Если говорить откровенно, то к Питеру я привязалась за столько лет. Я больше не могу представить свою жизнь без накрапывающего дождя, живописных улочек и необыкновенной культуры этого города. Здесь все жители – коренные Петербуржцы или хотя бы пытаются ими быть, поедая куру с гречей вприкуску с булкой. Каждый уважающий себя интеллигент мечтает быть местным, разбираться в живописи и каждую субботу ходить в театр. Моя жизнь сейчас выглядит куда скромнее заветной петербургской мечты: я не слежу за современным искусством, не состою в сообществе анонимных писателей и алкоголиков, загадочно не рассматриваю местные архитектурные изыски, а в свободное время хожу в соседний парк или же в магазин за продуктами. Я всегда любила «Гастроном Купцов Елисеевых» за его удобное расположение и ценовую политику. Несмотря на его изысканный вид, стоимость вещей и еды была приемлемая. Внутри гастроном был необычайной красоты: белоснежные потолки с позолотой, бордовые прилавки из дубового массива, барельефы на стенах, бархатные алые стулья, хрустальные люстры, сияющие витрины и живописные прилавки, в которых вы можете найти еду и предметы декора на любой вкус. Я обычно прихожу сюда за фирменным тёмным шоколадом или же сыром.

– Дарья Владимировна, попробуйте вот этот, вчера привезли, – любезно произнесла хозяйка сырной лавки, протянув мне кусочек «Паради».

– Спасибо, – сказала я и попробовала сыр. – Слушайте, очень вкусно. Лучше предыдущего.

– А ты всё почиваешь, Дашенька, – прошептал чей-то склизкий голос мне на ухо, отчего я поперхнулась. – Ну что же ты, сейчас запить тебе дам.

– Я из твоих рук даже живую воду не выпью, – ответила я и взяла протянутый продавщицей стакан. – Тебе чего надо, берендей?

– Меня зовут Антон Крылов, если ты забыла, – усмехнулся мужчина, поправив свой тёмно-зелёный пиджак. – Я же не называю тебя при всех ведьмой.

– Да как вам не стыдно так общаться с девушкой? – заступилась за меня хозяйка лавки, которая невольно подслушала наш разговор.

– Извините нас за этот цирк. Я к вам через час заскочу. Отвесьте мне триста грамм вот этого сыра, – сказала я и пальцем указала на оранжевую головку, которая обладала уникальным карамельным вкусом. – Я пока пойду со знакомым прогуляюсь.

– Конечно, но, если что, я всегда рядом, – ответила женщина, смерив Антона неодобрительным взглядом. Парень на это лишь усмехнулся и любезно протянул мне согнутую в локте руку.

– Не укушу, – самодовольно сказал Крылов, а я, закатив глаза, положила свою руку поверх его. – А то знаешь, увидит нас кто-нибудь рядом идущими и подумает, что ты меня в заложники взяла. Но сейчас мы смахиваем даже на милую пару.

– Ты смахиваешь на противного мужика, который может превратиться в циркового медведя, – ответила я, проходя ближе к выходу из гастронома.

– Тогда в стране был голод и деньги не пахли. Многие из ваших вообще в то время воду через телевизоры заряжали, – фыркнул Антон и открыл перед нами дверь, ведущую на людный Невский проспект. Внесу для ясности: Антошка – берендей. Это такие шаманы, которые могут превращаться в медведей. Если оборотни и вовкулаки не могут контролировать свои перерождения, то такие, как Тошка, справляются на ура. Принадлежат они к роду Светлых сил, ведь многие из них занимаются травничеством и исцеляют людей.

– Ты мне пришёл рассказать, какие мы негодяи и разбойники? Я и без тебя знаю, – ответила я, чуть не врезавшись в одного из прохожих, а точнее проезжих на электросамокате. По моему мнению, его проектировал внук человека, создавшего электрический стул. Его дед своим изобретением приносил вред только одному человеку, а эти самокаты – всем вокруг.

– Аккуратнее, Даша. Ты сегодня какая-то пугливая, – произнёс Крылов, на что получил мой озлобленный взгляд. – Ладно, перейдём к делу. Меня Елена Премудрая отправила.

– Я всегда знала, что ты каблук, новый мир ты мне не открыл этим, – усмехнулась я, расстегнув пуговицы пальто. На удивление, сегодня в Питере палило солнце, и ходить по такой жаре кажется невозможным.

– Я хороший работник, в отличие от тебя, – ответил Антон, оглядывая тёмное платье, скрывающиеся под верхней одеждой. – Миленькое. Ты знаешь, что существуют другие цвета, кроме чёрного?

– Знаю, бордовый, – весело улыбнулась я, вглядываясь в карие глаза собеседника. – Такой же, как и твоя кровь, которая прольётся совсем скоро, если ты не перестанешь мне пудрить мозги.

– Это уже угроза сотруднику Светлых сил при исполнении, – ответил Крылов, самодовольно задрав нос вверх. – Ладно, если ближе к сути, то Хайдена нет под стражей.

– И ослу это было изначально понятно, разве нет? – вопросительно вскинула брови я, обходя чёрную кошку, вылезшую прямиком из какой-то кофейни. – Ах, точно, ты же медведь, там мыслительные процессы хуже проходят.

– Яге уже сообщили, все наши наготове, ищут его везде и всюду, – продолжил говорить Крылов, сделав вид, что не заметил мой выпад в его сторону. – Ты мне скажи как умный человек, как он мог сам сбежать?

– Я не знаю, на его месте не была, – хмыкнула я, на что Антон возмущённо цокнул и резким движением впечатал меня в стену ярко-оранжевого здания. Крылов схватил меня за запястья, уменьшив мои возможности к сопротивлению.

– Значит, скоро будешь, – огрызнулся мужчина, пытливо вглядываясь в черты моего лица. – Хайдену помогал кто-то со стороны. И этот «кто-то» смог обойти сильнейшие защитные заклинания. Много ли ты знаешь таких ведьм, которые смогли бы с таким справиться?

– Я польщена, что ты так высоко ценишь мои навыки, – ответила и улыбнулась я, хотя больше это было похоже на оскал, – но я и ума не приложу, кто это мог быть.

– А ты лучше ум приложи, а то мы начнём закрывать каждого из вашего треклятого Союза, – сказал Антон и облизнул свои сухие губы. – Ты будешь первой. Не переживай, съем я тебя медленно и болезненно.

– Подавишься, – усмехнулась я на животные повадки Крылова. Надо же, столько лет среди людей живёт, а человеком быть так и не научился. – Я отвечаю за каждого из своих существ головой. Сможешь ли ты так же поручиться за своих, вот в чём вопрос. Например, за Машу, у которой на работе в свободном доступе лежали книги по магии.

– Что ты несёшь? – возмутился Крылов, плотнее прижав меня к стене.

– Девушка, у вас всё хорошо? – спросил внезапно подошедший полицейский из патрульно-постовой службы.

– Машенька, прости меня, хотя бы ради нашего сына! – начал нести несусветную чушь Антон и поцеловал мои руки, которые крепко сжимал в своих.

– Ты негодяй, Саша! Ты всё время проводишь только со своей Ленкой и повинуешься каждому её слову! – ответила я таким голосом, будто бы готова заплакать прямо сейчас. Я высвободила руки из хватки Крылова и влепила ему правой рукой громкую пощёчину. – Не возвращайся никогда в мою жизнь.

– Машенька, – обратился парень ко мне, но я уже уходила прочь вдоль Малой Садовой улицы. Надо же, сколько Антона знаю – он вообще не меняется. Каким был – таким и остался. Светлые всегда любили злоупотреблять своими полномочиями и прикрываться благими намерениями или же своей неприкасаемостью. Коронавирус, доллар по сто рублей, глобальное потепление – это всё их рук дело, я вам гарантирую.

– Маша, подождите! – крикнул кто-то позади меня. Обернувшись, я заметила бегущего за мной лейтенанта с шуршащим пакетиком и остановилась. – Вот, это вам.

– Спасибо, – недоумённо сказала я, принимая пакет, полный свежих пышек.

– Только вы, пожалуйста, не расстраиваетесь из-за вашего мужа. Всё будет хорошо, – ответил полицейский, смущённо почесав короткостриженый затылок. – И не плачьте никогда, вам слёзы не к лицу.

– Как скажете, лейтенант, – проговорила я и приставила правую руку к голове.

– Сёма меня зовут. Сёма Радионов, – сказал парень и повторил моё действие.

– Красивая фамилия. Я Маша, – ответила я и, улыбнувшись, пожала лейтенанту руку. Он хотел сказать что-то ещё, но его напарник через рацию передал о начинающейся потасовке подростков. Семён приложил руку к голове в знак прощания и убежал. Даже неудобно мне стало как-то. Человек так отнёсся ко мне хорошо, пожалел, а по итогу я ему во всём соврала. Надо будет его как-нибудь отблагодарить.

Я сомневаюсь в том, что когда-нибудь полюблю человека сильнее, чем Феликса. В нём, может, и не заключалась вся моя жизнь, но абсолютно точно только он придавал смысл моему никчёмному бытию. Жить пять сотен лет и не любить – невозможно. Жить пять сотен лет и видеть, как всё то, что ты любишь, разрушается – невыносимо.

Например, как разрушалась моя сестра Емеля. Она в какой-то степени тоже обладает и душой, и сердцем. Разумом только вот обделили, а остальное, вероятно, просто сокрыто от глаз окружающих. Я не могу сказать, что она всегда была такой: закрытой, холодной и изнеможённой. Характер у неё, конечно, скверный был, начиная с тысяча шестьсот первого года. Как только родилась, так давай и плакать каждую ночь, потом канючить часами, стала старше – возмущалась ежедневно, а с каждым годом всё это ещё больше усиливалось. Общаться с ней можно было, и играть было весело, и вечера совместные проводить. У Емельяны на уме всегда было одно веселье: пиры, балы, приёмы, путешествия, поиски приключений. Самые большие приключения начались у неё ближе к революции. Человека, который верил бы в партию больше и глубже, чем Емеля, я не видела. Пока я пыталась понять, как жить дальше, моя сестра во всю кричала «Земля – крестьянам» и «Фабрики – рабочим». Внутри меня была всеобъемлющая пустота, а у неё – запал и желание жить.

Следующие двадцать лет я пыталась привыкнуть к миру вокруг, стала работать редактором в журнале и искала новый смысл жизни в своём мрачном Ленинграде. Младшая Сазонова занималась партийной деятельностью, выступала на собраниях и жила на широкую ногу в жгучей Москве. Мы иногда списывались, она заворожённо рассказывала мне о том, что совсем скоро мир будет абсолютно другим и всё станет коммунистическим, а я говорила, мол, это небылицы.

Как бы наши судьбы ни расходились, какими дорогами бы мы ни ходили, свела нас вместе война. Мы обе пошли работать медсёстрами. Война сломала внутри каждого из нас что-то важное. Не было здесь такого человека, который не понёс бы потерь. Но нужно было бороться, стоять грудью за то, что тебе по-настоящему дорого. За дом, родину и свой народ. В тяжёлое военное время каждому особенно было необходимо жить ради чего-то.

Мы с Емелей оказались в Севастополе, работали в местном госпитале. Одним солнечным днём в апреле сорок второго года в умелые руки моей сестрицы попал лётчик – Даня Зимовин. Ранение у него было несерьёзное, но вот стрелы любви его ранили смертельно. Влюбился он в мою Емельку с первого взгляда. Парень шустрый оказался, не то что сейчас некоторые, сразу же начал ухаживать, сахар ей приносил, акации белые дарил. Сазонова стала чаще улыбаться, щёки её налились румянцем, речи были весёлыми. Я впервые видела Емелю по-настоящему влюблённой. Тогда я очень хотела быть на неё похожей, но не могла позволить себе такой роскоши, война ведь кругом. Мне оставалось лишь радоваться тому, что чьим-то глазам суждено сиять.

Зимовин меня более чем устраивал как кандидатура в мужья Емели: он был молод, красив, высокого роста и в погонах. У Дани в сердце жили какая-то бесконечная доброта и сострадание к людям. Он всегда помогал сослуживцам, отдавал еду Емеле, заботился о матери и трёх братьях, которые жили здесь же, в Севастополе.

В конце июня Данька сделал Емельке предложение. Она радовалась, бегала, прыгала, танцевала – всех больных мне напугала. Сазонова каким-то образом за день нашла белоснежное платьице, свила себе венок из цветов да вместо кружевной ткани прикрепила к нему бинты. В шесть часов вечера была назначена свадьба. А в пять он разбился на самолёте во время вражеского обстрела. Сам Даня на свадьбу не пришёл – его привезли. Мёртвого.

Емеля не плакала. Она рыдала несколько суток, заперлась в его комнате и никого не пускала, потому что считала, что мы все ей врём, а он на самом деле жив. Она не билась в истерики. Емеля кричала от боли, будто бы клинком пронзившей ей всё тело. Она не ела. Емеля похудела за полторы недели на десять килограммов. Она не спала. Емеля зашивала раны больным и могла упасть в обморок от недосыпа. Когда ей приходилось бинтовать, у неё тряслись руки, ведь такие же бинты висели на её фате. Белое платье она вернула хозяйке, которая уже как два года была вдовой.

Емеля была глубоко несчастна. Единственное желание, которое было у неё, – я хочу, чтобы он любил меня до конца наших дней и всегда был рядом со мной. Это было невозможно, и осознание неизбежности убивало Сазонову всё больше и больше.

После войны Емеля пыталась найти мать и братьев Зимовина, но они числились без вести пропавшими. Емельяна не могла оправиться от этой потери, а я не знала, что мне делать с сестрой. Она лечилась в психо-неврологическом диспансере, летом я обязательно возила её в санаторий, заставляла принимать лекарства в надежде, что Сазонову это вернёт к жизни.

В семидесятых Емельяна случайно узнала, что мать Дани жива. Тогда сестра ещё жила у меня, но в ночь она сбежала – уехала в гости прямиком в Феодосию. Людмила Константиновна, конечно, Емелю не вспомнила, чему девушка была безмерно рада. Сазонова представилась дальней родственницей и напросилась жить у Зимовиной дома.

Про жизнь Емельяны в Крыму я ничего толком не знаю, мы с ней тогда не общались. В начале девяностых Сазонова вернулась в Петербург и осталась здесь жить. Теперь она работает программистом в крупной социальной сети, живёт на Адмиралтейской и состоит в Союзе Нечисти. Большего о ней сказать не могу, хотя бы потому, что вижу редко и не в лучшем её состоянии. Например, как сейчас. Исхудавшая, бледная, в полубреду, она лежала в комнате Вербина и, сильно ворочаясь, пыталась спать. Ей, вероятно, снился кошмар, с которым она хотела бороться, но была не в силах. Слишком уставшая. Я подношу ей к носу веточку акации, и, вдохнув её аромат несколько раз, она переворачивается на другой бок и начинает мирно посапывать.

– Даша, пошли, – тихо говорит мне появившийся на пороге Вербин. Я аккуратно поглаживаю голову Емели напоследок и, выходя из комнаты, плотно запираю дверь. – Ей уже намного лучше. Вчера она проснулась на целых шесть часов.

– Это хорошо, – устало кивнула я, на что Антип приобнял меня за плечи.

– Хватит нежностей, у нас тут дела мировой важности, – грозно сказала Ягиня, когда мы зашли в кухню. Здесь всё было как обычно. Водяной, сидя за столом, уплетал из своей тарелки беляши с такой скоростью, будто бы боялся, что у него их отберёт кто-то. Пиковая Дама в очередной раз тасовала карты, пытаясь увидеть хоть что-то в сокрытом будущем. Змей Горыныч наконец-то выбрался из своих вечных дел и расслабленно развалился на кресле. Колобок нервно кусал ногти, опёршись о кухонную столешницу. Только лишь Баба Яга расхаживала из стороны в сторону без дела. Я с Вербиным пулей проскочили в сторону подоконника, и мы сели на своё излюбленное место. – Что ж, какие у нас новости?

– Ты чуть не заставила Лёню убить собаку и психику Юли, – сказала я и получила в ответ недоумённые взгляды от собравшихся.

– А как ты ещё предлагаешь заставить её применить магию в таком возрасте? – возмущённо спросила Ягиня, приспустив очки свои вниз.

– Я ничего не предлагаю, – ответила я, на что Баба Яга лишь самодовольно фыркнула. – Я уже всё сделала. Когда Лёня падал с девятого этажа, то она смогла магией остановить его полёт.

– То есть ты считаешь, что этот способ гуманней собаки? – сказала Яга, устало потерев виски. – Как можно было до такого додуматься?

– Главное, что это сработало и никто не пострадал. Особенно собака, – кивнула головой я и, заприметив на столе плитку шоколада, притянула её к себе на подоконник.

– Я хотел её съесть! – тут же среагировал Водяной и попытался в воздухе схватить сладость, но она уже оказалась у меня в руках. – Так нечестно.

– Ладно, у кого ещё есть вести? – спросила Яга, пропустив мимо ушей реплики, как и всегда, обиженного повелителя вод.

– Мои вовкулаки и оборотни обыскали все возможные места, где мог обосноваться Хайден, – вздохнул Змей Горыныч, сведя брови на переносице. – Везде пусто.

– Я по городу поспрашивал – тишина, – ответил чертильник, открывая мою сладкую добычу. – Ничего странного больше не происходило. Хайден замолк, как мышь поганая.

– Не замолк, – тихо произнёс Колобок и протянул Ягине смятый клочок бумаги.

– Что там, круглый? Рецепт оживления всех булочек мира? – весело спросил Вербин, пытаясь разглядеть написанное в письме.

– «Я смогу сделать так, чтобы твои таланты оценили по достоинству и ты стал уважаем. Премногоуважаемый, благоверный, любимый ваш Хайден», – прочитала Яга и, покрутив бумагу, вопросительно посмотрела на Колобка. – Откуда у тебя это?

– Нашёл в своей кружке с утра, – грустно отозвался круглый, шмыгнув носом. Яга лишь цокнула и продолжила сверлить письмо взглядом. Вдруг буквы на нём стали меняться местами, некоторые исчезали или выстраивались в другом порядке.

– Что там сейчас? – спросила я, кивнув в сторону бумаги. Баба Яга вдруг поменялась в лице: она грозно свела глаза к переносице и сомкнула губы в тонкую полоску. Нервничает.

– «Я дам тебе власть над всем волшебным миром», – усмехнулась Ягиня и, переведя взгляд на меня, протянула письмо мне в руки. – Отдай на экспертизу русалкам, может, они что-то дельное скажут.

– Хорошо, – кивнула я, пока Яга начала вновь что-то говорить о предстоящих планах. Письмо в моих руках вмиг стало абсолютно пустым. Действительно, что оно может мне сказать? В ту же секунду алые буквы начали понемногу проявляться на пожелтевшей бумаги. «Я сделаю так, чтобы Феликс тебя больше никогда не предавал и был жив. Премногоуважаемый, благоверный, ваш любимый Хайден». Я быстро смяла письмо в маленький комок и протянула его Вербину. – Сам передай.

– Скоро за Юлианой пойдёт наш Хайден, – отвлекла меня от размышлений Пиковая Дама, вглядывавшаяся в свои карты. – Вот дорога его, вот Юля, вот разговор.

– Наконец-то ты хоть что-то сказала, старая, – сказал Водяной, всплеснув руками, на что Дама движением руки в воздухе подняла кружку чая и плеснула кипяток в лицо мужчины. – Ты ополоумела, он же горячий!

– Это ты с ума сошёл, дурень. Карты показывают только то, что нам надо видеть и когда это необходимо, – ответила женщина и, поправив тюрбан на голове, выжидающе посмотрела на Ягиню. – Что делать будем?

– Что делать, что делать, – вздохнула Баба Яга, поправив свои белые локоны. – Юлю перехватывать. Дашка, ты же у нас теперь в подружки к Лёне набилась?

– Ну, и? – вскинула бровь я, аккуратно отламывая кусочек шоколада.

– Давай поторапливай его там как-нибудь, – кивнула Ягиня Виевна и смерила намокшего Водяного хмурым взглядом. – А ты иди в порядок приведи себя.

– А мы пошли проводить воспитательную работу среди молодёжи, – сказал Антип и спрыгнул вместе со мной с подоконника.

– Давайте. Колобок, а ты что притих совсем? Для тебя тоже задание есть, – проговорила Яга, жестом подозвав к себе наше хлебобулочное изделие высшей категории.

– Это всё из-за Водяного. Его варениками на всю квартиру пахнет, дышать невозможно, – жалобно проговорил Колобок Иванович, окинув собравшихся недовольным взглядом.

– Вы сговорились, что ли, все? – возмущённо спросил Водяной, горделиво поправив остатки некогда вьющихся волос на голове.

– Пошли быстрее, – шепнула на ухо Вербину я, выходя в коридор коммуналки.

– Ты какая-то уставшая, Дашка, – неожиданно сказал Антип, открывая защёлку на входной двери.

– Столько проблем сразу навалилось, я и не знаю, куда кидаться, – ответила я, поспешно застёгивая пуговицы пальто. Одна из них отвалилась и покатилась вниз по ступенькам подъезда.

– Нервничаешь ты слишком много, – констатировал самый очевидный факт в мире чертильник и, приманив мою пуговицу рукой, в одно движение приделал её на место. – Даже вещи от тебя убегают.

– Спасибо, Антип, за доброе слово, – усмехнулась я и зашагала вниз по лестнице.

– Ты из-за Емели так? – спросил Вербин, следуя за мной шаг в шаг. – Ей правда лучше становится. Яга долго разъярялась, как такое с Сазоновой могло случиться и что нужно снова разгребать её проблемы. Но потом успокоилась, даже целую ночь возле её кровати сидела.

– Бабка меня удивляет, – ответила я, пока мелодия телефонного звонка эхом раздалась по всему подъезду. Я взглянула на экран и увидела там знакомую фамилию: Руденко. – Этого ещё не хватало.

– Даша, привет, – произнёс Саша на том конце провода. – Тут зацепка новая появилась. Подъезжай ко мне, разберёмся.

– Через минут двадцать буду, – кратко ответила я, сбросив звонок. Вербин с недоверием посмотрел на меня, пытаясь своими красными очами выпытать из меня всю душу. – Что не так?

– Я понял, это всё из-за Руденко! – радостно воскликнул Антип, ударив себя ладонью по лбу.

– Вербин, иди в пень, – сказала я и открыла скрипящую подъездную дверь. На улице уже смеркалось, прохладный воздух окутывал лёгкие, а вокруг только шум развивающихся на ветру деревьев и проезжающих по улице машин портил идиллию. Но по сравнению с шумным Центральным районом здесь практически была тишина.

– Сазонова, я тебе так скажу, – начал говорить Антип, сев на лавочку под каким-то ветвистым кустом, – людям надо шанс давать. Они же не звери, стараются как могут.

– Я разберусь, Антип, – отмахнулась я и, на прощание похлопав парня по плечу, щёлкнула пальцами и растворилась в воздухе.

– Вот сначала говорит: «Я разберусь». А потом: «Антип, у меня пуговица отлетела, и маньяк сбежал», – возмущённо произнёс Вербин, от злости пнув какой-то камешек ногой. – Ведёт себя как маленький ребёнок.

Громче тишины по меньшей мере не существует ничего. Безмолвие всегда будет верховенствовать над любыми словами. Если ты молча лежишь в обнимку после долгой разлуки – это важнее признания в любви. Если ты молчишь, смотря в глаза некогда близкому человеку, – это громче криков и скандалов. Иногда безмолвие может принести нам нестерпимую боль и страдания или же дать надежду жить дальше. Та тишина, которую я раньше делила с Сашей, она была простой. Каждый из нас мог думать о своём, но всегда наши мысли будто бы сходились в одной точке пространства, переплетались между собой, как ветки старых деревьев, и продолжали быть в гармонии. Чтобы понять, что ты любишь человека, нужно возлюбить с ним ни горе и радость, а отсутствие слов, просто из-за их ненадобности.

В квартире Руденко повисла тишина. Она как нечто всеобъемлющее и удушающее давила на меня со всех сторон, заставляя возрастать желание уйти хоть на край света. Сашу тоже это всё не радовало: он, нахмурившись, сидел за кухонным столом и вглядывался в экран ноутбука. Руденко, облокотив голову на руку, усталым взглядом пытался найти хоть что-то интересное в восстановленных записях видеокамер, но всё было тщетно.

– Не может же быть такого, чтобы он нигде не оставил следов? – подал голос парень, отпив из чашки крепкий кофе.

– По-видимому, может, – ответила я, занимаясь не менее весёлым занятием, чем Саша. Дело в том, что к следствию привлекли независимого эксперта по лженауке – эзотерике. Мне же досталась почётная роль изучить его заключение вдоль и поперёк. Нет, мне кто-нибудь сможет объяснить, как человек пишет такой ужас: исполненный обряд сделан ради получения вечной молодости. Какая молодость? Яблоки молодильные закончились, что ли? Или Хайден конкуренции Яги боится по юности? Я думаю, что он уж точно в силах выиграть у неё конкурс «Мистер или Миссис красоты тех, кому слегка за тысячу».

– А у тебя как успехи? – спросил Саша, оглядывая в моих руках документы. Взгляд на лицо не поднимает – боится.

– Да, это ужас какой-то, – сказала я и откинула бумаги в сторону. Обессилено положив голову на стол, я закрыла глаза и погрузилась в темноту. Судя по звукам, Руденко медленно встал из-за стола и пошёл за новой чашкой кофе. Не успела я даже подумать об этом, как почувствовала на своих плечах Сашины руки.

– Давай поговорим, – сказал Руденко и, не получив от меня ответной реакции, немного сжал кисти на моей спине.

– Давай. Я считаю, что это бесполезно – пытаться найти этого невидимку сейчас, – ответила я и, открыв глаза, развернула голову в сторону капитана. – Поэтому я поехала домой спать.

– Никуда ты не поедешь, – сказал Саша, на что получил мой удивлённый взгляд. Руденко сел напротив меня на корточки и взял своими ладонями мои. Его руки, они почему-то не казались мне грязными и противными. Они были мягкие и тёплые, его пальцы аккуратно поглаживали меня, будто бы боясь спугнуть. Мои кисти были костлявые, пальцы тонкие, а у него, наоборот, такие мужественные и сильные, с выпирающими венами. По которым бежала кровь. Человеческая. Алая. Живая. – Я не хочу, чтобы мы вот так работали, в тишине и отводя друг от друга глаза.

– Если тебя это не устраивает, то могу спеть, – усмехнулась я и, откашлявшись, набрала в грудь воздуха. – Луч солнца золотого!

– Даша, – прервал меня Руденко и одарил серьёзным взглядом своих голубых глаз. – Нам надо определиться, что между нами.

– Между нами сейчас примерно сантиметров сорок, – ответила я, предположив расстояние между нашими лицами.

– Тут не сорок сантиметров, а километров сто, – вздохнул Саша и, отпустив мои кисти, склонил голову вниз. По его хмурому взгляду было понятно, что он о чём-то сильно задумался. Устал сильно от меня, от моего отношения и выходок. Нельзя так с людьми поступать, вы же чуткие такие.

– Что я могу тебе сказать? – спросила я и осторожно положила руку на макушку парня. Его волосы были пшеничные, мягкие, пахнущие свежей мятой. Руденко поднял на меня глаза, которые отчего-то были наполнены нескончаемой грустью вперемешку с остатками надежды.

– Хотя бы то, что тебе на меня не всё равно, – ответил парень и положил голову ко мне на колени.

– Мне не всё равно на тебя, – кивнула я, и глаза Саши на секунду стали веселее. – Ты же мой друг.

– А я люблю тебя, – понуро отозвался Руденко, уткнувшись носом в мои светло-серые джинсы. По моей голове будто бы ударили чем-то тяжёлым и оглушили. Мыслей не было. В ушах стоял звон. А внутри тела царило какое-то странное ощущение, граничащее с полной пустотой и нескончаемой радостью. Сердце пропускало удары. Голова отказывалась работать. Одновременно мне было так хорошо, что аж плохо.

– Саш, – лишь смогла выдавить из себя я, покачав головой.

– Нет, ты меня дослушай, пожалуйста, – отозвался Руденко и, вскочив на ноги, начал расхаживать вдоль кухни. – Ты меня, главное, из жизни своей не прогоняй. Не любишь – значит, не люби. Но рядом быть позволь. Я же без тебя загнусь совсем, ты же меня одна всегда понимаешь. Когда меня к тебе работать в отдел прислали, у меня жизнь заново началась.

– Тебе же никогда не нравилось, как я работаю? – удивлённо спросила я, поворачивая голову вслед каждому движению Саши по комнате. – Тебе не нравилось, как я живу, тебе в принципе я не нравилась.

– Но без тебя было бы неинтересно. Я люблю тебя и всё, что ты делаешь, – проговорил Руденко и остановился напротив меня.

– С каких пор? – усмехнулась я, потерев красноватые костяшки на руках.

– Всегда. С самого первого дня, как меня к тебе поставили. Помнишь, я тогда нечаянно вылил на тебя кофе с утра, – заулыбался Саша, и его глаза будто бы стали светлее, роднее.

– А я перевернула на тебя миску борща в столовке и через полчаса узнала, что мы будем работать вместе, – ответила я, выдавив из себя полуулыбку.

– Раньше ты сияла ярче, – сказал Руденко, опустив глаза в пол. Будто бы вместо меня он увидел не человека, а разочарование. Недостаточно добра, далеко не скромна и невкусно готовлю. Одно сплошное «не». Я просто недотягиваю до уровня той идеальной девушки для Саши.

– Раньше и трава зеленее была, – грустно хмыкнула я, окинув взглядом Сашу. Да ничего с тех пор не поменялось! Я такая же, он такой же, только больше проблем стало. – Но нельзя жить прошлым. Нужно двигаться дальше.

– Так давай идти вместе, Даш. Почему ты не хочешь подпустить меня к себе? Неужели я тебе настолько противен? – спросил парень, пока в голове пронеслись все те воспоминания, когда я корила себя за пыль на теле и грязь на душе. Разве в моменты ненависти к себе я хотела бы, чтобы человек, заставивший меня мучиться, стоял сейчас напротив меня и просил дать шанс? Пожалуй, нет. Я мечтала лишь убежать от Саши хоть на край света. Да какой край света, я даже на Сибирь готова была. Я бы отдала все деньги мира, чтобы уехать в какую-нибудь глушь на Алтае, поселиться там в одиноко стоящем домике в горах, собирать травушки-муравушки, питаться ягодами и разговаривать с птичками. Но первое, что бы я сделала по приезде в свою обитель, я бы искупалась в горной реке и смыла бы с себя все остатки прошлого. Наверняка, я была бы счастлива, достигла бы умиротворения и покоя, а про меня бы сочиняли сказки, мол, живёт в лесу пятисотлетняя бабка, а выглядит красивее самой живописной девы и заманивает она к себе детишек, чтобы зажарить их! Ну вот, получается, хорошую конкуренцию Яге составлю. От Бабки сбегу, от Сашки спрячусь, от работы убегу, ещё и под Колобка закошу. Только вот от себя не денусь никуда. Помимо грязи, ко мне ещё прибавится ощущение прожигающей всё тело боли. Вот его точно никакой вихоткой не ототрёшь – с ним придётся жить дальше. А смогу ли я вынести это, вот в чём вопрос. – Ты меня слышишь?

– Это я тебе должна быть противна, – ответила я, понуро опустив голову. – Я далеко не похожа на девушку твоей мечты. У меня бардак в голове и дома, я постоянно работаю, умею готовить только кофе, ещё я не могу отличить Баха от Моцарта и ненавижу ходить по выставкам. Я не твоя мечта, понимаешь?

– Зато ты моё отражение. Это же лучше – быть одним целым, чем половинками чего-то разного и не прикасающегося друг к другу, – проговорил Саша и протянул мне руку. Я оглянула его недоверчивым взглядом и положила свою ладонь сверху. Руденко потянул меня на себя, заставив подняться со стула.

– А если я скажу тебе, что боюсь ошибиться? – сказала я, пока Саша положил свои сильные руки на мою талию, крепко прижав к себе. Его объятия были тёплые.

– Я скорее поверю в магию, чем в то, что сама Дарья Сазонова чего-то боится, – усмехнулся Руденко и робко прислонился губами к моему лбу. Его дыхание было сбивчивое и опаляющее кожу.

– Не нужно верить в мои силы и возможности больше, чем я. Выше головы не прыгнешь, – проговорила я и столкнулась с грозным взглядом парня. Его щёки налились румяным цветом то ли от возмущения, то ли от волнения.

– Ты – прыгнешь. Надо только захотеть, – сделал вывод Саша, сведя брови к переносице. На выражение его лица я смогла только улыбнуться и кивнуть.

– Ты прав, Руденко, как и всегда, – успела лишь согласиться я, перед тем как Саша аккуратно нагнулся ко мне и коснулся своими губами моих. Такие горячие и живые. Казалось, что мне наконец-то давали теплоту и силы, а не забирали её. Мне дали шанс проживать отведённое мне время, а не мучиться от того, что оно закончилось у другого человека. Так почему же я должна бежать от возможности в кои-то веки насладиться происходящим вокруг меня, а не попытаться разделить моменты радости с дорогим для меня человеком? Я должна что-то только маме и родине. Думаю, они будут только рады, если я смогу почувствовать долгожданное спокойствие и такое забытое ощущение счастья.