Блейк вздёрнул бровь, а после тихо, и от этого стало ещё страшнее, проговорил:

– И не говорите, дорогая студентка. По какому поводу вы вновь здесь?

Я неловко одёрнула юбку.

– Форма. Миссис Ламбер потребовала явиться к вам в связи с отсутствием одежды.

Вторая изогнутая бровь присоединилась к первой в выражении уже не просто удивления, а категорического непонимания ситуации.

– Насколько я вижу, – холодный взгляд скользнул вдоль тела, – на вас есть одежда. По крайней мере… сейчас.

Тон, с которым была произнесена последняя фраза, заставила меня вскинуть голову, чтобы удостовериться: мне не послышалось.

– Входите, мисс Кьеллини, – и Блейк со вздохом отступил в сторону, приглашающе вскинув руку. – Такие вопросы не обсуждают, стоя в дверях.

– Нет-нет-нет! – замахала я руками и попятилась, старательно растягивая губы в подобии улыбки. – Мне и тут хорошо! Просто замечательно! Я, знаете ли, привыкла уже…

Недослушав, Блейк схватил за рукав бомбера и силком втащил внутрь, захлопнув за моей спиной дверь. Непроизвольно вздрогнув от звука, я рефлекторно выдернула свою одежду из пальцев директора и хмуро заявила:

– Не обязательно так делать.

– Как? – Блейк широкими шагами вернулся к своему рабочему столу, усевшись за который поднял на меня тяжёлый взгляд.

– Вот так, – взмахнула я руками в воздухе, – как будто я преступница какая-то!

– А это не так? – лицо директора оставалось непроницаемым, но меня смутило нагрянувшее беспокойство.

Что-то было не так. Что-то изменилось.

Я внимательно осмотрелась, вглядываясь к каждую деталь. Назойливое ощущение какой-то неправильности продолжало доставлять почти физический дискомфорт.

– Нет, – пробормотала я невнятно, потому что молчание затянулось слишком надолго и нефилим уже начал с подозрением ко мне присматриваться. – Потому что я не была признана виновной по решению суда…

– Что вы там мычите себе под нос? – рявкнул директор, выводя из задумчивости и заставляя вновь обратить на него всё своё внимание.

Уткнувшись глазами в директорский лоб, попыталась припомнить начало разговора.

– А? А! Я говорю, что не надо меня дёргать при каждом удобном случае!

– Мне кажется, вы забываетесь, – медленно и выразительно начал директор, напоминая, кто тут главный.

А я и так помнила, что он, потому что такое трудно забыть. Особенно после нашей предыдущей приватной беседы.

Я не стремилась вновь оказаться на пути его кулака, который был способен стены пробивать, а не только тушки младших нефилимов. На мне, конечно, как на собаке, но от боли ускоренная регенерация всё равно не спасает.

А ещё… очевидно предвзятое отношение Блейка обижало. И хотя я понимала, что было слишком глупо рассчитывать на его уважение, всё равно хотелось, чтобы меня оценивали не только по моим ошибкам.

– Извините, – через силу выдавила я, опуская взгляд в пол.

– Вы просите прощения у своих ботинок? – раздалось насмешливо и одновременно крайне требовательно. Настолько, что мне стало и душно, и тоскливо, хоть на луну вой.

Подняв голову, встретилась с директором взглядом и повторила, чувствуя, как мышцы в животе натягиваются, подобно струне:

– Извините.

– За что вы сейчас извиняетесь? – Блейк расслабленно откинулся на спинку стула.

Здесь, в своём кабинете, он чувствовал себя спокойно и непринуждённо, это чувствовалось. А ещё чувствовалось, что он пытается подвести меня к какой-то мысли, путь к которой, как я уже начала подозревать, будет очень долгим и тернистым.

Прерывисто вздохнув, я пояснила, убрав руки за спину:

– За то, что нагрубила вам.

– А зачем вы мне грубили? – не пожелал сбавить градус давления старший нефилим.

Я пожала плечами.

– Из любви к процессу? – ответ вышел неудачным.

– Вы утверждаете или спрашиваете? – строго прищурился Блейк.

– Утверждаю, – пришлось выбрать один из двух предложенных вариантов.

– Послушайте, мисс Кьеллини, – директор легко поднялся, обошёл стол по кругу и вновь встал передо мной, опершись о мебель. – Я понимаю, что ваше… м-м-м… скажем так, специфическое поведение – это защитная реакция.

Во всколыхнулась гордость.

– С чего вы взяли, что я от кого-то защищаюсь? Мне это не нужно! Я и так самая сильная в этой школе!

– Уверены? – неожиданная улыбка скользнула по губам директора, но он погасил её раньше, чем я успела понять его реакцию.

– Конечно, – фыркнула я. – Даже среди нефилимов мои способности выше среднего, а про остальных и вспоминать смешно.

– Говоря, что вы защищаетесь, – он склонил голову к плечу, рассматривая меня с заинтересованностью, – я не имею в виду использование физической силы. Я имею в виду, что ваше хромающее на обе ноги остроумие и хамоватость – результат испытываемого психологического перенапряжения. Вам страшно – и вы огрызаетесь. Исходя из того, что огрызаетесь вы постоянно, это либо уже вошло в привычку, либо в стрессе вы находитесь постоянно.

– Никого я не боюсь! – вспылила, забыв, что в этом кабинете нужно тщательно контролировать каждый вздох. – И никакого стресса не испытываю! Хватит меня диагностировать!

– И опять вы отреагировали слишком резко, – спокойно заметил директор. – Слишком бурно для простого предположения.

– Глупого предположения, – не удержалась я. – А глупость – раздражает.

– Или же вы прекрасно поняли, что я имею в виду, – нахмурился нефилим.

Ему тоже следовало попрактиковаться в управлении гневом. Не у одной меня здесь были проблемы.

– Я вообще вас редко понимаю, – тихо проворчала и отвернулась.

– Я на это и не рассчитываю, – голос Блейка зазвучал жёстко. – Я знаю, что вам снятся кошмары и нормально вы не спите уже давно. С момента аварии, верно?

Я закусила губу, но на директора упорно не глядела.

– Также я знаю, что после произошедшей трагедии вы несколько раз обращались к школьным медикам с жалобами на головные боли, головокружения, гиперчувствительность к яркому свету и резким звукам. В ваших вещах я обнаружил целую коллекцию обезболивающих, четверть из которых запрещена в этой стране.

Посмотреть на него всё-таки пришлось и сразу стало так паршиво.

– Но не запрещена в Мексике. Где я их и купила.

На самом деле, покупала не я, но какая теперь разница.

– Неважно, – лицо директора транслировало непоколебимое спокойствие. Он казался почти дружелюбным, но все портили глаза. Заглянув в них, я увидела огромный валун, который мчался прямо на меня, наращивая обороты и собираясь вот-вот обрушиться на мою бедовую голову. – Я не собираюсь разбираться в том, где вы приобрели запрещённые препараты. Вам, как нефилиму, они вряд ли способны нанести ущерб. Но само их наличие является показателем: у вас проблемы.

– Обезбол в аптечке говорит лишь о том, что я не люблю терпеть боль. С ней, знаете ли, тренировка из мероприятия средней паршивости превращается в пытку, а я имею мало общего с мазохистами. А ещё я – девушка. Угадайте, в какие дни месяца мне нужны таблетки!

Я ожидала, что он смутится, испугается или растеряется. То есть, продемонстрирует стандартную реакцию представителя мужского пола на разговоры о биологических особенностях девушек. Так вели себя абсолютно все мужчины, которых я знала. Даже мой старший брат. А он вырос в семье, где на каждого мужчину приходилось по три-четыре женщины, южный темперамент которых был способен развенчать любые иллюзии.

Но Блейк даже глазом не повёл. Лишь в уголках его глаз появились лёгкие отсветы сомнения. Возможно, сомневался он в моей адекватности.

Или необходимости этого разговора в целом.

– А как же ваши проблемы со сном? Их тоже будете отрицать?

– Всем снятся кошмары, – просто ответила я, не отводя глаз от директора и опасаясь даже моргать. – Всем. Вам тоже. Я уверена.

Отвратительное ощущение беззащитности накатило с новой силой, а в центре грудной клетки знакомо запульсировало.

– Не нужно, – проговорил директор.

– Что? – выдохнула я.

– Бледнеть так не нужно, я не собираюсь причинять вам боль.

– В прошлый раз вы тоже не намеревались причинить мне боль? – предательски дрогнувшим голосом спросила я.

– В прошлый раз, дорогая студентка, – он оттолкнулся от стола и направился ко мне. Я с трудом подавила порыв попятиться, – вы забыли о такой простой вещи, как субординация.

Нефилим остановился в метре от меня, словно желая еще раз продемонстрировать существующую между нами дистанцию, неприкосновенную для нарушения: как с его, так и с моей стороны.

И всё же…

Он мог сделать ещё один шаг вперёд. А я – нет. В этом и была разница между нами.

– И я вам на это указал, – закончил он, равнодушно разглядывая меня.

– Слишком радикально, – я гулко сглотнула.

– Лучше сделать очень больно один раз, – со сталью в глазах и пояснил нефилим. – Чем по чуть-чуть снова и снова. Вы так не думаете?

– Разница в эффективности? – мой голос упал до едва различимого шёпота. Быстро нарастающее между нами напряжение уже практически искрилось.

– И в уровне выживаемости, который можно достичь в первом и во втором случае, – с лёгкой долей иронии кивнул Блейк. И проговорил негромко, но с твёрдым внушением: – Если у юного нефилима вроде вас, чьи конечности на месте, а из груди не торчит ветка берёзы, кружится голова, то это очень плохой симптом, моя дорогая студентка. Регенерация позволяет нам не болеть. Точнее, не замечать болезнь, которая если и наступает, то быстро проходит. Будь вам лет девяносто, я бы предположил, что процесс восстановления дал сбой. Такое иногда бывает, особенно если количество циклов восполнения сил перевалило за пять–семь сотен. Но вам семнадцать. Ваше здоровье должно быть безусловным.

В наступившем молчании я слышала звук собственного сбившегося дыхания.

– Идите на урок, мисс Кьеллини, – приказал директор, отворачиваясь. – И не забудьте завтра надеть форму.

Не говоря ни слова, я бросилась к двери. Уже выходя, последний раз взглянула на старшего нефилима, склонившегося над столом. И, наконец, поняла, что именно так яростно зудело в голове.

Директор побрился.

Отсутствие щетины сделало его лицо моложе, а острые черты ещё более заметными, словно каменная гряда проступила сквозь морскую воду, обнажая ту смертельную опасность, которую несла неопытным мореплавателям. И весь он, такой непоколебимый и суровый, состоял из резких линий и заточенных углов.

– Хотите что-то добавить? – не поднимая головы, насмешливо поинтересовался директор, догадавшись, что я его рассматриваю.

– Нет, ничего, – смутившись, поспешно пробормотала я и выскочила из кабинета.

– Фух! – едва слышно выдохнула, прислоняясь виском к стене. Почему-то стало жарко и душно, а ещё тревожно и взбудоражено. В голове в смятении метались обрывки глупых мыслей, а в груди громко и тяжело ухало сердце. – Что это со мной?

Встряхнув головой, пригладила волосы, отёрла выступивший на лбу пот, поправила толстовку и направилась обратно в класс.

Но не дошла.

На углу меня перехватил Майк, сунув в руки рюкзак, куда догадался сложить оставленные мною вещи.

– Всё нормально? – наморщив лоб, поинтересовался он.

– Ага, – не глядя на друга, кивнула я. Чувствовала себя по-дурацки. И щёки продолжали гореть.

– Ты какая-то странная, – заметил Майк, пытаясь заглянуть под распущенные волосы, падающие налицо.

– Не выспалась! – отрапортовала я, закинула рюкзак на плечо и уже рванула было по коридору, но была перехвачена.

– Нам на третий этаж, – со смехом заявил Майк и повёл к лестнице.

Кабинет, где мистер Борисов должен был следующие пятьдесят минут занудно бубнить про государственные права и обязанности, располагался между лабораторией и танцевальным залом. Рядом с последним я и столкнулась с сестрой, которая, грустно повесив голову, шла вдоль стены.

– О! Привет, Стефа! – преградив ей дорогу, громко поприветствовал младшенькую Майк, чем спровоцировал хлынувший в нашу сторону поток заинтересованных взглядов, не отличавшихся теплотой.

Шепотки поползли по коридору словно щупальца Кракена.

Сестра остановилась, растерянно посмотрела на нефилима и только после этого заметила рядом с ним меня. Её бледное лицо посветлело и словно вновь наполнилось красками.

– Эмма! – выдохнула сестра, хватая меня за руку.

– Чего грустишь? – спросил друг, всматриваясь в сестру. – Тоже не выспалась?

– Чего? – не поняла сестрёнка.

– Ты иди, – кивнула я Майку, обнимая Стефу за плечи. – Я тебя догоню.

– Только недолго, – приуныл парень. – Скоро урок начнётся.

– Я в курсе. Идём, – и потащила сестру за собой в конец коридора, глядя строго в одну точку. И вновь студенты расступались перед нами. Того и гляди скоро убегать начнут, как от чумных. – Входи, – втолкнула мелкую в подсобку, дверь в которую оказалась не заперта.

Когда-то здесь хранилась всякая ерунда, вроде средств для уборки, швабр и вёдер. Заглядывали сюда только уборщицы, да и то редко, потому как игнорировали свои должностные обязанности похлеще, чем я – школьные правила. Но сейчас, войдя следом за сестрой, вместо привычного бардака, покрытого годовой пылью, с удивлением обнаружила ровно прибитые по обе стороны от двери ряды деревянных полок. На них с аккуратностью, достойной лучшего применения, было расставлено всё то, что раньше валялось на полу, пребывая в приятном моей душе хаосе.

– Ух ты, – мрачно оценила я, оглядевшись вокруг. – Одно из двух: либо в школе сменили персонал, либо кто-то конкретно так провинился. И за это был отправлен разгребать самые заброшенные школьные углы. А ведь местная пыль почти эволюционировала во что-то разумное…

Сестра ничего не ответила, лишь прислонилась спиной к задней стенке, не обременённой кусками древесины, и устало потёрла лицо.

– Я так боялась, что мы больше не увидимся, – заговорила она первой, выдав скованную улыбку.

– Это невозможно, – деланно фыркнула я, засовывая руки в карманы. – Даже если бы меня выперли, я бы нашла способ с тобой связаться. Например, устроила бы бунт и подняла народ на баррикады, повязав на грудь большой красный бант. Ну, ты знаешь. Я приверженец классических методов.

Стефа убрала руки от лица и вновь улыбнулась, на этот раз широко, по-настоящему, без примеси разъедающего мою душу испуга. Тяжелее всего видеть сестру именно в таком вот подавленном состоянии. Это сразу напомнило мне первые месяцы после аварии.

Тогда я боялась отходить от неё даже на шаг, стараясь держать сестру в поле своего зрения буквально круглосуточно. Это ужасно изматывало, высасывало силы до последней капли, но мне казалось, что стоит только на минуту ослабить бдительность, и случится беда. Не знаю, дала ли моя маниакальная потребность постоянно быть рядом с ней какой-то результат… Наверное, нет. И дело было даже не в том, что череда смертельно опасных неудач не была прервана поимкой того, кто их подстраивал. Сама Стефания делала то, что пугало меня до чёртиков. Эта дурацкая привычка играться с бритвенным лезвием появилась внезапно, но осталась надолго. Она везде носила его с собой, хоть и пыталась это скрыть. За время, что мы жили среди людей, всё вроде бы наладилось. На ней не появилось ни одного пореза, а из карманов исчезли лезвия, и я немного успокоилась. Но возвращение в школу могло подорвать с таким трудом достигнутое равновесие.

– Обычно меня раздражает твоя привычка цепляться к словам, – засмеялась сестричка, – но сейчас я просто рада слышать твой голос.

– Мой голос не такой уж и красивый, чтобы наслаждаться одним только его звучанием, – со вздохом закатила я глаза.

– Ты кажешься довольной, – удивилась сестра. – Что очень и очень неожиданно, ведь ты терпеть не можешь Исправу. С десяти лет ты кричала и грозилась, что однажды зальёшь тут всё бензином и швырнёшь спичку!

– Ну… порой не так уж и плохо вернуться к истокам, – развела я руками. – Что поделать? Оказывается, и мне не чужда сентиментальность.

Мы рассмеялись и замолчали. Сестра с повышенной сосредоточенностью дёргала ниточку, торчащую из рукава форменного пиджака.

– Давай, выкладывай уже, – не выдержала я, устав стоять и ждать.

– О чём ты? – подняла на меня большие глаза младшенькая.

– Ты же не только из-за моего предполагаемого отсутствия ходила по школе, напоминая потерявшееся привидение! – замахала я на Стефу руками. – Случилось что-то ещё.

Сестра замялась, отводя глаза. И тут я заметила это.

– Что такое? – заорала я. Схватила хрупкое запястье моей вампирши и дёрнула вниз рукав, обнажая тонкую, почти прозрачную кожу, под которой без труда просматривались светло-голубые вены.

– Ничего… просто… – невнятно забормотала сестра, вяло пытаясь вырваться, но прекрасно понимая, что манёвр обречён на провал. Я уже всё увидела.

– Ты же обещала, что больше не будешь этого делать! – мне стало так горько.

Выживаемость вампиров была ниже нашей. Они не обладали силой и регенерацией нефилимов. Клыкастые были крепче людей, но слабее химер и большинства представителей нечисти. В схватке вампира с самой слабой тварью я бы поставила на тварь. Для убийства вампира не требовались сложные трюки в виде того же галлия, как с нефилимами. Подойдёт что угодно, чем можно метко поразить мозг или сердце. Хоть ледоруб. Но одного у вампиров было не отнять: они обожали жизнь. За долгие столетия существования нашего сообщества не было ни одного случая самоубийства среди вампиров. Они рождались, жили, старели и умирали. Как все мы. Но ни один из них не оборвал жизнь сам. Тем страшнее мне было от самоубийственных наклонностей сестры. Нетипичность поведения лишала возможности отвести младшенькую к специалисту. Опасения, что сестру заберут и запрут там, где я не смогу её найти, вынуждали держать рот на замке и искать методы, как самостоятельно справиться с ситуацией. Кронпринцесса-психопатка! Да королева скорее съест собственную коллекцию шляп, чем допустит, чтобы болезнь Стефании стала достоянием общественности. Проще будет по-тихому убрать с глаз долой и забыть, что сестра вообще когда-то существовала. И мне пришлось остаться один на один с ещё одной проблемой.

Я изучила тонны литературы по аутоагрессии, несколько раз консультировалась со специалистами так, словно это у меня была тяга к самоповреждениям и даже посетила несколько научных конференций по этой теме. Я очень-очень старалась вытащить сестру из патологического состояния, но не могла обеспечить Стефании ту помощь, которая ей была нужна. А кто мог – я не знала.

– Обещала, – зашептала Стефа, пряча глаза. – Но мне стало так плохо… Я практически не осознавала, что делаю.

– Из-за чего тебе стало плохо? – вцепилась я в худые плечи и встряхнула. Хотелось, чтобы она перестала мямлить и рассказала мне всё! – Кто тебя расстроил? Ткни пальцем, и я быстро организую ему бессрочную путёвку в морг!

– Не надо, – сестра попыталась вывернуться из моих рук.

– Кто и что тебе сказал?! – продолжала давить я.

– Мне никто ничего не говорил! – вспылила сестра. – Это всё из-за фотографий!