Скотина! Какая же он скотина! Так я думала про Эхо, хотя должна была, наверное, про Диму и его полную больных идей голову. Малику в моих мыслях почему-то не доставалось. В конце концов, он мне ничем не обязан и тем более не должен мне верить или хотя бы доверять. Зато Эхо досталось сполна.

Обведенный кружком день на календаре – день квартплаты – хотя был еще далек, но неумолимо приближался. Пакет сливок для кофе стал совсем легким, хотя на дне еще плескалась надежда на завтрашний день. Я перешла на пакетики с овсянкой, привлекающие яркой упаковкой, сахаром и ценой, но они оказались слабой заменой нормальной еде. И в конце концов, я могу отказаться даже от кофе по утрам, но никто не заставит меня мыть голову туалетным мылом. А Эхо молчал.

Некоторое время я сидела у радио, слушала тишину и попутно приводила в порядок ногти. Тонкие ножницы и полутупые кусачки – единственное что продавало смысла долгому ожиданию. Рядом так же молча лежал телефон. Потом я любовалась ухоженными пальцами и косилась время от времени на приемник.

– Ну же давай, шеф! Не огорчай меня.

Но он огорчал. Никакой работы и даже намеков на нее. В отчаянии я даже переписала номер с объявления на набор продавцов в местный супермаркет, но затем торопливо отправила его в урну. Позвонила вместо этого Даше. Тонкий голосок рассказал про болезни пластмассовой куклы, воображаемого друга и серьезные проблемы с кашей в детском саду. Размазывая по щекам неизвестно откуда покатившуюся влагу, заверила, что вызову страшного монстра и он раздавит лапой дурацкий садик. Разумеется ночью, когда там никого не будет. Даже усатого охранника. Попутно посматривала на приходящие сообщения – какая-то ерунда из банков и предупреждение о скором списании за тариф. Отлично, осталось еще и без связи остаться. Можно было что-нибудь продать, но каждая моя вещь была на строгом учете и точно никоим образом не могла назваться лишней.

За депрессией пришло принятие. Я сидела за столом, уже не вслушиваясь в работающее радио, и приводила в порядок свой блокнот. Все что могла вспомнить о том доме с пульсирующими стенами перекочевало неровным почерком на желтоватые листы. Как и пометка о том, что ключ от разрыва реальности так и не пригодился. Как могла зарисовала ампулу и вывела правильное название. Когда-нибудь мой преемник на этой идиотской работе будет копаться в моих записях, благодарить меня за нелегкий труд и добавлять свои. Но к тому времени мое тощее бездыханное тело уже предадут земле и даже напишут эпитафию: «умерла от недостатка калорий и избытка идиотов в жизни». Мрачные мысли заставили меня пойти и поставить на плиту чайник. Когда я вернулась, телефон уже беззвучно разрывался номером Малика.

– Я знаю, как вам помочь, – сказал он без приветствий.

– Я тоже. Но у вас столько нет.

– Вы, возможно, ненавидите меня…

– В пределах номы. Чуть больше обычного. Вы что хотели, Малик?

Он что-то неразборчивое прокашлял в трубку и завуалированно намекнул, что хотел бы встретиться и все обсудить. Почему нет, в конце концов? Мой шикарный маникюр видела эти дни только моя бледная тень в зеркале. Пусть порадуется бариста. И, возможно, Малик.

– Та кофейня, помните?

Я помнила и пообещала быть через двадцать минут.

Опоздала, конечно, но Малик, кажется, не заметил. Он ждал меня у яркой стойки, положив локти на стопочку стилизованных под старинные манускрипты меню. Слева от него горела витрина, уставленная миллионом разноцветных десертов, где буйство красок соперничало с безумием формы. Казалось, каждое из творений достали прямо с глянцевого сайта, сохранив каждый пиксель на своем месте и нужную контрастность. Я почувствовала, как что-то внутри обдало меня пустотой и начало скручиваться в тугой урчащий узел.

– Я взял нам кофе, – сказал Малик и между делом добавил. – Или может по сэндвичу? Просто решил, что вы только из дома и вряд ли захотите…

«Умерла от недостатка калорий и избытка идиотов в жизни».

– Но я так и не пообедал даже, – продолжал он пытку. – Если только решите составить мне компанию.

– Что-нибудь небольшое, – торопливо заткнула его я. – На свой вкус.

Он что-то невнятно заказал, не уделив этому процессу должного внимания и показал на свободный столик в углу. Все верно, подальше от любопытных ушей.

Я влезла в самый угол, убедилась, что меня почти не видно за обвешанной куртками вешалкой и вдруг почувствовала, что мне комфортно. Малик себя, как мне казалось, комфортно не чувствовал. И выглядел он побитым. Виднелась даже здоровенная царапина на виске, плохо прикрытая волосами. Не иначе как дрался. Как мало я еще знаю о своем напарнике, ну кроме того, что он может внезапно подложить здоровенную свинью, конечно.

– Выглядите так себе, – сказала я вслух.

– Спасибо. Я все это время искал вашего приятеля Эхо.

– И как, нашли?

Он молча оттянул воротник. На шее краснела здоровенная ссадина, почему-то до сих пор не обработанная.

– Не работайте с ним больше, – попросил Малик.

Я улыбнулась.

– Я подумаю об этом. Сразу же, как только потрачу выигранный в лотерею миллиард.

– Я серьезно, – он было подался вперед, но задумчивая официантка принесла кофе и сэндвичи, и Малику пришлось вернуться на место. Вроде бы непринужденно я взяла один и впилась в него зубами. Святые угодники! Неужели обычные кусочки ветчины могут быть настолько вкусными? А этот соус нужно продавать с пометкой «Амброзия». Кофе потек сразу по венам, минуя желудок, животворной тинктурой, возвращая некое подобие настроения.

– Малик, – начала я непростой разговор, – я же не учу вас как правильно заниматься своими разоблачениями. Почему вы не хотите ответить взаимностью?

– Наверное потому, что беспокоюсь за вас.

Малик некоторое время сидел молча, потом ушел надолго – и это к счастью, он не видел, как я разделываюсь с остатками сэндвича, а затем вернулся с тарелкой гренок и стеклянным графинчиком. Рюмки он извлек из кармана.

– Я не пью крепкое, – сказала я.

– Совсем?

– Нет, не то, чтобы принципиально… Просто сначала я была слишком маленькой для этого, потом забеременела, а после Дима не разрешал. Ну а с моей работой не до вот этого вот. Кстати, что это?

– Ром.

– Вы как раз похожи на побитого пирата, Малик, – я аккуратно взяла гренку и втянула ее чесночный аромат. – Ладно, если уж принесли. Не уносить же обратно. – Я внимательно смотрела как он разливает спиртное по рюмкам – чуть больше половинки. Хорошо, что перед этим был хотя бы преступно маленький бутерброд. – Если вы подумываете меня напоить и соблазнить, то вряд ли у вас что получится. Вас ждет горькое разочарование.

Малик поморщился и покачал головой.

– Очень смешно, Лора. Не обижайтесь заранее, но вы немного не в моем вкусе. А насчет разочарований, могу с вами посоревноваться.

Хам. Я тихонько стукнулась с ним рюмкой и поспешно проглотила жгучую жидкость. Затем вцепилась зубами в гренок, рискуя оставить на ней эмаль. Но прокатившийся по горлу огонь мгновенно перетек в вены, догоняя теплый кофе.

– Кирик просил передать, что вы можете вернуться на учебу, – сказал Малик. – Ну, то есть, он очень просил на ней показаться, поскольку занятия уже идут. – он деловито наполнил рюмки снова и теперь смотрел на меня, прищурившись. – Как вас вообще угораздило поступить на это странный факультет? Я понимаю еще журналистика – мне это близко, или там финансы – по настоянию мужа, например, но теология… Явно это потому, что на других специальностях уже не было мест.

Я пожала плечами. В голове уже немного шумело. Еще рюмка и я пошлю Малика за нормальной едой.

– Сама захотела. Ну, не без влияния, конечно, но о своем отце я вам не рассказывала и, если честно, не очень хочется. И потом, мне кажется, что вы меня сильно недооцениваете и даже принижаете. Я умная, Малик, хоть у меня и смазливая мордашка. Конечно, я надеюсь, что она у меня такая – скажите, если не так.

– Никогда не сомневался в этом, – заметил Малик.

– Я вам верю. Конечно, был и повод, не только причина. Я испугалась до чертиков тогда, когда услышала голос Эхо в первый раз, когда увидела то, что он хотел показать. Мне было так страшно, что я хотела забыть все это. Но вовремя поняла, что лучший выход не забыть, а понять. Конечно, я побежала в ближайшую церковь и не смотрите на меня так. Но там было холодно и людно, а ответов я не нашла. И решила начать с основ, а факультет теологии в этом плане тяжело переоценить. К тому же, я хотела, чтобы Дима перестал считать меня никчемной малолетней дурой, но вы этого, наверное, не поймете.

Я схватила рюмку со стола, едва не расплескав содержимое, и подняла ее на уровне глаз.

– А вы религиозны, Малик?

Он усмехнулся и выпил сразу за мной. Пододвинул тарелку с гренками ко мне и откинулся на стуле.

– Я – одна большая насмешка, Лора. Мой отец из народа бамбара – очень убежденно следующего учению Пророка, да и имя мое, если вы не в курсе, означает – царь, но в религиозном смысле. Наверное, не родись я в рассвет научного атеизма, мама постаралась бы, чтобы я следовал традициям предков. Но она ничего не понимала в этом, – он покачал головой. – Зато она дала мне отчество. И какое? Львович. Словно имени мне недостаточно. Лев – куда более по-христиански. Лев Давида, мессия… А знаете какая у меня фамилия? Ляпидевский. От латинского – камень, что также переводится как Петр. Можете поискать, но не найдете имени, в котором было бы больше совершенно не завуалированных символов. Но при этом вы можете называть меня агностиком, Лора. На большее, при всем моем символизме, я вряд ли способен. А что насчет вас? Наверное, при всем том, чем вы занимаетесь, тяжело оставаться рациональным человеком.

– Тогда полюбуйтесь, – я развела руками. – На первом курсе я училась как проклятая, забежав куда дальше учебной программы. Благо, что библиотека в университете бесплатная. Но я была единственной чудачкой, сидящей за настоящими книжками. Мне потребовался год, чтобы понять, что самые глубокие знания ответы тоже дают редко. Тогда я выбрала то, что действительно далеко от повторяющихся и похожих дуг на друга историй древности – современные культы. Отчасти из любопытства, отчасти из-за внутреннего протеста. Остатки моего подросткового бунтарства пропали вместе с круглым животом и родами. Но вернулись позже.

– Расскажите, – он снова потянулся к графину.

– Не раньше, чем принесете еще немного закуски. Вот только кажется… Я не взяла с собой карту.

Малик махнул рукой, довольно быстро вернулся с двумя тарелками каких-то закусок и глазами полными интереса.

– Ладно, есть секта, в которой священным текстом является роман Роберта Хайнлайна. Я их не осуждаю, они же не призывают убивать людей, но сам факт того, что на фантастической книге основана целая религия – уже довольно любопытно. Не находите? Или довольно странный культ эвтаназии человеческого вида. Вот тут я решительно против. Могу рассказать о поклонении инопланетянам, принцу Филиппу, джедаям или даже электромагнитным волнам.

– Есть вероятность, что то, чем вы заняты – вы и Эхо – тоже своеобразный современный культ?

– Так вот куда вы ведете, Малик! Обвиняете меня неизвестно в чем – в основании новой религии, – я засмеялась. Почему-то стало вдруг весело, хотя его слова должны были меня взбесить. Хотя бы немного. – Ну что же. Я не ношу тайных символов, не провожу черных месс и вас никуда не завлекаю. Так что намеки ваши беспочвенны.

Он покачал пальцем возле моего носа.

– Я не о том. Может вы – жертва, а не адепт. Тот, кого приносят в жертву, а не наоборот. Да, вы ничего не делаете плохого. Напротив, все ваши действия – чистое благо. Спасаете мир от проникновения в него чего-то страшного или по крайней мере неприятного. Но просто подумайте – может это своего рода секта для немногих с очень странными ритуалами.

– Если это так – значит я безнадежно религиозна.

Странное ощущение жара сменилось тяжестью в теле. Казалось, что я прилипла к стулу и в прямом, и в ментальном смысле. Не хотелось ничего, кроме как вести эту глупую беседу и смотреть в угольно-черные глаза Малика. Даже если бы Эхо набрал мой номер прямо сейчас, вряд ли я уделила бы ему хоть сколько-нибудь внимания.

– Это кофейня или бар? – спросила я.

– Не заморачивайтесь. Так что думаете насчет моей идеи?

Я постучала кончиком языка по передним зубам. В моем представлении это выглядело со стороны мило.

– Слушайте, сегодня это наше «вы» прямо режет слух. Может сделаем исключение?

– Никаких компромиссов, – Малик скрестил руки на груди.

– Хорошо. Тогда идея получше, – я кивнула на рюмки, Малик понял, пожал плечами и наполнил обе. – Как вообще пьют на этот чертов брудершафт?

Мы склонились друг к другу за столиком, едва не стукнувшись лбами. Что-то было не так, и я поменяла руку. Малик сделал тоже самое.

– Постой, мы должны поить друг друга или просто сцепиться локтями?

Пришлось лезть в телефон за инструкциями. Ситуация прояснилась, и мы снова поменяли руки. Одним залпом, чуть быстрее Малика, я выпила ром и поставила пустую рюмку.

– Надо целоваться, да?

– Вот черт!

Малик вытер губы рукавом, потом салфеткой и снова рукавом. Я попыталась вспомнить каково это. Нужно ли приоткрывать рот и как сделать так, чтобы не выглядело пошло и в тоже время не походило на чмокание бабушки в щечку.

– Давайте вы первый. Вы старше.

Поцелуй вышел неудачным. Я все же приоткрыла рот и опомнившись плотно сжала губы. Малик слегка боднул меня, зачем-то вытянул губы трубочкой. Целоваться он не умел, а если и умел, то куда хуже меня.

– Вот дела, – мы сели и неловко взглянули на салфетницу. Аккуратно взяли по одной.

– Давай больше не будем так делать? – сказал Малик.

– Да, дурацкая была идея.

Остатки моей разбуженной сексуальности махнули рукой и перевернулись на другой бок. Появилось острое желание позвонить Диме. И если бы не страшная злость на него и не минус на балансе – так и сделала бы.

– Так ты говоришь, секта? Я не против. Была не против, но этот паршивец настоятель кажется больше не собирается мне платить. И ты говорил, что вроде бы готов отыскать его и показать мне в живом виде, так сказать. Вот теперь слушай, Малик – я согласна. Притащи и покажи.

– А я пытался. Только это гад проворнее меня и, как оказалось, умеет драться.

– Так это он? – В моей голове никак не могли сложиться две ситуации. Говорящий со мной далеким монологом Эхо в радиоэфире и Эхо пускающий в ход кулаки против того, с кем я зачем-то обнулила двухлетний перерыв в поцелуях. – Скажи хотя бы как он выглядит.

– Было темно, и я толком не рассмотрел. Чуть ниже меня и очень быстро двигается. Есть вероятность, что это не он, а просто человек работающий на Эхо. Я думал, что отличной идеей будет найти его там, где ты покупала медный гвоздь. Точнее, по этому адресу. Да, у того продавца с ником «Awkanana». Думаю, что это очень тонкое послание для меня не лезть в это дело – с языка бамана это переводится примерно так, насколько я помню.

– Ты знаешь этот язык? – я удивленно подняла брови.

– Конечно нет. Во времена, когда я родился, бамбара говорили на французском. Кстати, я один из немногих в классе, кого по велению маман запихнули в группу французского языка. Бамана мне известен по другим каналам, – он с усмешкой показал переводчик в телефоне. – И там в той квартире для меня была еще куча подсказок о том, чтобы я держался подальше от Эхо и ваших с ним отношений. Только воспитанность не позволила мне оставить короткий ответ на это.

Я засмеялась.

– Вокруг вообще происходит много странного, – Малик задумчиво смотрел мимо меня, а потом схватил меню со стола и стал тыкать в него пальцем. – Или я сумасшедший, или у всех шрифтов в городе один дизайнер – большой любитель готики. Ты видишь? Даже здесь все буквы Т похожи на крестики. Может ты объяснишь мне, что это значит?

Я пожала плечами.

– А ты как думал? Вы помешали мне справиться с заданием, я не ликвидировала разрыв и все вокруг понемногу стало меняться. Или ты думал, что сейчас изо всех подворотен полезут монстры с тысячей зубов и лап? Это не так работает. Мир слегка меняется, и эти изменения разбегаются как круги на воде. Понемногу меняется письменность. Но письменность – это форма речи, речь меняет сознание, а сознание – реальность. Это, кстати, не я сказала – Кирик на одной из лекций. Так что нам повезло, что на этот раз обошлось и изменения не значительны?

– Не значительны?! – выкрикнул он и тут же заткнулся, прижав ладонь к губам. Любопытные за соседним столиком бросили на нас взгляд и тут же потеряли всякий интерес. – Незначительные? Я не могу жить в городе, где каждый текст напоминает средневековую Прагу. Это меня раздражает и пугает. Я хочу, чтобы все было как раньше! Подожди! – Малик внезапно схватил меня за запястье. – Ампула! Где ты ее достала? Мы можем покопать там. Мы может заставить этого засранца Эхо все вернуть как было.

Я долила в рюмки остатки рома и теперь медленно дожевывала последний гренок.

– Ты имеешь в виду ту ампулу, которая должна была исправить разрыв, если бы ты не спелся с моим идиотом мужем и все не испортил?

Он вздохнул.

– Да, все так. Не остри! И я приношу тебе извинения, простые и искренние. Особенно за то, что не имел достаточно ума поверить тебе сразу. Если хочешь знать, я спалил тот дом дотла.

– Вряд ли это помогло. Но продолжай, я слушаю. И, кстати, извинения приняты.

– То место, где ты нашла ампулу…

– Заброшенная клиника в одном райцентре недалеко от города. Когда-то там была старая усадьба, потом одно крыло отвели под госпиталь, а позже под поликлинику. Ее закрыли в девяностых и теперь оба крыла снова похожи друг на друга: щербатые, исписанные закорючками местных «детройтских банд» и сверкающие в солнечные дни россыпью самоцветов – битых бутылок. Прекрасное место. Охраняется ленивым участковым, бродячими собаками и кучей ржавых игл и гвоздей на полу.

Малик задумался. Затем сдвинул грязную посуду на край стола и взял меня за руки. Тепло – его ладони широкие и горячие как грелки.

– Мы должны туда отправиться. И тогда мы или попадем в ловушку, как я вчера, либо обнаружим следы Эхо и выясним что происходит. Что думаешь по этому поводу?

Я положила голову на сгиб локтя.

– Возьми мне салат. Любой.

Мы твердо договорились отправиться туда в ближайшее время, пока ситуация с разрывом реальности не стала совсем критической. Но Малик почему-то решил, что два холодных эля – отличная идея, и наша разведка боем автоматически перекочевала на раннее утро. Я не была уверена, что сяду за руль, но энергично кивала. Как мы оказались в такси, я помнила плохо, но продолжала кивать. На выезде из города, где подсвеченный красными огнями горел огромный крест, я наконец поняла куда мы едем. Не зря же Малик так настоятельно выпытывал адрес.

– Это не дорога домой, – сказала я.

– В какой-то степени именно она. Мы вернем все как было и как можно скорее. Сверните у памятника – так короче, – последнее он таксисту, флегматично поглядывающему на навигатор.

Звучало логично, пока внутри растворялся ром. Не самое приятное и безопасное место, но в конце концов, в прошлый раз я была там одна с фонариком и монтировкой, против всех неприятностей. На этот раз со мной Малик и тот шлейф надежности и доверия, который он распространяет вокруг себя. Запах рома он, наверное, тоже распространял, но я его не чувствовал. Зато чувствовал водитель и начинал беспокоиться за меня. Все-таки со стороны было понятно, что нетрезвый мужчина с сумасшедшим взглядом везет такую же нетрезвую девушку в самую глушь.

– Мы женаты, – успокоила я. – И у нас странный медовый месяц.

– Это точно, – усмехнулся водитель.

Была у меня гарантия и посерьезнее – я успела предупредить Оксану куда и зачем возможно мы отправляемся, на случай если вдруг мой телефон будет молчать.

Машина плавно катила по дороге, свернув с шоссе на юг, но за рулем была не я, а оттого делалось тревожно. Мой «лягушонок», пусть и неживой, всегда гарантировал мне что все будет хорошо. К тому же в его маленьком багажнике всегда было все необходимое от маленького ломика до запасных батареек к фонарю. На мгновение я вдруг поняла, насколько глупой была идея ехать туда среди ночи, но мысль эта ускользнула в спутанный клубок других и утонула в их потоке.

***

Город был старше областного центра. На целых три столетия. Да что там, он был мегаполисом при древних князьях, когда на месте теперешнего большого города рыскали волки и жались друг к другу затерянные в лесах села. В нем что-то сохранилось с тех времен. Средневековый налет – высокие крыши-боннеты на обшарпанных зданиях и кривые узкие улочки, в которых вряд ли разъехаться двум машинам. Город встретил тусклой желтизной фонарей и пустотой площадей и парков, в которых тревожными фигурами застыли гранитные памятники.

Но город отпустил так же легко своих случайных гостей, тряхнув на прощание на кочках там, где кончалась дорога. На нас смотрели желтоватые в свете фонарей стены старой церкви с низкой оградой, а впереди плотной, обступающей город стеной шевелился лес. До старой усадьбы не больше полукилометра, но совсем другое окружение, словно невидимая граница отделяла ее от райцентра. Здесь нас обступала темнота, а совсем рядом на холмах горел тускло-оранжевый город и до него, казалось, вечность пути.

Водитель не поехал дальше, за покосившиеся ворота, за которыми виднелся кусок дороги. Мигнув красными габаритами, он исчез за поворотом.

Мы стояли и смотрели в темноту. Нет, старый дом усадьбы различался хорошо на фоне темно-фиолетового неба, подсвеченного кусочком луны, но лес вокруг казался чернильно-густым. Кое-где сквозь него пробивались огоньки каких-то строений и немерцающих звезд.

Я дрожала под тонкой курткой и прятала руки в рукавах, но не от холода – тут было на удивление тепло. Уходящий из крови ром принес вместо себя озноб и ощущение беспокойства. Малик шел в двух шагах впереди меня, но все равно было страшно. Словно тишина и темнота обступающего леса норовили схватить меня своими щупальцами и безмолвно, но стремительно утащить к себе. Я вспомнила зачем мы здесь, но спокойнее от этого не стало. Напротив, в черных проемах окон теперь мерещились следящие за нами силуэты. Громада старой усадьбы нависла над нами белыми стенами и остовами растрескавшихся колонн. На тяжелых деревянных дверях виднелись следы оторванных табличек. Потянув Малика за рукав, я кивнула в сторону западного крыла. Ломиться в большие двери не имело смысла – они были заперты и даже заколочены уже давно. Но маленькую дверь с торца возможно было открыть, просунув проволоку, припрятанную на всякий случай под камнем, в узкий зазор и подцепив щеколду. Мне почти удалось проделать это, но пальцы дрожали. Малик забрал у меня поволоку и доделал все сам. Я обернулась, прежде чем скрыться в темноте здания. От озера тянуло прохладой, хотя оно как все вокруг оставалось тихим. На обратном его берегу неподвижно застыла четвероногая тень.

Когда-то в этой части крыла была библиотека или ее часть. Оставалась она и сейчас, но лишь в виде забитых пожелтевшими томами стеллажей и грудами отсыревших книг в темных углах. Закрывая этот филиал, никто не позаботился о сохранности книг. Это место еще в первый мой приход сюда сильно напомнило кабинет Кирика. Те же массивные стеллажи, закупоренный в бумагу интеллект забытых людей и безмолвие.

Помещение было совсем небольшим, но в полумраке проходы между стеллажами казались бесконечными. На мгновение Малик застыл, прислушиваясь к звукам. Я тихонько подтолкнула его к подсобке за стойкой. Там была еще одна дверь, открывающаяся в пустой коридор. Какой-то умник снял тут доски с пола и приходилось передвигаться наощупь, то и дело натыкаясь на кирпичи. Коридор выходил в просторный зал, под куполом которого горела в окнах луна и тихо шевелились сонные голуби.

– Сюда, – я показала на узкий поход, ведущий в восточное крыло. Тут находилась нештукатуреная кирпичная стенка, неуместная в своей новизне. Она отделяла медицинский корпус от руин, но кто-то до меня снял с петель единственную тоже новую дверь и положил ее на пол. На стенах были различимы старые плакаты о прививках и потускневшие таблички. Кто-то выволок в коридор железный шкаф и оставил его там. За уцелевшим окном в конце коридора горел фонарь, освещающий нам путь среди разгрома. В приоткрытую дверь выглядывала таблица проверки зрения, поблескивали в свете фонаря стеклянные шприцы и их осколки. Но тут меня пугала не тишина и не запустение, а высокие потолки – самое страшное, что я никогда не могла принять в поликлиниках, занимавших старые здания. Казалось, что болезни и боль собираются там под их сводами и проливаются вниз невидимым дождем.

Я осталась у окна. Указала на шкаф, в котором нашла ампулы и теперь смотрела на давно заросший парк. В нем каменными призраками замерли безрукие и безголовые статуи. Одна держала горн чудом уцелевшей рукой. Вместо ее ноги темнела арматура. Край озера был тоже виден отсюда. Его поверхность серебрилась луной и дрожала мелкой рябью. В прошлый раз над ним висели низкие тучи и моросил дождь.

Малик скользил по стенам, присматриваясь к тому, что считал знаками. Но не находил ничего кроме хлама. Никаких следов, даже того, кто мог оставить тут ампулу. Похоже было, я помнила это точно, что она лежала тут всегда, покрытая слоем побелки, и ждала своего часа. Бесполезно было что-то объяснять Малику. По крайней мере сейчас. Он искал злодеев и их следы, пока еще не понимая, что все куда сложнее, чем он думает. И вполне возможно, что никакого злодея не существует. Просто есть скрытый от других механизм, частью которого я была и, если уж быть честной перед собой, хотела стать вновь.

– Лора! – если возможно кричать шепотом, то он это сделал. Я вздрогнула. – Лора, отойди от окна!

И для надежности он потянул меня к себе под защиту дверного проема. Но я успела заметить поднимающиеся со стороны озера силуэты. Не меньше десятка темных фигур. При их высоком росте казалось странным, что они вообще способны держаться на настолько тонких ногах, но они двигались неестественно плавно, то и дело замирая на мгновение-два с странных позах. Так замирают хищники, когда ловят шорохи и запах жертвы.

– Ты видела? – казалось, Малика выбило из равновесия их внезапное появление. – Надо бежать.

– Стой! Не поможет. Они быстрее, чем ты думаешь!

Он испуганно взглянул на меня.

– Ты с ними сталкивалась уже?

– Слышала о них. Это Лица.

Они приближались. Трое откололись от группы и пошли вдоль берега, огибая крыло. Убегая через библиотеку, мы столкнулись бы с ними на пороге. Малик снова схватил меня за руку и попытался потащить в коридор.

– Замри, не шевелись, – сказала я. И не присматривайся к ним – тебе не понравится.

– Что делать?

Мы не слышали их шагов – они по-кошачьи мягко перебирали ногами, только потрескивали сухие ветки и шуршала листва под их весом. Каких-то метров тридцать, и они доберутся до окон.

– Дай! – я протянула ладонь. – Ручку, карандаш, что угодно…

– Думаешь, я вожу все это с собой?

Я мысленно обматерила Малика за непродуманный план, но и сама чувствовала вину. В конце концов, я несла за него ответственность. Он не слушал этих безумных инструкций в эфире от Эхо и не переписывал их торопливо в блокнот.

Под ногами не валялось ничего, кроме стеклянных шприцов, но за неимением лучшего… Стараясь не сломать хрупкую иглу, я принялась выцарапывать на вспухшей краске подоконника цифры, периодически соединяя их в вязь.

– Что ты делаешь? – спросил Малик, но я не ответила. Не до того сейчас. Вспомнить бы наполовину отрезвевшим мозгом правильную последовательность. – Теперь они не зайдут сюда?

– Зайдут, но не так быстро. Теперь можно бежать.

Лица. Сейчас в темноте и пустоте старого корпуса их название звучало так же неприятно, как и произнесенное Эхо в эфире. Вероятно, с их лицами что-то не так, но не узнаешь, пока не подпустишь поближе, а этого лучше не делать.

– Сюда!

Вход в винный погреб был снаружи – я хорошо видела его из окна, но и тут оказалось что-то вроде подвала. Сначала лестница вниз, затем новая, но хлипкая дверь, а за ней старая массивная. Малик задержался, чтобы закрыть за нами каждую из них. Не так уж он безнадежен.

Глаза понемногу привыкали к темноте. Стены из красного кирпича уходили вверх полукруглыми сводами, в которых виднелись проемы окошек вентиляции. Из них сочился бледный лунный свет, а из тех, что над нами – свет фонаря. Где-то наверху упало, но не разбилось, покатившись по кафелю нечто стеклянное. Вжавшись друг в друга и прислушиваясь к звукам наверху, мы ждали. Время тянулось напряженной струной. На какое-то время все затихло, но вдруг вспорхнули потревоженные птицы и снова раздались хруст и мягкие шаги.

Малик аккуратно потянул меня за руку в глубину подвала. Он рассмотрел еще одну дверь в стене. Что ж, чем дальше заберешься, тем меньше шансов быть обнаруженным. И меньше шансов спастись, если тебя все-таки найдут. Но рискнуть стоило.

Дверь открылась почти бесшумно, за ней темнел коридор. Я хотела включить фонарик на телефоне, но Малик остановил меня и указал на тусклый зеленый огонек, горящий в глубине туннеля. Аккуратно и почти бесшумно мы направились к нему, ощупывая ногами путь в темноте.

Радио. Оно стояло на деревянном столике у стены. Его шкала светилась изумрудным и была настроена на пустую волну – почти неслышный шорох доносился из динамиков. И вокруг ничего, даже стула, хотя он то точно должен был быть – ведь это не приемник, а радиостанция и она вещала все это время. Если Малик оказался прав, то Эхо наговаривал в нее инструкции измененным голосом под детский или женский. И, судя по всему, делал это стоя. Какая-то ерунда.

Я все же включила фонарик. Секундой позже того, как Малик наглухо закрыл дверь.

– Лора, – он шагнул ко мне и вдруг замер.

Я обернулась. Что я тут ожидала увидеть? Сгорбленного над радиостанцией человека в плаще, застигнутого нами врасплох. Или прикованного цепью к стене человека, даже ребенка, который по приказу Эхо начитывал в эфир инструкции. Но ничего подобного здесь не оказалось. Тут было другое. Прямо на стене за мной.

Мой телефон зазвонил, и сразу стало ярче – свет экрана ударил в глаза. На экране номер Катерины Андреевны – я не записывала его, но помнила наизусть. И еще цифры выше – половина третьего ночи. Закостеневшим от страха пальцем, я сдвинула ползунок.

– Лора! Лорочка…

Я только кивнула и выдавила «да» пересохшим горлом. В свете фонарика виднелся кусок стены. Свежей краской на нем кто-то плохо нарисовал двух человек, не по-детски, а как-то неестественно, а оттого жутко. На одном был пиджак и водолазка Димы. Он раскинул руки и в каждую из них в трех местах от плеча до ладони был вбит настоящий гвоздь. У фигурки пониже был знакомый сарафанчик. Я не видела ее лица – к нему был приклеен пакет.

– Лора, я не знаю, что делать, – в ужасе всхлипывал голос. – Дима упал. Он кричит, что ему больно. Я не могу понять, что происходит. И Даша… Я не могу разбудить ее!

Малик вырвал телефон из моих рук и начал торопливо набирать номер. Я стояла как парализованная, только ощущала, что моя рука шарит в темноте, пытаясь найти опору. Наконец она наткнулась на что-то твердое.

– Ублюдок! – я швырнула подвернувшийся кирпич в стену, словно с ним улетит и душившая меня злость. В свете фонаря брызнули каменные осколки, закрутилась пыль. – Тварь! Сволочь!

Радио полетело на пол, и я отшвырнула его ногой в угол, угодив в мерцающую шкалу и даже не почувствовала боли.

Малик обхватил мои плечи. Я попыталась вырваться, но вдруг почувствовала себя тряпичной куклой. Бесполезной и глупой тряпичной куклой.