… где его, как и всегда, не ждало ничего хорошего. И это, как и всегда, вывело капитана из себя.

– Эльфийской работы?! – заорал он Пану в лицо. – Эти два куска дерьма, по-твоему, кресла эльфийской работы?!

Пан, поникший, молча смотрел на брата, понимая, что в ответ у него не было абсолютно никаких слов. Только пустота во взгляде, в мыслях, в жизни – одна сплошная давящая и день за днем уничтожающая пустота.

– На какой помойке ты достал это барахло?

– Эрн… – начал было Пан.

– Что «Эрн»? Вот что «Эрн»?! Ты меня обманул! Я не все деньги, говорит, пропил, я кресла, говорит, купил!

– Но…

– Заткни пасть!

Все внутри кипело, рвалось наружу, но Эрн сдержался. Он еще раз осмотрел мебель. Явно не новая, явно потрепанная временем. Быть может, когда-то, много десятков лет назад, эти кресла и были чем-то изысканным. Чем-то, что не стыдно поставить дома, чем не стыдно пользоваться и хвастаться перед гостями. Но лучшие времена этой рухляди миновали примерно тогда, когда госпожа Корицца Бублик первый раз вышла замуж. И, к тому же…

«Выглядит знакомо».

Мысль мелькнула. Потом еще раз мелькнула. А затем остановилась прямо посреди головы и вольготно расселась, заняв изрядную долю пространства и вытеснив пару других мыслей куда-то в конец списка. Где-то капитан это уже видел. Или читал в отчетах. Что-то в этом жалком подобии кресел выглядело явно знакомо.

Но вот только что?

Эрн развернулся и отправился домой.

– Постой! – крикнул вслед старший брат. – Подожди! Ты ведь обещал помочь!

Смесь яда и ярости, кипевшая внутри, пусть и поутихла, но все же вырвалась на свободу:

– Я пальцем не притронусь к этому хламу, – Эрн остановился. – Я очень долго терпел, Пан. Да, я пообещал тебе помочь. Пообещал потому, что, в очередной раз, как последний-распоследний идиот, поверил, что ты способен взяться за голову. Понадеялся, что ты сможешь измениться. Сейчас я вижу, что в тебе нет и капли желания. Катись ко всем чертям, Пан.

– Но кресла…

– Я собираюсь тщательно проверить все заявления о краже мебели и если хоть одно – ХОТЬ ОДНО совпадение найду – лучше бы этой гадости здесь не было, потому что иначе мало тебе, скотина, не покажется.

Тетушка Игона Эрна наблюдала за всем через мутное стекло двери. На глаза наворачивались слезы. Она видела, как тележка с двумя остроухими прикатила к дому, как они выгрузили кресла – или что-то на них похожее – на лужайку и откланялись восвояси. Видела, как Пан довольно потирал руки.

А еще в приоткрытое окно она слышала, как кричит племянник. И слышала, что именно он кричит. Силы начали ее покидать, пусть за окном еще даже не пахло вечерней прохладой. Женщина задвинула щеколду на двери, села на стоящий рядом сундук и дала слезам волю.

Обвинения, причитания, укоры – галопом носились от одного уголка разума к другому, устраивая кавардак и переворачивая все вверх дном. Никудышная мать, обреченная помнить каждую свою ошибку, каждое мгновение, когда она могла поступить иначе. Поступить так, чтобы Пан стал другим. Ее мягкий характер стал основной причиной того, что сын знал ее отходчивость и понимал, что ничего плохого с ним не случится даже за разбой. Все надежды на то, что Пан одумается и исправится без железной руки и кнута, пошли прахом. Винить, кроме себя, было некого. Она виновата. Она сама во всем виновата. А племянник… все это время был прав.

Племянник всегда был прав.

Воспоминания о счастливом и полном счастья детстве Пана и Эрна жгли ее и без того раненое сердце, выедали изнутри душу, словно черви, и ехидно приговаривали: «Ты могла все исправить, вот только теперь уже поздно. Пожинай, что есть, пока не поперхнешься этим».

И посреди всего этого, уставшая и измотанная моральной болью, она вдруг спросила себя: «Почему это поздно? Ведь крышка гроба сверху не маячит, а значит, еще есть надежда. Есть шанс все исправить. Все можно сделать». Можно унять разрывающее все внутри чувство, можно измениться самой, можно стать жестче. Дать понять, что как раньше уже не будет.

С нее хватит. Больше она не будет терпеть свинство.

Женщина прошагала на кухню, взяла ведро с помоями, вернулась к парадной двери, открыла ее и выплеснула все прямо на сына.

– Нравится?! – рявкнула она не своим голосом. – Вот и я так же себя чувствую! Столько лет ты гадил мне в душу, выродок!

Глаза Пана, распахнутые от удивления, резко стали щенячьими. И не как у маленькой милой собачонки, а как у собаки здоровенной, но изрядно напакостившей, а потому испуганной и явственно понимающей, что кара сойдет с небес и спасения не будет.

Будет больно.

– Проваливай из моего дома, – отрезала мать, глядя на сына разъяренным ястребом. – И пока не сподобишься найти работу – даже не суйся. Погань.

И она захлопнула за собой дверь.

Этого Пан не ожидал. Не мог себе представить даже в страшном сне. Он получил от ворот поворот в родном доме, и от кого! От матери! Милостивая Алирана, подумал он, да за что мне все это?! Где я так нагрешил? Ну, подумаешь, выпивал! Так ведь многие пьют, и что? Из дома выгонять?!

Мысли в голове не путались. В какой-то момент их просто не стало. На все тело легла пустота, будто драконы, кошки и стервятники выскребли из его души и сердца все без остатка. Он не чувствовал ничего, кроме боли и опустошения.

Это все. Конец.

Туман застилал взор, а тяжесть того, что еще осталось, заставляла ныть, упасть и больше не вставать. Он даже не пытался бороться. Сдался сразу, безоговорочно. Без намека на попытку к бегству от своей бесполезности, бесхребетности, без желания что-то исправить. Только он и бесконечное горе. Наедине, до самого конца времен.

Пан не знал, который час. Казалось, он, по уши в мусоре и очистках овощей, целую вечность провел под дверью дома, рыдая и жалея себя, потому что больше никто этого делать не собирался. Боль не проходила. Она лишь отыскивала новые грани яркости, чтобы резать и резать, еще и еще, пока было, что резать.

«Мне стыдно, что ты мой брат!»

За что, брат?

«Погань!»

«Выродок!»

За что ты так со мной, мама, за что?!

Собрав в кулак остатки сил, Пан встал. Он медленно дошел до кресел и принялся тащить их на задний двор, поближе к дровянику. Там, под шатающейся доской у дальней стены, он хранил кошель с монетами на черный день. Тот был как раз кстати, потому как его день был чернее некуда. Пан бросил кресла, сдвинул доску, взвесил скудные накопления и опустил их в карман, где лежал маленький тканевый сверток, что сунули ему те два эльфа. Сказали, что хорошо помогает от головной боли. Он поплелся туда, где сможет найти то единственное обезболивающее, что ему сейчас нужно.

– Выпить, – бормотал он, проваливаясь в беспамятство и собственноручно созданное горе. – Мне надо выпить…

***

Вот что, помимо прочего, говорит о вампирах краткая энциклопедия вампиров, которую штаб-сержант Яр Безликинс купил у заморского гостя за сто пятьдесят серебряных и кролика:

«Вампиры обладают удивительной, поистине мистической связью с самим мирозданием, оттого вся их жизнь, быт и знания буквально построены на крови».

Тот, кто написал эти строки, был выдающимся ученым и известным лекарем, которому довелось работать с вампирами. Он знал, о чем писал. Но никаких прямых объяснений этому феномену он так и не смог найти. У вампиров, в их родных сумрачных землях далеко на востоке, существуют тайные храмы, где содержится вся долгая и парадоксальная история их вида, но хозяева очень дотошны и надежно стерегут свои знания. В святилища не допускают простых смертных, поэтому, чтобы попасть в храмы вампиров, нужно самому стать вампиром.

А для этого придется пройти такой бюрократический ад, что даже вообразить в высшей степени тошно. Чего только стоит необходимость заполнить заявление о разрешении на обработку персональных данных в четырех экземплярах, два из которых нужно подписать кровью, а еще два нужны для получения бланков заявлений формы В-А-С, без которых Вам не выдадут правильный образец заявления на обработку персональных данных.

В общем, быть вампиром можно, а вот стать – очень сложно.

Когда Икола Жезла вернулся в штаб – вампир все еще был мертв. Оррф приглядывал за ним одним глазом, за что получил увесистый бутерброд. Ученый успел сесть, удобно расположиться и налить себе свежего чаю, но вот приступить к трапезе не успел.

– А-А-А-А-А! – с диким криком очнулся Сербия. И тяжело задышал.

Жезла быстро протянул тому свою чашку. Вампир мгновенно осушил ее и заговорил:

– Ингибитор ацетилхолина. Помехи всему процессу синтеза нейромедиаторов. Лавинообразная выработка серотонина. Катализ образования очагов миелинизации. Рак кожи, заражение крови, – воздух все еще давался ему тяжко. – Инсульт, тромбоз, доброе утро, Икола, ишемическая и другие коронарные заболевания сердца.

Икола Жезла, точно завороженный, заглядывал Сербии в рот и при этом – что, по правде говоря, не так уж и удивительно, – не понимал практически ни единого слова.

– П-приступы эпилепсии, – продолжал тараторить вампир, – дегенеративные повреждения внутренних органов. Нарушение альфа-ритмов мозга.

– Успоко-о-о-ойся, – выдавил, наконец, успокаивающим тоном Икола, совладав с ситуацией и одной рукой записывая за Сербией слова. – Все в порядке. Ты ожил, дорогой вампир. Все хорошо.

– Аг-ха. Отмирание долей легких, – медленно, стараясь найти свой темп дыхания, ответил Сербия.

– Так, а ты… можешь перевести хоть половину этого на нормальный язык, или хотя бы так, чтобы я понял?

– Нет.

Жезла замер.

– Ты не знаешь, что только что наговорил?

– Абсолютно, ни малейшего представления не имею, – Сербия с трудом покрутил головой из стороны в сторону и попытался принять горизонтальное положение, – но хорошо бы все это записать, потому что это очень важно. Гормональный сдвиг.

Когда вампир лег, то снова провалился в беспамятство.

Икола Жезла все записал и несколько раз перечитал, но понимания большинства слов, что наговорил в эмоциональном припадке вампир, ощутимо не прибавилось.

– Икола Жезла, ты – обманщик и предатель! – гаркнул возникший на пороге кабинета Ирам Рюк. – Ты знал, что вампиры так не умирают, ТЫ ЗНАЛ!

– А-А-А-А! – опять очнулся Сербия. – Отказ почек. Просадка иммунитета. Рахит.

Больше вампир не терял сознание, но дышал очень тяжело и прижимал к груди подушку, стараясь прийти в себя от шока.

Главный алхимик лазарета Ирам Рюк позабыл о своей претензии к Жезла и, поскольку понимал в анатомии побольше гвардейского ученого, приступил к изучению того, что тот записал за вампиром.

А двумя этажами выше штаб-сержант Яр Безликинс начал ощущать себя очень и очень неуютно, и по мере того, как вампир постепенно приходил в себя, внутри гнома нарастало беспокойство.

***

– Знаешь, я тут подумал…

– Вот не надо меня запугивать! Ишь ты, подумал он…

– Да постой, послушай. Тот странноватый человек, которому мы продали кресла и дали порошка…

– Ну?

– Ты его раньше не встречал?

– Вроде нет.

– А ты слышал, что он обещал купить нам выпить?

– Ага. А что?

– А он упомянул, где именно он обещал это сделать?

– … вот же гадина…

– Полностью согласен. Вернемся к нему домой?

– Дай подумать.

– Ты же не умеешь?

– Я умею думать простое. И – нет, к нему обратно мы не пойдем. Ни в коем случае.

– Это почему? Я хочу выпить!

– Мы выполнили задание – избавились от кресел. Еще и заработали на этом. Сами купим выпить. Нечего лишний раз светиться.

– Ты говоришь прямо как главный!

– Который из?

– Любой.

– Не нравится?

– Если честно, не очень.

***

Сон и усталость сняло, как рукой, и капитан направлялся в штаб. Уже на крыльце он вспомнил, что так и не заглянул к Буне, с ночи мирно спящей у себя в стойле, и укорил себя за это. Он решил, что зайдет к ней сразу, как уладит все неотложные дела.

– Г-господин к-капитан? – Безликинс выглядел изумленным и немало обеспокоенным. – Г-господин Жезла сказ-зал, Вы будете т-только к вечеру!

Эрн остановился, отложив на время соображения о трактирщиках, брате и рухляди эльфийской работы.

– Яр, в чем дело? Все в порядке?

– Д-да, т-так точно, господин к-капитан!

– А отчего ты тогда заикаешься? – спросил он с опаской.

Безликинс и сам вдруг осознал, что что-то не так. Паника внутри него росла незаметно для него же самого.

– Очень… очень н-неуютно себя о-ощущаю.

Эрн, услышав это, удовлетворенно хмыкнул:

– Видимо, вампир очнулся. Прекрасно. Где ножны, что передал Грог?

Гном пробурчал что-то невнятное, рваными движениями проследовал за свое рабочее место, достал из-под стола предмет и передал капитану. Тот вошел в свой кабинет, взял стоящий у стола темный клинок и вложил его в ножны. Меч шириной три пальца в основании вошел как влитой. Эрн улыбнулся и поставил меч на место.

– Я – в камеры, – сообщил он Безликинсу. – Тебе принести успокоительное? У Жезла наверняка что-нибудь найдется.

Штаб-сержант тяжело дышал, положив руку на бороду.

– Если Вас не з-затруднит, господин к-капитан, – благодарно кивнул он.

«Нет, ну это никуда не годится, – подумал про себя капитан, пока шел вниз. – А если придется нанимать в ряды гвардии вампира, то как быть? Он же всех гномов парализует».

– Есть успехи? – осведомился он у Оррфа, спустившись на нижний ярус штаба.

– Никак нет, господин капитан. Эльф отказывается говорить, а Балар без сознания.

– До сих пор?

– Нет, он приходил в себя, но стоит только начать вести с ним разговор, как он снова падает в обморок. При мне рухнул уже трижды.

– О, – капитан приподнял брови. – Это мы сейчас исправим.

Они проследовали к камере Жезла. Вампир все еще лежал в койке, но не спал, а смотрел куда-то мимо всего. Жезла и Рюк оживленно дискутировали.

– Господин Рюк, рад Вас видеть, – капитан пожал ему руку. – Какие результаты?

– Страшная дрянь этот порошок, – ответил алхимик. – Сербия тут вкратце перечислил, к чему, как мы поняли, приводит его употребление, и, если хотите знать мое мнение, даже самый плохой и некачественный алкоголь не убивает организм так, как оно.

– Это не успех, – Эрн покачал головой, – это катастрофа.

– Морок…

Присутствующие обернулись и воззрились на вампира, что сел в койке, прижав к груди колени.

– Страшный морок, и все муки мира постигнут того, кто будет бесконтрольно жрать этот порошок, – проговорил Сербия загробным голосом. – Я никогда такого не чувствовал, ребятки. Оно хуже алкоголя, ибо вызывает привыкание такое, что мне сравнить не с чем… И никогда мне не было настолько страшно… Оно обманывает, сначала даруя забвение и призрачное блаженство, и отнимая здоровье и годы взамен… Гений, злобный гений создал это, ребятки. Злобный…

– Да, – согласился Икола Жезла, – злобный уж точно. А еще очень умный и богатый.

– Прости? – не понял капитан. – Богатый?

– Посудите сами, господин капитан, – принялся загибать пальцы Жезла. – Для того, чтобы алхимически создать нечто искусственное, мало обладать знаниями. Нужна лаборатория, склянки, флаконы, предметы ремесла. Это все очень недешево.

– И поэтому, – Эрн практически просиял, но сделал это совсем не весело, – порошок дешево не может стоить.

Все посмотрели на капитана в ожидании продолжения мысли.

– Это же все объясняет. Если этот порошок стоит немалых денег, значит, доступен он далеко не всем желающим. Вот почему мы про него ничего не знали!

– Но, господин капитан, – запротестовал ученый, – убитый эльф явно был небогат, в отличие от того же господина Балара!

– А разве он не мог, – парировал капитан, – предположим, контролировать себя и растягивать один сверток на долгий срок?

– Вполне мог, – сказал Ирам Рюк. – Эльфы в принципе едят мало в силу особенностей своего вида.

– А почему бы тогда просто не продавать этот порошок на рынке? Зачем такие сложности и тайны? – спросил офицер Оррф.

– Все потому же, Оррф, – капитан указал ладонью на ученых. – То, что дорого и сложно изготавливать – не массовый товар вроде хлеба или молока. Господин Полевик занимается обувью всю свою жизнь и большинство работ делает в частном порядке или продает готовое у себя на дому, у него нет торгового места на рынке.

– Но мы про него все знаем, господин капитан!

– Мы и про алкоголь знаем, – снова отразил фразу Эрн. – И знаем, что и алкоголь вызывает привыкание. И что некоторые воруют деньги ради того, чтобы их же и пропить. Не купить себе новые туфли, а именно пропить. А теперь представьте, что произойдет, если все массово захотят пьянящий порошок, который тоже, как сказал Сербия, вызывает привыкание, но стоит дороже пива?!

Присутствующие замолчали, переваривая услышанное.

– Проклятье, – только и смог выдавить Жезла. Чувство, что разъедало его изнутри с того самого момента, как он и Рюк накормили порошком крыс, вспыхнуло с новой силой. – Но, постойте, господин капитан, цена – это лишь догадка…

– Дай-ка немного порошка.

Жезла протянул капитану небольшой сверток. Эрн взял его в руки, развязал и направился к камере, где прозябали два из трех остроухих нарушителя. Тоого, кого предстояло допросить с пристрастием, переселили к господину Балару.

– Эй! – капитан от души пнул решетку. Заключенные вздрогнули. – А ну-ка, смотрим на меня!

И Эрн медленно, картинно, вытянул руку в сторону и высыпал содержимое свертка на пол.

Койки скрипнули одномоментно. Эльфы рванули к решетке и вытянули сквозь прутья руки. От их удара с потолка, в месте креплений железа, посыпалась известь. Гвалт звуков и сдавленных стонов, издаваемых дебоширами на родном языке, было не разобрать.

– ВЫ С УМА СОШЛИ?! – прокричал тот, что посмелее. – Хоть представляете, сколько это стоит?!

– Нет, – злорадно ухмыльнулся капитан и растер порошок сапогом, – а должен?

Эльфы смотрели на капитана преисполненными ярости глазами.

Жезла, предвидя следующий вопрос Эрна, принес ему метлу.

– О, спасибо, – капитан бодрыми движениями разбросал порошок по всему полу. – Ну, желаете навести на нашем полу кристальную чистоту?

Тот, что посмелее, ударил по решетке кулаком в бессильном гневе и отправился обратно на койку.

– Вопрос снят, – Эрн вернул метлу ученому. Зрители в лице Оррфа, Рюка и Сербии ошарашенно смотрели на капитана.

– Еще обсудим это позже, господа. Жезла, мне нужно успокоительное для Безликинса и что-нибудь крепко бодрящее для Балара.

Гвардейский ученый сначала помедлил, но потом быстро выдал капитану два флакона. Откупорив крышку бодрящего средства, капитан поднес горлышко сосуда к носу, и тут же ему в голову будто выстрелили пушкой.

– У-АЙ! – он пошатнулся, но чувствовал себя, на удивление, лучше. – И верно, бодрит! Что это такое?

– Это используют лекари для того, чтобы привести больных в чувства, – хмуро ответил Жезла.

– Называется «аммиак», – добавил Рюк и указал рукой в сторону. – Скажите спасибо Сербии.

Вампир покачался и устало помахал в ответ.

– Восхитительно, – порадовался Эрн. – Будьте добры, отнесите успокоительное Безликинсу. Офицер Оррф – за мной.

***

Тем временем господин Аффект все еще спал в лазарете под присмотром лекарских сестер. Ему снилась жуткая белиберда, состоящая из нескольких копий Иколы Жезла, алхимических формул, хмеля, пшеницы и разнообразных бочек. Раз за разом, круг за кругом. Слова звучали где-то далеко-далеко и тихо-тихо. Потом появилась бочка пенного напитка, из которой он, господин Аффект, поил немытых остроухих засранцев, и те становились мытыми, шелковыми и приятными господами. И снова хмель и пшеница. И снова бочки.

Он нутром ощущал, что происходящее выглядит как типичный процесс пивоварения, но, если присмотреться и оценить некоторые моменты детально, многое не соответствует правилам.

То, что происходило, Аффект осознал лишь тогда, когда пришел в себя. И почувствовал давно забытое чувство удовлетворенности, которое находилось на самом верху шкалы от одного до «блестяще». Гном в предвкушении потирал руки, точно зная, что то, что ему грезилось, все изменит.

Раз и навсегда.