Сытно отобедав, Рудольф пошёл в спальню, после плотного приёма пищи его всегда клонило в сон. Там он сладко проспал до пяти утра. Время здесь было номинальным – у планеты был всего один часовой пояс, и по странному капризу первых поселенцев отличалось от общего времени СС на четыре часа. Так что можно было считать, что он вовремя лёг спать, просто рано проснулся.

Рудольф сел в кровати и тут же рухнул обратно, обрадованный, что находится дома. Его радость была недолгой. Заметив, что он в сознании, пробудилась и нейросеть:

– Сладко спал!

– Да, наконец, – вздохнул он.

– У меня новости, рассказать сейчас или после завтрака?

– Я поем в лаборатории, так что говори.

– Нам написал Коэн, он выражал благодарность за приём груза Мартена и…, – она не успела закончить, как Рудольф прервал её.

– Не надо художественную выжимку. У него текст, аудио или проекция?

– Проекция, – улыбнулась голосом Ии.

– Выведи.

– В интерфейс или на голограмму?

– Конечно, на голограмму, ты с ума сошла? Я же только протёр глаза.

Нейросеть повиновалась, и в спальне напротив кровати появился огрызок дивана с напряжённо сидевшим в нём Насиром Коэном. На этот раз он был небрит, взъерошен и одет в серый домашний халат, что резко контрастировало с пёстро расшитой парчой его софы. Первые секунды он судорожно дёргал неуложенную шевелюру тонкими пальцами. Потом оживился и начал:

– Доктор Абель, прошу прощения, что вот так врываюсь в ваш график. Я понимаю, это небезопасно. Сейчас всё, кроме личной встречи небезопасно. Но мы не смогли поговорить при встрече, а мне есть что вам сказать, – у него искривилась линия бровей, дрогнули губы, он вздохнул и продолжил: – Во-первых, сердечно благодарю вас, что берёте на борт землян. Но моё сообщение о другом. Дело в воскрешении. Вернее, в воскресших. Это моя и только моя вина, потому что я лоббировал эту технологию, а она оказалась не столь совершенной. Но поначалу ведь всё было нормально, правда? – он воздел брови, пристально глядя в камеру. – Проблемы начались потом. Вы наверняка слышали о причудах зомби, дурацкое название. Многие воскрешённые решаются вновь покончить с собой, подписав распоряжение о запрете реанимации. Большинство уходят из жизни без объяснений, только родственники рассказывают, что те становятся отчуждёнными, теряют мотивацию жить. Редкие самоубийцы оставляют записки, и все они похожи, я прикреплю некоторые к сообщению. В общем, все они о том, что жизнь не имеет смысла. Всем им кажется, что каждый шаг предрешён, – его голова упала в раскрытые ладони. – Я думал, это исключение. Знаете, большинство, шестьдесят три процента, продолжают жить как ни в чём не бывало. Ни я, ни разработчики не придавали этому значения. В конце концов, пережить свою смерть – серьёзная психологическая травма, не все справляются с таким. Но потом, – он поднял глаза на Абеля. – Потом умер я. На днях, обстоятельства не важны, – Коэн заломил руки. – Я не думал, что это возможно! Не думал! Мне всего пятьдесят! Я здоров, как конь. Не важно, – он сдержал свой истерический порыв. – Я умер. Первые мои мысли после воскрешения были ужасными. Не только мысли, все чувства вопят, что всё идёт не так! Слишком предсказуемо. Нет, не подумайте, я не могу предсказывать будущее, но вся жизнь выглядит, как набившее оскомину дежавю. Вот сейчас я записываю вам сообщение и чувствую, что я просто должен это сказать! Мои губы должны сложиться именно в эти слова! Вы не поймёте. Это подобно вновь и вновь проживаемой жизни. Нет, не так. Похоже на город в Европе, вы бывали? На Рим или Вену. Сначала вы удивляетесь красоте, буквально первый час. Потом вы знаете, за этим углом будет очередной собор, ратуша, другая пышная улица, как та, что вы видели раньше. Вас не удивить, вы ко всему привычны. Я плохо объясняю, я инженер, не поэт. Простите, что так многословен, но я готов свести счёты с жизнью хоть сейчас. Я боюсь за экспедицию. Вы летите туда с самоубийцей. Если сегодня она не подаёт признаков, то подаст завтра, – Коэн откинулся подушки. – Думаю, она летит с вами именно из-за желания умереть, – он тяжело выдохнул. – Я бы тоже полетел. Но зачем я вам там? Ещё один землянин-самоубийца, – Насир горько хмыкнул. – Я иногда думаю, что вы, может, тоже воскрешённый, иначе зачем вам это? Не знаю, какого чёрта я вам всё это говорю, но что-то точит мой мозг, ест меня изнутри. Будто эта ловушка искусственна. Знаете, как будто меня лишили свободы воли, или каких-то альтернатив. Я читал все отчёты по Кеплеру-47, я знаю, о странностях тоннеля. Что, если мы нашли выход? Выход из этой ловушки? – Коэн пристально посмотрел прямо в глаза Рудольфу, потом качнул головой, вымученно рассмеялся и сказал: – Я даже не буду редактировать это сообщение. Пусть оно покажется вам бредом сумасшедшего, ведь мы едва знакомы. Но вы единственный в своём уме, кто летит на Кеплер. Может, это как-то вам поможет, не знаю, – он рассеянно покачал головой. – В любом случае не удивляйтесь, если ваша зомби тоже будет вести себя странно, – с этими словами Насир завершил запись.

Рудольф обескураженно сидел в кровати, глядя в пространство, где только что исповедался делегат от Земли.

– Что это было? – хрипло спросил он.

– Бред сумасшедшего? – хихикнула нейросеть. – Избалованные земляне!

– Нет, погоди, – Абель вскочил с постели. – Я действительно слышу подобное не впервые.

– Но это же психиатрия! Ты сам говорил, что воскрешение – сырая технология.

– Да, – отмахнулся он, одеваясь. – Однако я не склонен отсекать совпадения такого рода. Виктория ведь не скрывала фактов, и её рассказ был на удивление похож на излияния Коэна. Не такие многословные, но всё же.

– Последнее посещение Универсариума заставило тебя верить в эзотерику?

– Выведи голографическую модель в планетарии, хочу рассмотреть её масштабнее, – не отвечая на последний комментарий, сказал Рудольф и пошёл одеваться. Застёгивая перед зеркалом рубашку, он провёл рукой по подбородку и наморщился – его недельная щетина превратилась в густую бороду. Он было собрался плюнуть, но какой-то внутренний порыв заставил его побриться.

В куполе его уже ждала проекция пузырей системы и чашка ароматного кофе на столе. Абель проигнорировал скудный завтрак и обратился к голограмме. Это была та же визуализация, но намного крупнее предыдущей – пространство планетария позволяло. Он обошёл купол, рассматривая проекцию, и спросил:

– Почему она мерцает?

– Что ты имеешь в виду?

– Вот этот стереоэффект каждого пузыря, что это? Они немного меняют форму. Незначительно, но всё же. Это лаг, глитч или что-то большее?

– Всего лишь мусорные данные.

– Какие ещё мусорные данные? – нахмурился Рудольф.

– В каждом подобном отрезке информации есть подразделы, которые невозможно интерпретировать в модели.

– И ты молчала?

– Я сразу сказала, что модель урезана.

– Ясно. В таком случае как ты оцениваешь эти данные, применимо к нашей интерпретации?

– Как мусор. В ДНК тоже есть мусорные участки.

– Да, однако они тоже имеют значение.

– Косвенное.

– Так, давай посмотрим, куда можно деть эти неучтённые данные. Ты говорила об измерениях, но вопрос времени мы решили. Чем ещё это может быть?

– Не могу сказать. Эти вкладки частично дублируют основные данные, но они видоизменены до такой степени, что отдельные фрагменты практически несопоставимы с главным.

– Вариации, – кивнул Рудольф. – Так. Вспомним Эверетта.

– Опять. Не думаю, что стоит брать его в расчёт.

– Как и большинство современных учёных, его дискредитировала массовая культура двадцать первого века, как и Шрёдингера, кстати. Но это не отменяет их правоты.

– Я думала, ты придерживаешься Шмидт.

– Шмидт не отменяет ни Эверетта, ни Шрёдингера. Просто её выводы более ценны с практической точки зрения на сегодняшний день. Хотя мы до сих пор не понимаем сути, просто пользуемся, – Рудольф почувствовал, что в раже начал потеть, и расстегнул верхние пуговицы рубашки. – А здесь нам пригодятся они оба. У нас есть среда, так? И системы, которые с этой средой взаимодействуют. Больше того, системы также могут быть средой для других систем. Любая квантовая система взаимодействует со средой и другими системами, что ведёт к запутанности и корреляции одной системы с другой. Нет, не то, – он ходил по планетарию рассуждая. – Но у нас есть волновая функция, описывающая вообще все вероятные состояния квантовых систем. Она не привязана к какой-то конкретной точке пространства, она общая для всей вселенной. Однако внутри системы волновая функция может показывать себя иначе.

– Ты ведёшь к декогеренции?

– Подожди, – раздражённо отмахнулся Рудольф. – С другой стороны, мы имеем запутанность, которая связывает системы, что и описывается уравнением Шрёдингера. Эта запутанность сохраняется до момента распада, из-за чего наши кротовины такие хрупкие. Что нам помогло? Правильно, эксперимент Шмидт, который нашёл стабильные состояния этих систем. Сложно, но можно. Это частный случай. В остальном, взаимодействуя со средой, эти состояния разрушаются. Запутанность рушится, Фирсов в ужасе.

– При чём здесь наша модель?

– А при том. В поле электрона он одновременно находится во всех своих состояниях – во всех вероятностях до тех пор, пока функция не коллапсирует. Что такое декогеренция? Это процесс, ведущий к потере связи квантовых состояний друг с другом. А коллапс волновой функции? Выбор одной из возможностей. Другими словами – путь к классической реальности.

– Ты хочешь сказать, что вложенные данные – это информация о потерянных вероятностях? – с сомнением в голосе резюмировала Ии.

– Что, если это так?

– Зачем им передавать эти данные?

– Может, никто не хотел нам их передавать. Может сигнал – это навязанная декогеренция, навязанный коллапс. Отсюда у Фирсова эти «эффекты запутанности». Что если пузыри – не отражение нашего космоса, а клетка Фарадея? Никто не проникает внутрь, ничто не выходит снаружи, – Рудольф нахмурился. – Меня смущает только одно.

– Унитарность?

– Именно. Сумма вероятностей всегда равна единице. Что же они сделали, чтобы сжать такой массив до тонкой нити? – он пожевал губы. – Вопрос даже не в том, как они это сотворили, а какой эффект терпит окружающая Вселенная? Не может такое преобразование остаться бесследным. Не понимаю. Это настолько бредово, что может быть правдой.

Он смахнул визуализацию звёзд и обернулся к экрану:

– Наш пузырь имеет начальную точку во времени, так?

– Да, три тысячи четыреста тридцать лет назад относительно текущего момента. Могу дать более точные данные.

– Не надо. Важна суть. Покажи мне, что осталось после выделения сигнала из тоннеля.

Нейросеть вывела на экран поток данных.

– Это всё, что не является сигналом. Возьми средние данные из любого другого тоннеля и сопоставь их объём.

– Нет, – испуганно ответила Ии.

– Почему?

– Даже на кратком отрезке объём мусора слишком велик. Мне удалось выудить данные сигнала, потому что у меня был шаблон. Остальные данные слишком обширны. Они сжаты, но попробуй я интерпретировать их, даже имея паттерн среднего видимого излучения, не смогла бы найти ничего. Это просто меня сломает, всё равно что вглядываться в бесконечность.

– А если взять краткий отрезок? Скажем, десяток зептосекунд?

Нейросеть подумала несколько минут и, когда Рудольф был готов её хоронить, ответила:

– Данные, поступающие из классических тоннелей, несопоставимы с шумом сигнала. Однако я заметила параллель с нашим мусором. Есть совпадения с вложенными кластерами чистого сигнала.

Абель кивнул:

– Этот анализированный шум не часть сигнала?

– Нет.

– Вот тебе и мусор, – кивнул Рудольф.

– Мне сложно следить за твоей мыслью.

– Просишь обновления?

– Нет, твои абстракции несвязны. Не выстраиваются в систему.

– Я говорю о том, что мы – не частный случай Эвереттовской Вселенной, мы – её сектор, колапсированный до среднего.

– Сжатые вероятности?

– Да, – Рудольф задумался. – Раз ты смогла посчитать количество шума, значит, они детерминировали не все вариации, а какую-то часть. Иначе пришлось бы с тобой попрощаться.

– Целесообразная жертва, – укорила его Ии.

– Это какое-то крупномасштабное насилие над структурой мира, – покачал головой Абель.

– Эзотерика, – хмыкнула нейросеть.

– Это означает, что они, оно, не важно, условно «руками» волновую функцию каким-то доступным им образом преобразуют. Одни края разглаживают, чтобы там была нулевая вероятность, а в другие, наоборот, эту вероятность добавляют, – он помотал шевелюрой. – Сумасшествие, но, видимо, они делают какое-то нехилое преобразование волновой функции нашей системы в частности. Может быть, даже и унитарное. А значит, обратимое. То есть наш случай не является необратимым преобразованием! Они отнимают вероятности, которые они хотят исключить из нашей реальности, и добавляют их к тем, которые оставляют. Или как-то ещё.

– Если говорить об интерфейсной теории Шмидт, твои рассуждения имеют право на существование.

– Знаю, Шмидт вообще всем развязала руки. Вернее, нам так кажется. Нашли частный случай, подтверждающий, что пространство и время только наш интерфейс восприятия, а на деле всё оно тут, в одном месте, и ничего не стоит гулять по системам. Только вот никак особенно использовать это знание мы не можем.

– Разве что рыть дыры в пространстве, – иронизировала нейросеть.

– Именно! Только ты опять меня перебила. Хотя нет, это и правда согласуется с интерфейсной теорией. Ребята снаружи умеют пользоваться этим открытием намного лучше, чем мы. Вот в чём соль.

– Но зачем нам сообщать? Зачем сигнал?

– Да никакой это не сигнал! – возопил Рудольф. – Это стенки! Где мы нашли сигнал? Во всех спектрах! Разве что в видимом не обнаружили, думаю, это тоже сделано неслучайно, иначе мы бы тут все ослепли, открыв червоточину к Кеплеру-47.

– Сигнал и есть то, что сжимает нашу волновую функцию, не давая ей ветвиться по Эверетту?

– Может, – пожал плечами Рудольф. – Пока это самое логичное объяснение всего этого бардака.

Он рухнул в кресло и взял со стола чашку с кофе, отхлебнув ледяного напитка. Скорчился и попросил приготовить свежий. Пока нейросеть доставляла новую порцию, он повернулся к дисплею и вывел последние сообщения – ему всё ещё нравилось иногда самолично сортировать почту, это успокаивало. Сейчас он был на взводе, сердце колотилось как бешеное, пот лился ручьём, хотя в лаборатории было холодно.

В списке скопилось на удивление много сообщений. Первым были прикреплённые Коэном записки самоубийц, он отложил их, чтобы ознакомиться позже. Дальше начиналось интересное. Ящик был забит под отказ письмами с неизвестных адресов, содержащими угрозы и обвинения. Он ожидал подобного, но не в таких количествах.

– Почему не отсортировано в спам? – спросил он Ии.

– Ой, эти пришли, за последние десять минут. Я обычно чищу раз в час.

– Столько за десять минут? Это что, дос-атака?

– Сейчас проверю, – это заняло секунду. – Да, похоже, основных отправителей всего три. Кто-то очень хочет, чтобы ты выслал землянку из лаборатории.

– Что ж, я их разочарую, – он выделил больше тысячи сообщений и стёр. – Отсеивай их и удаляй чаще. Не хочу натыкаться на эту ересь каждый раз, как зайду проверить входящие.

– Ты на кураже удалил сообщение от Чоудари.

– Вот и славно! – яростно отмахнулся Рудольф.

– Восстановить?

– Ну, конечно, восстановить! Игнорировать эту старуху – дурная стратегия, хотя она порядком извела меня своим бредом.

На дисплее появилось письмо Виджаи. Она справлялась, не сделали ли он любезность использовать вариант интерпретации, предложенный Ликом Бога. После пространных рассуждений о весомости этой просьбы уведомила, что посылка с нейросетью прибудет на Траппист-1 е через десять дней. Абель посмотрел на новую чашку кофе, вздохнул и надиктовал ответ, объясняющий, что дешифровка находится на финишной прямой, и никаких следов уравнения Высшего Разума им не найдено.

– Отмахнулся? – улыбнулась Ии.

– Да пошла она со своими бреднями!

Рудольф взял чашку кофе и с наслаждением отпил – температура и крепость были что надо. Он любил горячие напитки, когда был в жару.

– Вопрос только в том, удаляют ли они эти вероятности, или сжимают, – задумчиво рассуждал он. – Удалить они не могут, ведь это противоречило бы математической логике унитарности. Значит, как-то сжимают, чтобы не ветвились. Что же это? Взяли какую-то конкретную ветвь и запретили ей развиваться? Или срезали целый сектор?

– Это имеет значение?

– На самом деле, нет. В любом случае воздействие крупномасштабны. Другое дело, что случится с нами, если мы попытаемся вырваться из этого пузы…, – он не договорил, дисплей загорелся красным, выведя на экран схему корабля миссии.

– Какого дьявола?

Тревожной рамочкой горел багажный отсек.

– Проверяю, – ответила нейросеть.

– Там были игрушки Мартена, – вспомнил Рудольф.

– Взрыв в багажном отсеке.

– Вижу, что в багажном! Что там? Какой ущерб?

– Минимальный. Кроме медицинского оборудования землянина, там была всего пара ящиков с провизией. Корпус, обшивка не пострадали. Только внутренние облицовочные панели.

– Если бы мы установили всё это в жилом…

– Отсек бы опустел.

– Ясно. Они думали, мы уже на корабле? Или, может, считали, что там Мартен?

– У меня нет данных, направляю запрос на Землю. Оборудование комплектовали под надзором команды Мартена и проверялись Коэном лично.

– Думаешь, к этому причастен старикан? Вряд ли дело рук Насира, хотя тот, видимо, не в себе, мог что-то пропустить.

– Больше похоже на экстремистов.

– Вот подонки.

– К счастью, борт не пострадал. Я отправлю на орбиту дополнительные материалы для ремонта. Боты уже расчищают завалы.

Рудольф отставил чашку, скрестил руки на груди и сказал:

– Похоже, старику придётся купить ещё один комплект подгузников.

Время подходило к девяти, Абель пошёл переодеться перед совещанием с Викторией, его рубашка уже насквозь промокла.