Развернувшись с переднего пассажирского сидения, Блейк протянул ко мне руку с самым непонятным выражением лица, которое могло означать всё что угодно: от желания придушить до надежды, что я сделаю это сама.

– Что? – округлила я глаза.

– Телефон, – кратко, но весьма требовательно проговорил нефилим.

– Чей? – бестолково моргнула я.

– Твой, – указал он, окончательно теряя терпение, которого и раньше-то было немного, а с моим появлением, кажется, осталось совсем чуть-чуть.

– Мой? – воскликнув, переспросила я. – А зачем?

– Затем, что я хочу его забрать, – обозначил очевидное новый глава Исправы.

– Да с какой стати-то?! Телефоны в школе не запрещены!

– Тебе – запрещены. Так что, либо сама отдай, либо отберу силой.

Я с опаской покосилась на нефилима, заёрзавшего между мной и сестрой. Наши глаза встретились, и я всё поняла. Тихо выругалась себе под нос, выхватила телефон из кармана и швырнула Блейку, метя прямо в лоб. Но щетинистый оказался куда ловчее, чем хотелось бы. Ловкой поймав устройство, он сунул его в пальто и отвернулся.

Оставшуюся часть пути я угрюмо пялилась в окно, рассматривая дорогу, пролегавшую сквозь густой осенний лес, узнавая родные места.

Где бы я ни была и куда бы ни планировала отправиться, школа всегда незримо довлела надо мной. Именно здесь я провела почти всю свою непродолжительную жизнь. Здесь было пережито так много всего, о чём хотелось помнить. И столько всего, о чём не хотелось бы вспоминать. И именно сюда я так отчаянно не хотела возвращаться.

Стефа по Исправе скучала. Я была никем везде. Она была в школе принцессой, а потом и вовсе кронпринцессой. Поэтому ей с больши́м трудом дался отказ от привилегий единственной наследницы богатейшего рода. Сестра никогда не была капризной, высокомерной или требовательной. Но, кажется, есть что-то невыносимое в попытке избавиться от собственной судьбы.

Полотно серого асфальта, извилистой линией огибающее многолетние секвойи и голубые сосны закончилось. Джип плавно преодолел закрытый поворот, проехал указатель и подкатил к высоким распашным воротам, изящным и напоминающим ажурное полотно, отлитое из металла. Сверху ворота венчал такой же металлический герб школы: три распустившиеся розы и лев в центре.

Несколько минут ничего не происходило. Наш джип и ещё три за ним стояли перед воротами с рычащими двигателями, дружной молчаливой толпой уставившись на препятствие. В какой-то момент водителю надоело, и он со вздохом, преисполненным раздражения, выбрался из салона и направился к воротам. Только после этого я заметила нововведение: переговорное устройство на столбе слева. Что-то там потыкав и пошептав в пластиковую коробку, водитель вернулся. Почти сразу кованые створки начали медленно распахиваться. Очевидно стражи, находившиеся на посту охраны, не удовлетворились рассматриванием наших благородных лиц через камеры, вынудив водителя дополнительно подтверждать свою личность. Камер, кстати, раньше тоже не было в таких количествах.

Машина заехала на территорию и медленно покатилась по дорожке, потом свернула направо и подъехала к гаражу. Это было низкое деревянное сооружение с покатой крышей, под которой расположилось несколько десятков парковочных мест. В гараже предписывалось оставлять все принадлежавшие школе автотранспортные средства.

Водитель зарулил под крышу, ориентируясь точно по белой разметке на бетонном полу, и заглушил мотор.

Блейк коротко скомандовал:

– На выход.

Присутствующие молча подчинились. Парень с серёжкой выбрался последним, почему-то упорно стараясь держатся поближе ко мне, что настораживало и нервировало. Наверное, от нервов я постаралась спрятаться за сестрой, в надежде сместить акцент внимания. Не получилось. Обойдя сестру, парень встал прямо за мной.

Ни на кого не глядя, Блейк одёрнул пальто и пошагал вперёд, а мы покорной цепочкой потянулись следом за ним.

Директор шёл, твёрдо ступая по дорожке, вымощенной серыми плитами, в широких щелях между которыми зеленела густая трава. С двух сторон дорожку окружали большие квадраты изумрудного газона, такого идеального, словно его размеры выверяли линейкой. Да, на улице была осень, на носу маячил рождественский сезон, а во дворе нашей школы трава, кусты и деревья радовали глаз насыщенными оттенками. Этого нетрудно добиться, когда в твоём распоряжении несколько десятков ведьм всех возрастов, которым куда-то нужно девать свою энергию и на чём-то тренироваться.

Мы прибыли в школу рано утром. В этот час вокруг стояла оглушительная тишина, особым образом ощущавшаяся в месте, где было собрано несколько сотен детей и подростков со специфическими потребностями. Расписание здесь отличалось от того, по которому жили студенты в обычных школах и университетах. Учебный день начинался в обед, заканчивался – в полночь. Первыми к учёбе приступали ведьмы и нефилимы, потом подтягивались химеры, самыми последними на занятия отправлялись вампиры. Причина такого подхода заключалась в том, что половине студентов солнечный свет был жизненно необходим, а другой половине скорее мешал. И если химеры хоть и без особого восторга, но спокойно переносили солнце, предпочитая вести ночной образ жизни, вампирам небесное светило было противопоказано. Оказываясь под прямыми лучами, клыкастые начинали слабеть, чихать и чесаться. У некоторых наступали головные боли, в особо тяжёлых случаях доходило до рвоты и продолжительных обмороков. Сестре в этом плане повезло, она лишь начинала шмыгать носом и гундосить, как при простуде, поэтому, когда мы жили среди людей, некоторые думали, что у неё хронический ринит, и советовали посетить терапевта. В попытке уберечь себя от губительного воздействия света вампиры массово использовали защитные кремы с SPF, но трюк заключался в строго регулярном обновлении масляного покрытия на коже. Опоздаешь хотя бы на минуту – и последствия будут как от теплового удара, помноженного на сотню. Что-то вроде накопительного эффекта, приводящего к стремительному ухудшению состояния.

– Как ты думаешь, куда нас ведут? – прижалась ко мне сестра, незаметно озираясь по сторонам.

Я вздохнула, покусала губу и ответила:

– К начальству, – я указала подбородком в широкую прямую спину Блейка, – думаю, нас ждут разборки в его кабинете.

– А потом? – выдохнула Стефа, шире распахивая глаза.

Я поморщилась и нехотя произнесла:

– А потом тебя, скорее всего, отправят в общежитие. Ты нужна им, они не выгонят последнюю из рода Дельвиг.

– А ты?

– Ну… – почесав нос, начала я неопределённо. – Со мной тоже всё будет хорошо, – бодро выдохнула я, избегая пристального взгляда сестры.

– Ты ведь сделаешь всё для того, чтобы они тебя оставили, правда? – спросила младшенькая, не скрывая надежды.

– Конечно! – поспешила я заверить сестру, чей испуганно-растерянный взгляд ранил в самое сердце.

Блейк остановился, и мы замерли вместе с ним. Обернувшись, он коротко кивнул Стефе и сдержанно проговорил:

– Здесь мы на время попрощаемся, леди Стефания. Вас проводят в вашу прежнюю комнату. Помещение всё ещё закреплено за вами. Сможете освежиться и немного отдохнуть. Там же вы найдёте свои вещи, оставленные ранее, и ваш багаж. Мы встретимся позже.

Он подал знак двум нефилимам, и те, синхронно отделившись от группы, оттеснили меня в сторону и повели сестру по аллее, туда, где располагалось общежитие вампиров. Мелкая лишь успела грустно улыбнуться мне на прощание.

С тревогой глядя ей вслед, я с трудом удерживала под контролем нарастающую панику. Мне очень не хотелось оставлять её одну, более того – оставлять одну здесь, в школе, где вновь ожило тошнотворное чувство, будто за спиной притаилось что-то ужасное, злое.

Подняв лицо, встретилась взглядом с Блейком. Ощущение было, как будто с разбегу врезалась в бетонную стену. Всё это время он внимательно следил за мной.

– Идём, – приказал старший нефилим и направился к входу в главный корпус.

Это здание было самым больши́м из всех в Исправе и наиболее впечатляющим. Возведённое в стиле неоготики, оно напоминало притаившийся посреди густых американских лесов кусочек Старого Света, который когда-то привезли с собой отцы-основатели. Отделка цвета песчаной бури, характерный вытянутый силуэт, заострённые углы, многогранная крыша. Высокие двери и окна, отделанные арками проходы, узкие прямоугольные балконы, ограждённые лаконичными перилами, а ещё выпуклые края и обилие деталей. Всё это делало главный корпус похожим на что-то среднее, между домом богатого европейского колониста и зданием муниципалитета.

Блейк быстрой и лёгкой походкой взбежал по высоким ступенькам широкого крыльца, толкнул витражную дверь и вошёл внутрь.

Помимо внешнего вида, четырёхэтажное строение было примечательно хитросплетением многочисленных проходов и переходов, но на первом этаже основных коридоров было три. Один устремлялся направо, где соединялся каскадом галерей со зданием библиотеки. Другой уходил налево, где находились кабинеты администрации школы, а за ними – подсобные помещения. Третий, самый широкий коридор вёл прямо. Вот по нему мы все и двинулись, сохраняя невесёлое молчание и ступая по устланному тёмно-коричневыми деревянными панелями полу. И если в боковых коридорах было более-менее видно куда идёшь благодаря свету, проникавшему сквозь окна, то в центральном коридоре становилось лишь темнее с каждым шагом. В какой-то момент даже показалось, что мы погружаемся в ночь, пока спереди не послышался звук распахиваемой двери и тьму рассеял прямоугольник белого света. Я сбавила шаг, сообразив, что там, за этой дверью, возможно, находится конечный пункт моего вынужденно-спонтанного путешествия. Остановиться полностью мне не дали, грубо подтолкнув в спину, что привело не только к ускорению шага, но и к неловкой позе. В кабинет я практически ввалилась, споткнувшись о высокий порог.

А там, внутри, меня уже ждали.

Они расселись за овальным столом, стоящим в центре кабинета, когда-то принадлежащего мистеру Уилсону. И смотрели на меня.

Нефилимы.

Все взрослые, все из воинства и все успели побывать в тяжёлых боях, о чём свидетельствовали тонкие чернильные линии, украшавшие кожу. Обвивая широкие мужские запястья, линии поднимались по рукам, не закрытым рукавами одежды, до локтей. Это была давняя традиция – после каждого значимого сражения все участвовавшие в нём нефилимы набивали по линии. Что-то вроде зарубок на деревьях, вот только эти зарубки имели большое символическое значение. Эти почти изящные, почти невесомые линии нужны были, чтобы помнить. Не о самой битве, а о тех, других, кто в ней погиб: товарищах, друзьях, соратниках, побратимах. О тех, кто не смог вернуться. Потому что каждый раз кто-то остаётся там, на месте схватки. Навсегда.

Количество полос равно количеству боёв. И из тех восьми нефилимов, что сидели передо мной, около половины побывало в десяти и более масштабных столкновениях с нечистью. Это много. У остальных количество меток варьировалось от трёх до шести. Но вне зависимости от этого, все они смотрели на меня с одной и той же эмоцией – с осуждением. У тех, что были помоложе, к осуждению примешивалось любопытство, но порицание всё же превалировало.

И лишь у одного мужчины, самого высокого и старшего из всех, в глазах плескалась серость безучастия. Не узнать его было невозможно – глава воинства, лидер всех нефилимов, и не только в этой стране.

Глава был взрослым, очень взрослым. Точный возраст мне был неизвестен, но я знала, что он был наставником моей матери в старшей школе в те далёкие времена, когда ещё звался просто мастером Димитровым. И кажется, с тех пор почти не изменился, потому что мужчина, сидящий передо мной, был точной копией того, который сурово и без улыбки глядел с чёрно-белой фотографии в выпускном альбоме матери. Его коротко стриженные волосы по-прежнему имели тот невнятный серый оттенок, который трудно описать словами. На лице, вдоль лба и вокруг губ, сохранились глубокие мимические морщины, но новых, что странно, не добавилось. Небольшие светло-голубые глаза с красноватыми белками и тяжёлыми веками свидетельствовали о том, что глава уже давно редко спит и ещё реже высыпается. А скрещённые на груди могучие руки подчёркивали фирменную неприветливость и общую отстранённость позы. Либо он не желал находиться здесь, либо стремился оказаться где-то в другом месте. Возможно, в собственной спальне. Но главной причиной всех его неудобств была, конечно же, я, о чём мне не стеснялись намекать.

Нервничая, я не сразу сообразила, что Блейк, уже успевший устроиться за столом, начал о чём-то говорить, едва мои ноги ступили в его кабинет. И продолжал болтать всё то время, что я осматривалась. Когда же я всё-таки соизволила послушать, он уже приступил к самой интересной части.

 К моим родственникам.

– Эмма Кьеллини, дочь Лизы Готти и… – Блейк на мгновение запнулся, очевидно, решая, кого мужчин приписать мне в отцы, но в итоге закончил: – Эдварда Дельвига.

– Кронпринца, миллиардера, плейбоя, – с широкой улыбкой пропела я, пытаясь всеми силами скрыть нервозность, что получалось исключительно за счёт наглости и умения скверно шутить в самых неподходящих ситуациях. – Не гения и не филантропа. Космонавт – это тоже не про него!