У меня земля ушла из-под ног.

– Что? – сипло выдохнула я, часто-часто заморгав.

– Брось, – пренебрежительно хмыкнул директор. – Сейчас твоё притворство ни к чему, – и он заглянул мне в глаза. – Когда ты была в отключке в самолёте кое-что произошло.

У меня всё внутри застыло, словно заморозилось.

Я сразу поняла, что он имеет в виду. Такое уже происходило несколько раз. Но тогда свидетелем изменений была лишь Стефа, которая знала первопричину, как знала и последствия.

– Что… что произошло? – мой голос предательски дрогнул.

– Твои вены, – стальным тоном продолжил Блейк. – Они вдруг почернели, словно нефтью наполнились. Я сидел, смотрел и не мог поверить своим глазам. Эта чернота… она возникла в кончиках пальцев, побежала вверх по рукам, достигла шеи и разбежалась в разные стороны, растворяясь под кожей. Твои губы посинели, а тело задрожало. В какой-то момент мне даже показалось, что ты умираешь. Умираешь во сне! Но потом ты прерывисто вздохнула, что-то прошептала и замерла. Каждая твоя мышца была тверда как камень и напряжена до предела. Потом ещё один вдох, и ты обмякла в кресле, а чернильные потоки начали движение в обратную сторону, словно возвращаясь туда, откуда пришли – в кончики тонких пальцев. И всё закончилось.

Я с силой сжала руки и отвела взгляд, уставившись в пол.

– Не хочешь рассказать мне, свидетелем чего я стал? – с неискренним весельем поинтересовался Блейк.

Я молчала.

– Нет? Не хочешь?

Я отрицательно покачала головой, не в силах отодрать взгляд от пола.

– Ладно, – как-то подозрительно легко согласился Блейк. – В таком случае можешь быть свободна.

Я не поверила своим ушам.

– Что? – растерялась и всё-таки вскинула голову.

– Иди в свою комнату, – строго распорядился директор, возвращаясь к столу. – Ты же помнишь, где она находится? – я кивнула. – Вот туда и иди. Она по-прежнему твоя, её никто не занимал, пока тебя не было. И там всё ещё находятся твои вещи, так что сможешь переодеться и подготовиться к сегодняшнему учебному дню.

– Что? – ещё раз попугаем переспросила я.

– Вы здесь не для того, чтобы отдыхать, мисс Кьеллини, – категорично заявил Блейк, выуживая из стопки макулатуры на своём рабочем месте какую-то бумагу. Что-то быстро на ней нацарапав карандашом, он вернулся ко мне и протянул: – Вот расписание. Через два с половиной часа у вашего года первое занятие с мистером Циммером. Опаздывать не советую, он этого катастрофически не выносит.

Я осторожно взяла протянутый мне листок и уставилась на отпечатанные строки. После обществознания, которое вёл упомянутый мистер Циммер, следовало изучение истории с миссис Ламбер, потом дополнительный курс по праву с мистером Борисовым, а дальше… огневая подготовка, физическая подготовка, тактическая подготовка. Каждая по два с половиной часа. Завершала этот девятый круг ада приписанная от руки строчка, содержащая загадочное «Персональное занятие». И на него отводилось почти три часа. Таким образом, если всё просуммировать, моё освобождение от учёбы предполагалось лишь поздно вечером. Так поздно, что я даже не попадала на ужин. Быстренько пробежавшись по расписанию на другие дни, поняла, что кто-то решил устроить мне райскую жизнь. В том смысле, что после всего, что мне предстояло пережить в качестве временно восстановленной студентки легендарной школы Исправа, только в рай и останется отправиться.

Я с недоумением выгнула бровь и пару раз тряхнула листочком в воздухе. Директор в ответ приподнял свою, награждая меня внимательным взглядом.

– «Персональное занятие» – что это значит?

– Это значит, – нефилим сложил руки на груди с очень многозначительным видом, разом став крупнее, шире, выше. Он в принципе не отличался худосочностью, впечатляя силой мышц, скрывавшихся под одеждой, но в мгновение он словно стал занимать больше места в пространстве, – что теперь я буду твоим персональным учителем. Тренером. Богом.

– Твою же мать, – простонала я, едва не оседая на пол.

– Начиная с этой секунды, – повысил голос руководитель школы, прерывая мои стенания, – я попрошу тебя воздержаться от обсценной лексики. За каждое ругательство будешь отжиматься по пять раз.

– Чего?! – возмущённо взревела я.

– Десять! – ответили мне таким тоном, после которого любые споры становились бессмысленными.

Оторопев, я несколько раз вдохнула-выдохнула и решила, что раз терять больше нечего, то можно хамить в своё удовольствие, не притворяясь паинькой.

– А давай пятнадцать, а? Давай? – глаза директора блеснули зарождающейся яростью. – Так сказать, в кредит!

– В стойку, – сквозь зубы прошипел нефилим, так тихо и зло, что у меня зашевелились волосы на затылке.

– Ты же сказал, отжаться, – в ответном гневе напомнила я.

– А сейчас я говорю: становись в стойку.

Не успела сообразить, что происходит, как он ударил.

Сильно, метко, безжалостно.

Прямо в солнечное сплетение. От удара я отлетела к двери, врезалась в неё и рухнула вниз.

Совершенно не к месту подумалось, что злость, наверное, одна из самых честных эмоций. Злость показывает, что нам не всё равно. Она вскрывает все те нарывы, которые есть в душе. Которые гниют, разъедая изнутри, и источают зловоние. Злость практически невозможно подделать. Многое можно сымитировать: любовь, заботу, дружелюбие, внимание. А вот злость сыграть очень сложно, фальшь будет видна сразу же. А ещё злость – предвестник ненависти, того всепоглощающего чувства, которое на самом деле является главной мотивирующей силой. Но отличие от созидательных мотиваций, ненависть – разрушительная, пожирающая, тёмная. Желающая захватить, поработить, подчинить, растоптать. И у того, кто окажется на пути урагана ненависти, особенно ненависти нефилима, есть только два пути: сдаться или погибнуть в борьбе.

– Зараза, – простонала я, едва ко мне вернулась способность соображать.

Но лучше бы не возвращалась, потому что вместе с ней заявилась в гости и боль. Болело всё – от низа живота до шеи, словно в меня воткнули раскалённое копьё и провернули, наматывая внутренности на древко.

С третьей попытки удалось распахнуть глаза. Веки были тяжёлыми, каменными, в горле першило, а в голове – звенело.

Первое, что увидела мутным взглядом, был чёрный потолок. И сразу пришло понимание: я в своей комнате, в общежитии нефилимов.

Схватившись за живот, попыталась повернуться набок, потому что лежать на спине уже не было сил, но практически сразу застонала с новой силой. Так паршиво мне давно не было.

– Какая же… хтонь! – выругалась я в пустоту, шипя сквозь зубы.

Кое-как, подобно пьяной панде, скатилась с кровати и разогнулась, продолжая плеваться и материться. Ещё хотелось поорать, причём орать долго и на пределе возможности лёгких, но я сдерживалась. Знала, на мой ор сбегутся все обитатели общаги, а я пока была не готова устраивать светский приём для старых знакомых. Поэтому пришлось ограничиться лишь оскорблениями в адрес Блейка.

– Что б тебя гиены загрызли! – брызгала я ядом в сторону собственных коленей, борясь с дикой ломотой. Желудок свело судорогой, у печени, кажется, случился эпилептический припадок, поджелудочная отстегнулась и отправилась гулять по своим делам, а почки просто отказали. – Вот же ж олень сохатый!

Процесс придумывая обидных прозвищ новому руководству, в который я погрузилась с головой, помог отвлечься, и через несколько минут боль начала отступать. Я всё ещё ругалась, но уже не так изощрённо. Просто периодически поминала злым тихим словом папу и маму директора, породивших на свет чудовище, которое одним ударом отправило меня в затяжной нокаут, а после, судя по всему, от души попинало.

– И где таких маньяков рожают? – спросила я у тишины собственной комнаты. – Закрыть к чертям тот роддом!

Спустя минут двадцать меня окончательно отпустило. О пережитом напоминала лишь пульсация под рёбрами слева, но с этим можно было жить. И даже шевелиться, что я с удовольствием и сделала, отправившись в ванную.

В Исправе у каждого нефилима имелась собственная комната с персональным душем и туалетом. И такими условиями проживания могли похвастаться только мы, потому что, например, вампиры жили по двое в комнате, а ведьмы – вообще по трое. И дело было не столько в каком-то привилегированном статусе, потому что среди вампиров претендентов на этот статус насчитывалось куда больше. А в том, что нефилимов было банально меньше. Небольшое количество учеников давало возможность устроить каждого с комфортом.

Я бы, конечно, с куда бо́льшим удовольствием пожила в собственной квартире с видом на океан, чем в небольшой комнатушке размером шесть на шесть метров, и одним небольшим окном, выходящим на закрытый полузаброшенный дворик, но зато эти двенадцать квадратов были только мои.

Толкнув дверь, я прошлёпала голыми ногами по холодящему ступни кафелю, дошла до раковины, включила воду и начала умываться. От соприкосновения кожи с болезненно-ледяной водой в голове начало проясняться быстрее. Тогда же возник резонный вопрос: а почему я босиком?

Распахнув глаза, выпрямилась и уставилась на саму себя в зеркало, откуда на меня взглянула растрёпанная бледная девчонка с потрескавшимися губами, лиловыми синяками под глазами и такой бледной кожей, что легко смогла бы затеряться в морге среди трупов.

Потом взгляд опустился ниже, и я удивлённо заморгала. Кто-то не только разул меня, но и снял куртку вместе со штанами, в которых покидала студенческий кампус, оставив в одной футболке. А ещё этот кто-то, предварительно промыв ссадины, наклеил несколько пластырей на разбитые ладони и локти.

– Любопытно, – пробормотала я, рассматривая бежевые прямоугольники на своём теле. – Кто это такой заботливый? И кто принёс меня в комнату?

Общежития были запретной зоной для всех, кто в них не жил. То есть, я не могла зайти в общагу вампиров, чтобы увидеться с сестрой, а она не могла просто так попасть ко мне. Конечно же, мы с сестрой нарушали это правило начиная с первого года обучения в Исправе, регулярно бегая друг другу в гости. Для того чтобы попасть в мою комнату, сестре нужно было пробраться через заросли кустов, стеной окружающих наш спальный корпус, потом протиснуться между прутьями железного забора, преграждавшего путь во дворик, распахнуть окно и перебраться через подоконник, что с её длинными ногами никогда не было проблемой.

Мой путь к ней был одновременно и проще, и сложнее. Задача заключалась в том, чтобы забраться по пожарной лестнице на третий этаж, не показавшись в окнах двух первых этажей. Но когда большая часть учебного времени направлена на оттачивание физических навыков, это не то что не проблема. Даже не развлечение.

Конечно, нас ловили и не раз. Наказывали. И не раз. Потому что единственными, кому разрешалось беспрепятственно посещать общежития, были преподаватели, наставники и стражи. Последние заглядывали редко, чаще всего внутри им делать было нечего, вся их работа находилась снаружи. Кроме того, все посетители обязаны были докладывать комендантам на входе о целях своего визита. А в коменданты в Исправе редко брали безразличных к своему делу работников. Например, вход в наш нефилимский корпус уже много лет бдительно охранял мистер Мойзек, бывший преподаватель боевых искусств. Преподавал он так давно, что застал ещё юность бабушки нынешней королевы, но хватку не растерял.

Из всего этого следовало одно: в комнату меня принёс кто-то из старших нефилимов. Скорее всего, по распоряжению главного.

– Надо же, какая трогательная опека, – прошипела я в зеркало.

И потопала обратно в комнату.

Остановилась посредине. Осмотрелась.

Здесь, в этой комнате, время словно застыло. Всё осталось таким, каким я оставила в свой последний день, накануне побега.

На тумбочке у кровати стояла кружка с засохшими остатками кофе, въевшимися в потемневшие керамические стенки. Потускневшие постеры с любимой музыкальной группой медленно покрывались пылью на стене над кроватью. В углу высился большой медведь, белое плюшевое недоразумение – подарок на день рождения от сестры. Дверцы единственного шкафа были притворены не до конца, демонстрируя хаос на полках. На письменном столе у окна небрежно лежали школьные учебники, тетради с конспектами, блокноты с теперь уже ненужными заметками.

Тряхнув головой, отгоняя ненужные мысли, я направилась к шкафу. Следовало переодеться и подготовиться к предстоящей эпической встрече с общественностью.