лицо у неё не болезненно-бледное, и в последнее время у неё не было ухудшений состояния здоровья. Конечно, это не может быть Емеля.

– Что же ты так переволновалась, Дашута, – Хайден попытался сказать ласково, но из его уст это больше звучало издевательски.

– Емельяна не предатель, – отозвалась я, убирая руки с лица. Хайлов крепко взял меня за шею и приблизил к себе, с интересом рассматривая мои глаза. Что он в них мог увидеть? Боль и страх. Боль из-за того, что слова Дениса слишком похожи на правду, и страх, потому что я могу ошибаться.

– Она пришла на Ротонду загадать желание. И знаешь, что она написала в своей записке? – спросил Денис, выжидающе смотря на меня. Я кивнула головой, желая получить любой аргумент в пользу того, что Хайлов описывает не мою сестру, а какую-нибудь Глашу из Желтогорска. – «Я хочу, чтобы он любил меня до конца наших дней и всегда был рядом со мной».

– Хайлов, хватит мне врать, этого быть не может, – истерически засмеялась я, отведя взгляд в сторону. Емельяна готова была пойти на многое ради Дани, но чтобы на предательство – никогда. Хотелось бы думать мне. Но зная Сазонову, она могла сделать всё ради утраченного кусочка счастья, в этом мы были чрезвычайно похожи. – Я сама разберусь со своей сестрой. Ты обещал мне сказать, где Юлиана.

– Ох, моя милая Даша, увы, её ты увидишь только тогда, когда я этого захочу. Думаю, сейчас у тебя есть более важные дела, – ответил мне Хайден и, нагнувшись, поцеловал в висок. – Буду ждать встречи.

– Хам, – только и успела сказать я, как вдруг оказалась посреди квартиры Союза Нечисти. Перемещение в пространстве человека без его согласия – это, между прочим, статья магического кодекса. Но Хайлову наши законы до лампочки, поэтому мне оставалось лишь растерянно смотреть в правый угол гостиной. В нём всё также сидела Емельяна, такая зажатая, похудевшая и осунувшаяся, она, сгорбившись, смотрела на карту Петербурга, отмечая какие-то точки. Такая маленькая, вымотанная, родная, но выбравшая не тот путь. Потерянная. Это я виновата, что так запустила её, позволила тогда уехать в Крым и ничем не смогла помочь. Каждая пролитая Емельяной слеза – это только моя ответственность. Но почему-то за то, какая я плохая сестра, страдает Сазонова, а не я. Лучше бы я тогда пришла на Ротонду, положила бы эту записку и стала бы козлом отпущения, чем моя маленькая девочка. Емельяна почувствовала мой взгляд и подняла свои глаза. Пустой взгляд, лишённый всяких человеческих чувств. Она побита жизнью, ссадин и синяков не сосчитать на её теле, но мне так хотелось бы, чтобы сквозь её раны шёл свет. И он иногда проявляется в ней, как, например, сейчас: она попыталась изобразить полуулыбку. Кривую, изнеможённую, но постаралась.

Емеля в первую очередь моя сестра, а потом уже злодейка. Моим единственным желанием было сейчас самой навесить на себя наручники, закрыться в темнице, только лишь бы улыбка осталась на лице Емельяны. Сазонова, она же и так вся поломанная, выдохшаяся, куда ещё хуже-то? Мне жалко её, мою маленькую сестру, которая так любит акацию и яблочный зефир. Какой же она монстр? Я – монстр, это я допустила ошибку в воспитании Емели, меня забирайте, но не её только.

– Даша, ты что застыла? – спросила Ягиня Виевна, похлопав меня по плечу. Я потерянно посмотрела сначала на увлечённую картой сестру, потом на Ягу и тяжело вздохнула. – Давай работай, Юля сама не найдётся.

– Слушаюсь, – отвлечённо ответила я и, устало потерев глаза, прошла вглубь гостиной. Сейчас нужно было найти Вяземскую любой ценой, а потом уже заниматься сестрой. Да, так будет правильно.

Вокруг было очень шумно, ощущение, что все как будто бы специально кричали до звона в барабанных перепонках. Я не могла разобрать ни слова в этом круговороте, но в то же время отчётливо слышала каждый звук: шмыганье Водяного, скрип карандаша по бумаге, неловкий кашель Колобка, перелистывание страниц, шорох карт Пиковой Дамы. Всё происходящее здесь очень давило, сковывало движения и диафрагму. Я подошла к стенке и медленно сползла по ней вниз, поудобней устраиваясь на полу. Крепко прижав колени к телу, я нащупываю в кармане чёрных джинсов наушники. Резкими и дёргаными движениями я достаю их и вставляю в уши, лишь бы шум вокруг затих. Включаю громкость на максимум, мелодия какой-то неизвестной песни разливается внутри меня, а картинка перед глазами становится менее удручающей. Теперь я их не слышу. Сейчас я успокоюсь. Только вот когда перестаёшь слышать или слушать окружающий тебя мир, то ты встречаешь куда более страшного врага – свои мысли. Они не будут неприятно шуршать и фыркать, но вот есть тебя изнутри – это их любимое занятие.

Моё сознание окутывают воспоминания о криках Саши, о разговоре с Хайденом и о том, как моя сестра продала весь мир ради своего желания. Становится душно. Я оттягиваю горловину бадлона, устало закрываю глаза и кладу голову на колени. Сижу так несколько минут или часов, даю шанс своим же мыслям погубить меня сейчас, а не мучить ещё пять сотен лет, но они не хотят уничтожать меня так просто. Они останутся со мной надолго и будут приходить в кошмарах, в воспоминаниях наяву, станут поджидать за каждым поворотом. Становится липко. Стягиваю с волос резинку и поправляю их рукой, а мои пальцы застревают в колтунах. Открываю глаза, чтобы поправить локоны, которые были такими же запутанными, как и всё внутри меня, но мой взгляд зацепился за подскочившую с кресла Пиковую Даму. Она быстро подозвала к себе Ягу и начала что-то показывать ей на дне чаши с кофейной гущей. Ягиня хмурится, снимает очки и задумчиво смотрит куда-то в сторону. К женщинам подбегают Водяной и Колобок, они начинают что-то расспрашивать, но Яга будто бы их не слышит, смотря в упор только в одну точку. И точку эту зовут Тень. И точка эта – Емельяна Сазонова. Мне не видно отсюда выражения лица сестры, я лишь заметила её испуг, когда она резко встала со стула и побежала в сторону выхода, но там её схватили двое молодых ребят из академии. Емеля пыталась отбиваться от них, била по ногам и дёргалась, но Ягиня быстро нацепила на её руки сковывающие заклятия, лишающие магии. В случае с Сазоновой они отобрали у неё и последние силы. Она, как тряпичная кукла, повисла на руках держащих её парней и обречённым взглядом оглядела помещение. Емельяна наткнулась на меня и жалобно посмотрела, всем своим видом взывая о помощи.

– Прости, – одними губами прошептала я, когда Емелю начали уводить из гостиной. Я не спасу. Тут даже я, которой не страшно ничего, стала бессильна. Волшебство не решает всех проблем, оно создаёт только больше новых. И почему-то все они решили свалиться на меня разом и одним большим комом.

Предателей не прощают. И этот предатель – я.

На мне лежала ответственность за воспитание моей маленькой Емельяны. Она выросла рядом со мной, я видела её первые шаги и падения, я научила её первому заклинанию, благодаря которому она подожгла мне волосы. Как никто другой, я знаю о том, как Емеля тяжело переживала эти годы, и поверьте, если бы у меня была возможность дать ей другую юность – я бы это сделала. Емеле просто не повезло. Так случается, иногда удача убегает на другой берег реки и скрывается за горизонтом, оставляя нас один на один в тёмной чаще с дикими волками. В нашей жизни случаются трудности, которые нужно если не проходить с гордо поднятой головой, то хотя бы проползать, несмотря ни на какие препятствия. Я не хочу приуменьшать трагедию Емели, как-то восхвалять себя на её фоне, но я правда старалась донести до неё, что нужно жить дальше. Нельзя сказать, что я была безучастна к судьбе Емельяны или давала ей мало своего внимания, скорее наоборот, я старалась за уши вытащить её из тёмного омута, в котором она сама себя и топила. Сазоновой помощь моя была особо не нужна, она меня отвергала, а потом и вовсе сбежала из дома. Тогда наши пути разошлись. Но когда мы вновь встретились в нашем Петербурге, то я даже не захотела снова стать к ней ближе или попытаться понять логику её поступков. Мне не то чтобы это было неинтересно, а скорее я не видела смысла, чтобы поднимать её после каждого падения. Емеля сама выбрала свой путь, уехала в Феодосию, и я не могу её за это судить. Она приняла решение как взрослый человек, и переубеждать её было бы глупо. Смотря сейчас на жизнь моей сестры с высоты прожитых лет, я понимаю, что тогда мне стоило поймать её за шкирку, привести домой и никуда не выпускать. Это было бы лучше, чем то, что я получила в итоге. Сквозь прутья решётки на меня смотрела не моя Емеля, а загнанный в ловушку дикий зверь, у которого отобрали добычу. Но посадила туда её не я, она сама завела себя в эту темницу своими же поступками.

Предателей не прощают. И этот предатель – не я.

Днём, после визита к Хайдену, я не была особо разговорчивой. Ощущение апатии окутало меня с ног до головы, и желания с кем-либо обсуждать случившееся у меня не было. За последние сутки меня лишили двух близких мне людей, оторвали их от меня не то что с кожей, а скорее с мясом. Боль не растекалась по моему телу и душе равномерно, а скорее пульсировала в разных точках, будто бы по каждой из них ударяли кулаками. Я чувствовала, как внутри меня ломалось нечто важное и хрупкое, а осколки его рассыпались, царапая изнутри. Я не человек. Мне по сущности своей не должно быть дела до чувств, эмоций и тонких материй, но отчего-то с каждым годом я начинаю проникаться этим. Людишки, вы просто заражаете меня, я становлюсь мягкой и эмпатичной, но что самое страшное – мне становится тяжело с вами прощаться. Вопрос только в том, а точно ли вы люди? Человек – это ведь не просто тело, обладающее лишь физическими потребностями, но и за душой у него что-то существует. Хотя, скорее всего, у некоторых там пусто, иначе как можно объяснить то, с каким удовольствием они могут ломать других.

Саша знал, где у меня болит. Он знал и лечил мою душу каждый день. Иногда он щедро поливал её зелёнкой, которая щипала и заставляла солёные слёзы сбегать по щекам. Но потом становилось легче: Саша бережно забинтовывал раны на моей душе, нежно целовал каждый шрам, принимал на ней каждую шероховатость и неровность. Я верила, что он смог полюбить во мне всё: горький кофе по утрам, заветренную пиццу на завтрак, вечные синяки под глазами, квартиру с тёмными стенами и постоянный неоправданный риск. Мой образ далёк от идеального, во мне есть минусы, и я их признаю, но даже такой плохой ведьме, как я, хотя бы раз в жизни может выпасть шанс стать счастливой? Конечно же! Это время с Руденко я наконец-то смогла понять, что значит быть человеком любящим и любимым. Но у каждой сказки есть свой конец, и он пришёл вместе с острым ножом в руках Саши. Дорогой и горячо преданный мне Руденко сорвал все бинты и пластыри со слоем зарубцевавшейся кожи, а алая любовь рекой полилась из вновь появившихся ран. Она пачкала собой всё вокруг, руки Саши были по локти в ней, но он продолжал ворошить душу изнутри. Душа тоже ведь живая, ей больно было, она скулила, как раненый зверь, и медленно замерзала на ветре злых перемен. А Руденко продолжал копаться внутри неё, пачкая своей грязью. Я ничего не могла с этим поделать, в моих силах было лишь смотреть на то, как Саша лоскутами вытаскивал из озябшей души остатки жизни. Все чувства, тот трепет, покалывания в солнечном сплетении, заразительный смех, тепло от долгих объятий – Руденко все наши воспоминания выкинул наружу, растоптал и сжёг, а горячие угольки засунул обратно. Я не пустая, но и не живая, ведь жар от догорающих остатков моей счастливой жизни не причинял мне боли, а скорее вызывал полное безразличие.

Возвращаясь к вопросу, кто же здесь предатель, я не хочу сказать вам нечто однозначное. Лучше вы сами найдите ответ на него. Я старалась жить по правилам, училась не обижать людей, как-то вмещаться в установленные ими рамки, но почему-то от этого стало только хуже. Была я преданна миру и стала предана им же. Разве так правильно?

– Что ты молча-то сидишь тут, – раздался сквозь туман моего сознания голос Емельяны. Опёршись спиной о серебряные прутья клетки, она ногой рисовала на полу какие-то узоры.

– А что мне надо сказать? – безразлично спросила я, оглядев сестру. Худая, бледная, напуганная. От фигуры – кожа да кости, от волос – солома, про улыбку я молчу. – Плохо выглядишь.

– Ты не лучше, – цокнула Сазонова, шмыгнув носом. Девушка взъерошила рукой чёлку, чтобы прикрыть свои глаза, медленно наполняющиеся пеленой слёз. – А ты злорадствовать когда начнёшь? Где твоя шарманка: «Я же говорила, ты такая сякая, не такая, да просто никакая!»

– Мне нет смысла лечить тебе мозги сейчас, когда ты за решёткой, – сказала я и ожидала услышать в ответ много хороших слов в свой адрес, но слух прорезали всхлипы. Эта моя маленькая девочка, моя убитая судьбой Емеля, сейчас находилась на дне пропасти и, не зная, как оттуда выбраться, выла от боли. – Это моя ошибка. Воспитывать тебя надо было намного раньше.

– Надо было любить, а не воспитывать. Я сбегала не от Даши, а от надзирателя, – жалобно проговорила Сазонова и, вскинув голову вверх, посмотрела на меня покрасневшими глазами. – Ты везде ищешь контроль, но, как видишь, ты его потеряла очень быстро. Как бы ты не хотела быть похожей на мать – ты её подобие.

– А ты копия отца и находишься там же, где и он, – ответила я, постучав рукой по прутьям решётки, а Емеля от моего движения резко дёрнулась. – Я пыталась тебя спасти, но только тонула вместе с тобой. Так нельзя.

– Нельзя семью на карьеру менять, – огрызнулась Емельяна и попыталась встать на ноги, но отсутствие в теле магии выбило из неё последние силы.

– Не я первая развалила нашу семью, – сказала я и, присев на корточки, стала на одном уровне с сестрой. Не было бы сейчас между нами этой клетки, она бы набросилась на меня с кулаками. Сейчас ей оставалось только пожирать меня взглядом, полным ярости.

– Но ты растоптала всё, что от неё осталось. Твоя вина, что я сейчас здесь, – крикнула Сазонова и сжала кулаки до белых костяшек.

– Моя вина, что ты здесь не оказалась намного раньше, – спокойным голосом произнесла я, но внутри меня передёрнуло. Слово – это самое страшное оружие, а когда оно в руках человека, который знает, куда бить, то один удар может быть смертелен. Емельяна знала, насколько я хотела воспитать её хорошим человеком, поэтому любое обвинение в мою сторону больно кололо где-то в душе.

– Я не монстр, – обиженно сказала Емельяна, поджав ноги под себя. Это было её слабое место. Хоть и поступала сестра странно и слова её во многом отходили от понятия «нормы», она постоянно хотела доказать, что не то что не является монстром, а хотя бы не похожа на сходящий с ума кусок биологического существа.

– Да-да, ты просто очень сильно любила! – всплеснула руками я, наблюдая, как взгляд Сазоновой потемнел, будто бы перед ним опустилось забрало.

– Тебе никогда этого не понять, у тебя внутри лишь кусок льда, – протараторила Емельяна и, протянув руку вперёд, хотела схватить меня за плечо, но решётка с силой отбросила её назад. Сазонова больно ударилась головой о бетонный пол, но, несмотря на стекающую по затылку струйку крови, она приподнялась на локтях и продолжила говорить на пару тонов тише: – А я лишь хотела, чтобы он любил меня до конца наших дней и всегда был рядом со мной! И я бы сделала ради этого всё.

– Ты и так уже сделала достаточно, – усмехнулась я, вспоминая, как эту же фразу мне сегодня сказал Хайлов. Я убедилась в том, во что не хотела бы поверить никогда в жизни. Внутри стало пусто, будто бы все те оставшиеся там угольки выветрились. Моя душа теперь была больше похожа на тряпочку, которая подойдёт для мытья полов. Забирайте. Отдам бесплатно. Даже доплатить готова.

– И что, даже сказать больше нечего? – несколько возмущённо произнесла Емеля, прижимая руку крепче к голове.

– Я уже сделала и сказала слишком много, когда пригрела под крылом сумасшедшую, – вздохнула я и, встав с корточек, кинула последний взгляд на Сазонову: чужая, холодная, с глазами, налитыми яростью. Больше похожа на чью-то тёмную Тень. Чью угодно, но не мою. Мы слишком разные – крайности одной бездны.

– Лучше сходить с ума, чем быть эмоциональной калекой, – крикнула мне вслед Емельяна, когда я, развернувшись, пошла в сторону выхода из темницы. – Если монстр среди нас двоих есть, то это ты. Стала даже хуже матери.