– Повтори, – прорычал нефилим, расправляя плечи.

– У меня. Не было. Другого. Выхода, – с расстановкой произнесла я, подчиняясь приказу вышестоящего.

На одной чаше весов – подчинение системе общепризнанных ценностей и правил, а на другой – жизнь единственной сестры.

Вечная дилемма.

Что важнее?

Долг перед обществом или долг перед семьёй?

Нефилимов с самых пелёнок учат выбирать первое. Нас заставляют верить, что выживание группы важнее выживания одного её члена. Но годы эволюции, бурлящая в венах кровь предков и унаследованная сквозь сотни поколений ДНК настаивали на обратном: сохранение потомства важнее сохранения всего вида. Именно поэтому я увезла сестру из школы. Она – то будущее, которое я спасала.

Но кому я могла об этом рассказать? Рядом со мной не было никого, кому я могла бы настолько довериться. А тем временем преследования продолжались, и враг был где-то рядом. Но где? Я смотрела – и не видела, я искала – и не находила, а он подбирался всё ближе. И мог быть кем угодно. Школьной учительницей, ночным уборщиком, молодым стражем… Каждый под подозрением, каждый опасен… И верить нельзя никому.

Безрадостно подняв взгляд, я пронаблюдала, как мастер, краснея, набрал в грудь побольше воздуха, мысленно приготовилась к очередной порции крика и…

Всё закончилось, как и всегда.

Спустя несколько минут я шагала по коридору, вновь сосланная к директору.

Но далеко уйти не успела, наткнувшись на главного раньше. Вернее, это он сделал так, чтобы я на него наткнулась. Сама-то я шла, ни на кого ни глядя, угрюмо уставившись под ноги и размышляя, насколько паршивым можно назвать этот день по шкале от одного до десяти.

Статистика выходила неутешительной.

Все нефилимы, кто-то больше, кто-то меньше, ополчились на меня, считая предательницей, легкомысленной дурой, искательницей любовников и чёрт знает, кем ещё.

Майк вёл себя странно, то демонстрируя прежнее дружелюбие, то вдруг дистанцируясь, будто мы не особенно-то и знакомы.

Девчонки злились и ревновали.

Новенький подозрительно искал общения, постоянно приставая с разговорами.

А учителя все как на подбор вредничали, будто соревнуясь между собой. Плюсом ко всем бедам вскрылось моё катастрофическое отставание от одногодок. Конечно, я не могла не догадываться, что кочевая жизнь и регулярные попойки на студенческих вечеринках скажутся на моей физической подготовке. Но я ведь и не собиралась возвращаться в школу! У меня не было каких-то значительных планов на жизнь. Я собиралась отсидеться ещё пару лет в тени, а после двадцати принять окончательное решение, что делать дальше. Конечно, не самая выигрышная стратегия, но я верила в себя и верила в сестру. И всё было просто и понятно… ровно до того момента, как под нашим окном не появился один, похожий на пирата, нефилим!

– Ай! – налетев на что-то твёрдое, воскликнула я. И начала заваливаться спиной прямо на ступеньки, по которым спускалась, покидая корпус. В последний момент что-то с силой вцепилось в мою одежду, дёрнув вперёд, туда, где меня поймали, словно бейсбольный мячик. Шумно выдохнув, я подняла взгляд, моргнула и очень сильно удивилась. Видимо, из-за удивления, а может, просто с перепугу, выдала:

– Здрасьте!

– Виделись уже, – раздражённо выдал директор, прижимающий меня к себе одной рукой. – Дорогая студентка, за последние сутки мы столько раз беседовали, что мне начинает казаться, будто вы сознательно ищете со мной встречи.

– Что?! – возмущённо завопила я, чувствуя, как заливает лицо тёплая волна праведного гнева. – Вот ещё! – выбралась из его рук, поправила спортивную куртку, отступила на несколько шагов назад и решительно заявила:

– Никого я не ищу!

– Тогда, что вы делаете здесь, на улице? – взмах рукой, указывающий на фасад здания. – В то время как должны быть на огневой подготовке у мастера Бьёрка?

– Ну-у-у-у… как вам сказать? – протянула я, почесав голову.

– Только не говорите, – в голосе Блейка послышались предупреждающие нотки, – что вас опять выгнули с урока?

– Хорошо, не скажу, – быстренько согласилась я и уткнулась взглядом в грудь директора. Чтобы не смотреть на лицо. Сейчас, стоя на несколько ступенек выше, директор, не делая абсолютно ничего, подавлял сильнее, чем обычно.

– Дорогая студентка, – Блейк понизил голос до зловещего шёпота, – вы не успели возобновить обучение, а уже умудрились настроить против себя всех преподавателей и половину школы. Моей школы. По которой теперь гуляют слухи весьма… нелицеприятного содержания. Догадываетесь о ком?

– То есть, вы тоже в курсе? – промямлила я, закусывая губу и ощущая собачкой, которую отлупили мокрым полотенцем.

– Я в курсе обо всём, что происходит в Исправе, – безапелляционно провозгласил директор. – И знаю, что вы подрались с одноклассником, но мастер Грейвз с мастером Бьёрком собирались от меня это скрыть. Явно не в угоду вашей прелестной персоне, а надеясь избежать выговора от меня.

– От вас? – я замерла, удивлённо заморгав.

– Вас долго не было, дорогая студентка, – с каким-то едким наслаждением ухмыльнулся нефилим. – Кое-что… изменилось.

– Да, это трудно не заметить, – ехидные слова прозвучали раньше, чем я успела их осознать.

 Пальцы старшего нефилима взметнулись и сжали мой подбородок. Крепко, намеренно причиняя боль, но не переходя ту грань, когда боль начинает превращаться в ущерб. Для меня – поправимый, но всё так же травмирующий гордость.

– Как вам это удаётся?

 Я замялась. Ситуация выходила из-под контроля. И всё становилось… странным. Я не умела держать язык за зубами, но не могла допустить исключения из школы. Блейк с очевидным трудом переносил моё здесь присутствие, но почему-то терпел.

– Что именно? – почти прошептала я, глядя куда угодно, лишь бы не директору в глаза.

Вся моя решимость и наглость куда-то делись. Уже не хотелось показывать, какая я крутая, сильная и вообще, способная на всё. Хотелось… просто оказаться подальше от него.

– Бесить окружающих одним своим существованием, – зло закончил директор.

– Талант! – выпалила я. – Говорят, его невозможно пропить, – когда нервничала, начинала болтать всякую чушь, вот и сейчас меня понесло по кочкам. – Планирую когда-нибудь проверить эту теорию!

– То есть, вы планируете спиться? – на полном серьёзе уточнил персональный наставник, продолжая держать мой подбородок.

– Ну… не то чтобы прям в такой формулировке! – начала я развивать мысль. – Но это не самая плохая моя идея! На самом деле… кхм…

Я фальшиво закашлялась, пытаясь скрыть неловкость и заодно выдернуть своё лицо из его руки.

– Не могу с вами не согласиться, – равнодушно вымолвил директор, а потом вдруг склонился совсем близко и, глядя глаза в глаза, ровно произнёс: – Если я увижу тебя пьяной, то сделаю так, что ты навсегда забудешь об алкоголе.

И я поверила.

Вот, прям сразу, взяла и поверила, потому что когда с тобой говорят таким прибирающим до костей голосом сложно не поверить.

Он разжал пальцы, развернулся, подошёл к двери и уже стоя на пороге, проронил через плечо:

– Догоняйте, дорогая студентка.

Пришлось последовать за ним. Вот только отправились мы не туда, где продолжал идти урок у Бьёрка, а в противоположную сторону, где находился старый спортивный зал.

Мы вошли в полутёмное, пустынное и заполненное пылью помещение. Под одной стенкой валялись потрёпанные маты, под другой стояли накрытыми прозрачной плёнкой старые гимнастические брусья, в углах пылились гантели.

Старший нефилим дождался, пока я зайду, захлопнул за моей спиной дверь и задвинул тяжёлую металлическую щеколду.

Сердце закололось от предчувствия чего-то нехорошего.

Блейк щёлкнул выключателем, и зал, который был оснащён лишь парой узких оконных проёмов практически под самым потолком, залило жёлтым светом, подсвечивающим всю грязь, что копилась тут месяцами.

Уверенно шагая, директор направился к матам, на ходу сбрасывая с себя пальто и швыряя в угол.

– Зачем… – я запнулась, растерянно наблюдая за тем, как мужчина устраивается на матах, с наслаждением вытягивая сильные, длинные ноги. – Зачем мы здесь?

– Тренироваться, конечно же, – не глядя на меня, ответил Блейк, подбирая с пола книгу в мягком переплёте. Такую древнюю, что краски на обложке местами выгорели, а местами стёрлись. – Два преподавателя из четырёх выперли тебя со своих уроков. О чём это говорит?

Я возвела глаза к потолку, сохраняя молчание, но продержалась недолго.

– О том, что ваши сотрудники не умеют находить общий язык с учениками? – вопрос, по большей части, относился к категории риторических и не претендовал на непредвзятость.

– О том, что твоя эффективность, как студентки Исправы не просто нулевая, она в минусе, – листая страницы и не глядя на меня постановил директор.

– Я не виновата, – ковырнула носком кроссовка деревянный пол, отколупывая частицы изрядно облупившегося лакового покрытия. – Сегодня только первый день! Мне нужно время, чтобы адаптироваться, привыкнуть…

– У тебя нет этого времени, – оборвал меня на полуслове наставник и оторвал глаза от помятых страниц. – Ты это понимаешь? Его просто нет.

Я не понимала. И выразила это непонимание всем своим видом.

– Сейчас осень, – весомо произнёс директор, отчего я невольно бросила взгляд в окно, но не увидела ничего, кроме уже начавшего темнеть неба.

– Это вы очень верно подметили, – сорвалось с языка, но было уже поздно. Под пронизывающим взглядом директора заныли рёбра.

– Весной тебе, моя дорогая студентка, предстоит сдать два квалификационных экзамена, – начал он, а у меня возникло ощущение, будто по спине ползёт холодная скользкая змея. – И ещё два в конце следующего учебного года.

– И что? – заморгала я.

– Если ты завалишь хотя бы один, то не сможешь окончить школу, – директор выразительно выгнул бровь, глядя на меня со смесью насмешки и мрачного удовольствия. Крохи эмоций, прорвавшиеся сквозь маску профессионализма, которая намертво прилипла к его лицу, стоило войти в школьные ворота. И весь он такой собранный, деловой, дисциплинированный. Закрытый так, что не приблизиться. Словно привык застёгивать на все пуговицы не только пальто, но и свою душу. Напряжённый, подобно натянутой струне, и полностью неприступный. – Ты останешься на обочине истории. И пока твои одноклассники будут набивать свои первые татуировки в качестве знаков отличия, ты будешь думать, что делать со своей поломанной жизнью дальше.

– Что за чушь! – вырвалось у меня.

– Это не чушь, – невозмутимо возразил мне директор. – Теперь в конце каждого четвёртого семестра нефилимы подвергаются проверочным испытаниям, суть которых – поместить учеников в сложные, но контролируемые ситуации, максимально приближённые к условиям реального боя. Это делается, чтобы научить вас, прежде всего, думать, быстро ориентироваться и определять приоритетные задачи. А не просто… палить без разбора во все стороны, не видя ни своих, ни чужих. Критерии оценивания простые: прошёл или не прошёл. Если ученик провалился – он теряет возможность продолжить обучение и, следовательно, отчисляется из Исправы. Это – новые правила.

– И зачем школе подобные правила? – растерялась я.

Раньше всё было просто. На последнем году обучения пишешь тесты по ключевым предметам, сдаёшь физподготовку и около десятка нормативов, проводишь итоговый бой. В соответствии с полученными результатами аттестационная комиссия выводила среднее арифметическое. И если уложился в нужные пределы – молодец, ты успешно справился с обучением и можешь готовиться к инициации в воинство. Если нет – попробуй ещё раз и ещё раз, пока упорство не победит глупость.

– Прежняя система образования продемонстрировала свою неэффективность и отсталость в современных условиях, а подготавливаемые Исправой нефилимы – чудовищное скудоумие и самонадеянность, – так, словно находился на совещании с высокопоставленными чиновниками, заявил директор.

– В каком это смысле? – мне немного поплохело. – Что значит «скудоумие и самонадеянность»?

– Молодые нефилимы, взращённые за надёжными стенами своих школ, не знают, что их ждёт за забором. Они понятия не имеют, какая она, настоящая жизнь. Они знают о враге в теории, в очень вычищенной и вылизанной теории. Но не на практике, которая слишком часто оказывается грязной, вонючей и жестокой. А потому, сталкиваясь с правдой лицом к лицу, они теряются, пасуют, сдаются и подставляют не только себя, но и тех, кто отправляется навстречу своей судьбе бок о бок с ними.

Несмотря на внутренний протест, возмущение и тревогу, я поняла.

Поняла, о чём говорит Блейк.

Это была та изнанка нашей жизни, за которую было не принято заглядывать.

Нас, практически ещё детей, выпускали из школы, называя бойцами. И бросали в пасть многоголового чудовища, с которым нефилимы воевали так давно, что истоки войны потерялись в глубинах преданий. Так давно, что никто уже и не помнил, когда и с чего всё это началось. Пропитанные понятиями чести, отваги, верности и доблести, вчерашние школьники бросались в бой, плохо понимая, что делают и для чего. Романтизированные, наивные и тщеславные – такими нефилимы покидали Исправу. И каждый жаждал доказать, что он чего-то стоит. Доказать в бою. Вписать своё имя в историю. Выбить на страницах книг, по которым будут учить уже следующие поколения. Тех, кто будет после нас.

Подстёгиваемые верой в ежедневный подвиг, многие не понимали одной простой вещи. Вернуться живым и вернуть живыми своих товарищей – это и есть подвиг. Не количество полосок на твоих руках, не выданный королевой за боевые заслуги титул, не полученная в результате подковёрных игр должность. Жизнь твоя и твоих друзей – достойны того, чтобы их беречь.

Сколько их было таких – смелых, сильных, не щадящих ни себя, ни других? Ушедших и не вернувшихся…

Стоила ли их жизнь и жизнь тех, кого они не уберегли, их братьев и сестёр по оружию этой бесполезной веры в безоговорочное торжество бесстрашия?

Нет.

Если продолжая делать свою работу, ты снова и снова, каждый день, прикрываешь спины напарников, давая им шанс насладиться чудом ещё одного восхода солнца – ты уже герой. И пусть это геройство тихое, не крикливое, не кичливое и не восхвалённое очерками очередного писаки, мнящего себя голосом поколения. Оно – не менее ценное.

– Потому что отряд живёт и умирает вместе, – пробормотала я, вспоминая, как год назад, за несколько месяцев до нашего с сестрой побега пришла новость.

Разведывательное подразделение воинства во время одной из вылазок обнаружило логово нечисти. Группой руководил опытный нефилим, но так уж случилось, что после очередного распределения молодняка к нему в подчинение отправили сразу десять новичков. Несмотря на принятое решение вернуться в надёжное укрытие и вызвать подкрепление, ночью, когда командир уснул, вчерашние школьники, немного выпив и поверив в собственную непобедимость, решили вернуться к скоплению тварей и разобраться с проблемой самостоятельно.

В ту ночь разведгруппа потеряла семерых…

Ещё двоих, истерзанных, окровавленных, со вспоротыми шеями и оторванными конечностями смог забрать прибывший на подмогу отряд спецназначения, но оба парня вскоре скончались, не успев регенерироваться. Единственную девушку, которая была среди тех смельчаков и которая вместе с остальными отправилась выжигать нечисть, так и не смогли найти. Сперва её объявили пропавшей без вести, а потом, так и не найдя тело, признали погибшей. И со всеми почестями похоронили, отдав матери то, что осталось от её ребёнка – простенькие часы. В ту ночь, в темноте, они соскользнули с руки девушки и затерялись в траве. Мне были известны все эти подробности, потому что торжественная церемония прощания, как и многие другие официальные мероприятия, проходила в Исправе. И перед моим внутренним взором ещё долго стояло осунувшееся от горя, обескровленное лицо матери, со стеклянными, уставившимися в пустоту глазами. В тот день я поняла всю трагедию нарушения естественного порядка вещей. Родители не должны хоронить своих детей. Хоть мать той девушки и продолжала быть среди живых, её душа умерла вместе с дочерью. Той ночью.

– Рад, что вы, моя дорогая студентка, это понимаете, – вдруг очень серьёзно, без прежних насмешек и издёвок, кивнул Блейк, и я могла поклясться, что услышала в его словах одобрение.

– Знаете, – замахала я на него руками. – Просто «студентка» мне нравится больше.

– Привыкайте, – проронил директор, утыкаясь носом в книгу.

Повисла неловкая тишина, которая продлилась ровно до того момента, пока он не поднял на меня выразительный взгляд и не поинтересовался:

– Долго будете стоять?

– А что мне делать? – развела я руками.

– Тренироваться, – заявил директор.

– Где? – изумилась я. – Здесь?!

– А чем вас не устраивает этот зал? – светлая бровь вновь выгнулась, морща лоб.

– Здесь пыльно и грязно, – указала я на очевидное, то есть, на кучку трухи в углу.

– Вот с этого и начнётся ваша тренировка, – сообщил мне директор, перелистывая страницу.

Я аж подавилась от возмущения.

– Я? Убирать? Здесь?!

– А что вас смущает? Вы не умеете орудовать шваброй и щёткой? Так ничего, такие навыки быстро приобретаются. При должной настойчивости, конечно. Торопиться вам некуда. Впереди вся ночь. Но если вы не желаете, – короткий взгляд, полетевший в мою сторону, словно стрела, – то можете не повиноваться. И вместо уборки отправиться в свою комнату. Собирать вещи.

Стало понятно, что выбора мне не оставили.

– И где я возьму ведро и швабру? – вопросила, не скрывая угрюмости.

– Откуда мне знать, – беспечно пожал мощными плечами Блейк. – Я здесь работаю директором, а не уборщицей.

Я едва не зарычала от злости, закипевшей в груди.

Прикрыла глаза, немного подышала, пытаясь думать о чём-нибудь приятном, успокаивающем. Например, о зайчиках на цветочной полянке, а не о том, как втыкаю Блейку вилку в ухо!

С трудом взяв под контроль эмоции, я скинула спортивную куртку, и, оставшись в футболке, потопала в главный корпус.

Искать в подсобке ведро.