Ночью меня трясло от холода, и я пила кипяток с какими-то просроченными порошками. Память подсказывала, что порошок – это точно симптоматическое, а ничего другого от простуды и не бывает. Да и не простуда это, а неведомая напасть, которая точно приходит после очередной борьбы с прорывающейся другой реальностью. Как грибок на стопе после общественного душа – неприятно и почти неизбежно. Под утро я уснула и не видела снов, только перекатилась с мокрой подушки на приятный и мягкий край одеяла. А потом будильник вырвал меня в суровую реальность. Выезд! Я еще от предыдущего не отошла.

Зато с удивлением обнаружила, что новая квартира стала мне родной. Казалось бы, пара ночей, а все привычно. Даже почти прогоревший чайник и гремящий на всю квартиру кран.

Малик ждал меня на лавке возле своего дома и выглядел жалко. Он крутил в руках полупустую бутылку воды.

– Остановок не будет, – предупредила я заранее, но Малик только скучно кивнул.

Остановка все же была. За городом, на одной из заправок, где продают кофе. Горячее оживило Малика и вернуло его лицу краски.

– И часто вы так? – недвусмысленно спросила я.

– Раз в год точно. И избавьте меня от нотаций.

– Даже не думала их читать. Просто переживаю за вас.

Малик удивленно поднял брови.

– Если что-то пойдет не так, и вы вовремя этого не поймете, то станете трупом. Повезет, если мгновенно.

Дорогу до места назначения я знала лишь наполовину. У перекрестка в маленьком городке с высокой колокольней, похожей на ратушу, нужно было повернуть направо и мчать через лес навстречу чему-то жуткому или как минимум неприятному. Поворот на лево сулил на время вернуться в детство, в котором из радостного были лишь качели.

Малик какое-то время дремал. Потом молча смотрел на дорогу и заметно было, что скучал по радио.

– Куда мы едем? – наконец спросил он.

– Маленькая полузаброшенная деревня в сорока километрах отсюда. Если координаты точные, то в самый ее центр. Но сомневаюсь, что там есть торговый центр. Надеюсь, хотя бы водой вы запаслись?

Малик вздохнул и досадливо сжал губы. За ним было забавно наблюдать, но, к сожалению, нужно было приглядывать и за дорогой.

– Как ваша дочь? – зачем-то спросил он.

– Лучше, чем вы. Придержите руль, я достану вам таблетку.

Самой тоже не помешало бы. Возвращался насморк и тупая головная боль. За рощей на холме маячила колокольня. Навстречу один за другим летели большегрузы.

– Лора, а какое дело было самым неприятным?

Я бросила на него любопытный взгляд и вернулась к дороге. Потоки ветра от грузовых машин едва не сносили нас с дороги.

– Правда хотите знать? Ладно. Однажды портал – как вы его назвали – открылся прямо внутри человека. И из него полезли довольно мерзкие твари. Жуть, правда? Нет, он не умер, но мне пришлось везти его в больницу, и он заляпал кровью весь салон. В больнице сначала подозревали, что я его сбила, потом допытывались что с ним и где я его нашла, а затем заметили сушеный хвост ящерицы, приклеенный скотчем ему прямо на живот. Этого я объяснить им не смогла и поспешно исчезла. Никто, к счастью, искать не стал.

– Меня сейчас вырвет, – сказал Малик.

– Простите. Не учла, что история так себе.

– Нет, серьезно. Остановите машину.

На обочине выл ветер. Ему в голос вторили звуки проезжающих мимо машин. Мы не опаздывали, но смутное предчувствие того, что следует поспешить не оставляло. Словно понимаешь, что упустишь что-то важное, если не окажешься в нужном месте в нужное время. Такое было и в прошлый раз, когда, двигаясь строго на юг, я проехала придорожный мотель и уставилась воспаленными глазами на дорогу. Возможно, отдохни я тогда как следует, не перепутала бы окна. И это чудо по имени Малик не отправилось бы сейчас со мной туда, где возможно действительно опасно. Каким бы не был город, в нем всегда можно докричаться до хороших людей. В пустой деревне ты один и, если что-то случиться, единственным другом станет темная лесная чаща.

Малик вернулся. Слегка дрожа, он смотрел в сторону далекой колокольни и кутался в куртку.

– Как вы?

– Не знаю, что сказать. Меня забрал из бара, привез домой и уложил спать жених моей бывшей девушки. Это ли не повод лечь поперек дороги? Что думаете?

– Следующий раз звоните мне.

Остаток дороги мы ехали молча. За лесом обнаружился старый переезд через ржавую железнодорожную ветку, потом заросшее поле и полуразрушенный элеватор. Над его дырявой крышей кружили птицы.

Навигатор привел к старому дому на возвышенности, за которым виднелись сгнившие стены каких-то сараев и лес. Тут еще жили люди несмотря на то, что окна единственного магазинчика на обочине оказались заколочены фанерой. Любопытные зеваки появились не сразу, но даже мой «лягушонок» был событием дня. Опирающийся на обломок костыля старик вышел к калитке и курил одну за другой, делая вид что совершенно не интересуется незнакомцами. Женщина в белом платке спешила с другого конца улицы, настороженно оглядываясь по сторонам.

– Скажем, что геологи? – предложила я.

– Ага. Особенно вы. А добывать мы тут будем, – Малик вздохнул, – боюсь предположить, что именно. Лучше представимся помощниками режиссера. Мол подыскиваем место для съемок сериала.

– И тогда за сутки ночевки здесь с нас попросят больше чем в «Континентале». Давайте скажем, что просто хотим купить.

Интуиция не подвела – спешившая к нам женщина оказалась хозяйкой. Точнее, если верить ее словам, родственницей хозяйки, отправившейся на тот свет еще в прошлую зиму.

– Дом крепкий, – заверила она. – Посмотрите?

– Конечно!

Сговорились на том, что в нем нужно как минимум переночевать. Малик сунул хозяйке пятьсот рублей то ли в качестве залога, то ли заплатил за ее скорый уход.

– Мне не нравятся такие места, – сказал Малик.

Огромный дом был неуютным. Он дышал чужой историей и чужими запахами: засечки на косяках дверей, выцветшие рисунки на старых обоях и фотографии неизвестных людей за стеклами сохранившихся сервантов. Все чужое, незнакомое и тем неприятное. Высокие стены упирались в побеленный потолок, под которым колыхалась паутина. Большие окна, четыре комнаты и даже настоящая печь, но отступление из дома через темные узкие сени, наполовину превращенные в кладовку. Я неспеша прошлась по комнатам. Малик было увязался за мной, но затем присел на край кровати и остался на ней.

Старая тяжелая мебель со следами поколений, ковры. Один даже приколочен к стене и наверняка со следами моли. За деревянными окнами улица и далекий лес. Напротив, низенький дом и в его окнах пляшет и скалит зубы яркая, словно нарисованная, рожа – раз в шесть больше настоящего лица. Делает вид, что не замечает меня, хотя прекрасно чует мое присутствие. Она почти ненастоящая – просто отголосок того, что где-то рядом пытается прорваться очередным странным способом соседняя реальность. Исчезнет, как я закончу, но Малику лучше такое не видеть – сойдет с ума досрочно. Я зашторила окно, повернулась к черно-белым фотографиям, приклеенным к дверкам тяжелого шкафа. Наверху, на его крышке лежали стопки старых журналов, плотно завязанные тюки и допотопный телевизор – наверняка уже отслуживший свое. С этим домом точно было что-то не так, но внешне он казался обычным, хоть и угрюмо-пустым. Возможно, время еще не пришло, и он проявит себя. Нужно просто подождать.

Я прошла мимо комнаты Малика, зашторила окно и у него.

– Спасибо, – отозвался Малик. – Слишком ярко.

– Я осмотрюсь и будем обедать, – подбодрила я. Еда всегда настраивает на позитивный лад.

Малик распластался на кровати и уперся взглядом в потолок, почти утонув в старой и рыхлой перине. Я оставила его в относительной безопасности – мне все еще не нравился выход через узкие сени – и вышла из дома. Двор порос бурьяном, из которого тут и там торчали разросшиеся и покалеченные непогодой яблони. Коричневая Антоновка гнила прямо под ногами, на дорожках и в высокой траве, распространяя кислый запах сидра. Со стороны заднего двора дом казался еще больше, его высокую крышу покрывал пятнами мох. Пересчитала окна и их оказалось столько же, сколько внутри – уже хороший знак. Но все равно что-то не так в этом доме. Кроме того, что он пустой и страшный. Я поймала себя на мысли, что до чертиков рада, что Малик поехал со мной. Остаться здесь на ночь в глуши и в пустом доме я бы не смогла. Не потому, что боюсь темноты – ее я как раз не боюсь. Меня больше пугает запустение с его пульсирующей пустотой. С ощущением присутствия чего-то страшного совсем рядом, когда ты совсем одна.

Вернувшись в дом, я разбудила Малика. Мы достали термос и пакет с бутербродами. Устроились за столом, на котором сохранилась вполне себе свежая клеенка. Малик казался немного живее и после второй чашки чая даже завязал разговор.

– Вы думали о том, что этот ваш Эхо может оказаться кем угодно? У меня есть подозрение, что он не только просит вас решать проблемы, но и сам создает их. Иначе откуда такая информированность. Например, тот продавец медного гвоздя, как он выглядел?

– Я оформила доставку. Вы же не думали, что я потащусь одна в тот район. Вы там вообще бывали?

Малик вздохнул и задумался о чем-то своем.

– Почему вас вообще это так волнует? – спросил я. – Я делаю это не бесплатно и явно не восемь часов в день. Да, работа опасная, но не опасней чем быть пожарным, например.

– Наверное, потому что я сам занимаюсь чем-то подобным.

– Вы про свой сайт?

Я не успела услышать ответ – в соседней комнате раздался звон разбитого стекла. Всего лишь рамка с фотографией. Она лежала на полу у стены, а осколки разлетелись до середины комнаты. Удержавшийся в рамке кусок стекла искажал улыбку человека на снимке, словно его губы были рассечены шрамом. Выпавший из стены гвоздь валялся рядом.

– Чего ему не хватало? – растерянно спросила я побрела за веником, замеченным у печи. Малик поднял и отряхнул фотографию.

– Попробую починить рамку, – неуверенно сказал он.

В поселке день заканчивался быстро. Он лежал в низине, а с востока и с запада его теснили две гряды холмов. Едва солнце касалось их, тут же густой тенью наступал вечер. Возможно утро тоже приходило не сразу. Но что днем, что вечером поселок оставался таким же безлюдным. В нем, казалось, совсем нет людей, как и собак.

В окна дома тоже вползали тени, и темнота начинала сгущаться в его углах. Я включила свет, но он горел далеко не везде. Только в двух комнатах и сенях под потолком тлели тусклые лампочки. От них становилось еще более не по себе.

– Вы боитесь темноты, – заметил Малик. Он как раз закончил чинить рамку и теперь критически осматривал свою работу.

– О нет! – я едва не рассмеялась. – Совсем наоборот. Я бы сказала, что темнота мой друг. С ней можно даже играть, особенно когда ты семилетний ребенок, запертый на ночь в сарае в воспитательных целях.

Малик пожал плечами.

– Не думаю, что отец, назвавший дочь в часть персонажа компьютерной игры на такое способен.

– А это и не он. В общем, темноты я не боюсь. Меня скорее пугает тусклый свет и тишина. И я предпочла бы посидеть в сумраке. Но судя по вашему, Малик, взгляду, вы против.

– Надеюсь вашу дочь вы так не воспитываете, – вернулся Малик к своей теме.

– Что-то вы беспокоитесь о ней больше, чем я, – я улыбнулась. – Нет, серьезно, я же сказала – Дима хороший отец.

– Тогда почему он запрещает вам видеться с ней?

Приоткрыв занавеску, я выглянула на улицу. Лицо из окна напротив пропало. Над крышей дома клубились темные облака и едва заметная сизая струйка дыма.

– В первый раз я столкнулась с тем, с чем теперь борюсь, когда осталась с ней одна. Ей было чуть меньше года, а я была напугана и растеряна. Обычно всегда дома был кто-то еще – или Катерина Андреевна – моя свекровь, или Дима, или няня, которую иногда приглашали, не веря, что я могу справиться сама. Я честно пыталась, но меня всегда мягко отстраняли от кроватки и пеленок и отсылали с важных заданием – проверить термостат или поставить чайник. Но в тот день Катерина Андреевна вспомнила про что-то жизненно необходимое, что не могло подождать до утра. Я не думала, что ее не будет больше десяти минут – магазин тогда находился прямо в нашем доме, хотя уже подумывал уступить место агентству недвижимости. Даша сидела на полу в окружении игрушек, жевала пирамидку и смотрела мультфильмы, иногда отвлекаясь на то, чтобы обсмеять особо забавный момент. Мне особо нечем было заняться, и я смотрела в окно как капает дождь. До того момента, как услышала незнакомую музыку там, где ее быть не должно. Напряженный момент в мультфильме вообще не предполагал музыкального сопровождения, но оно было и сначала походило на шипение и писк, а после сменилось далекой мелодией, сквозь которую пробился детский голос. Даша почуяла неладное и отвлеклась на игрушки. Какие-то новшества в привычных мультиках она не терпела. Я подумала, что что-то случилось с телевизором или тем сервисом с детскими программами, которые исправно оплачивал муж. Но картинка на экране замерла, оставив волка с разинутой пастью. Голос никуда не исчез, он принадлежал ребенку, но звучал неестественно, как-то механически и обращался ко мне. Он говорил странные пугающие вещи, но по телевизору редко говорят что-то другое. Больше пугало то, что он обращался ко мне по имени, а себя называл Эхо. А еще все вокруг застыло, как волк на экране. Сразу стало тихо, и даже свет люстры превратился в свое тусклое подобие. Я не могла поверить в то, что происходит.

Была уверена, что сплю и вижу жуткий сон. Знаете, вроде сна наяву во время сонного паралича – у меня бывали такие в детстве. Но я никак не могла проснуться. А мир вокруг был все более странным. Свет стал темно-оранжевым, тишина превратилась в глубокую и звенящую, словно по какой-то причине я вдруг мгновенно оглохла. За окном зависли капли дождя и было там сумрачно, что я едва могла рассмотреть очертания пустой улицы. Я бросилась к Даше, поняв, что она тоже не движется. Любопытство в ее глазах было обращено на кубик, замерший в руке. Я пыталась подхватить Дашу, взять на руки, но не могла даже прикоснуться к ней – мои руки соскальзывали, словно между мной и ее телом существовала невидимая преграда. Тогда я закричала, потом заплакала. Голос сказал мне, что нужно идти в подъезд и разбить окно, первое, которое покажется мне странным. Странным… Словно все вокруг было вполне нормальным. Но почему-то я поверила ему. Был ли у меня выбор? Бежать и звать на помощь? Но оставить Дашу – казалось мне плохой идеей, а взять ее с собой я не могла. Я еще некоторое время размышляла, боясь даже пошевелиться, не то чтобы подойти к входной двери. Но потом увидела движение в квартире. Двигалось то, что не должно было. Я замечала это краем глаза – то, что называется периферийным зрением. Рывками перемещались, меняя положения рисунки с разбросанных по полу детских книжках, но едва я присматривалась к ним – они замирали. И так было повсюду – словно пустой неподвижный мир наполнился множеством ярких насекомых-паразитов. Конечно, я бросилась в подъезд, прихватив тяжелую кованую ложку для обуви из прихожей, которую до того я никогда не применяла по назначению, считая частью мебели. Не получилось использовать по назначению и в этот раз. В подъезде было темно, куда темнее, чем в квартире, хотя едва тлеющая лампочка под потолком старалась изо всех сил. Не так уж это было и сложно. Темнота висела вперемешку с каплями дождя в окне наверху, а в том, что внизу крупными хлопьями падал снег. Я ударила по нему не думая, но стекло не поддалось, словно снег валил за прозрачным листом металла. Я попыталась снова, но на этот раз оно треснуло. С третьего раза разлетелось мелкими осколками, и в мои глаза ударил свет. Я стояла в подъезде среди ярких ламп и звуков машин за разбитым окном. Я вернулась в квартиру. Вокруг меня хлопотала Катерина Андреевна, размахивая руками что-то орал Дима, плакала, не понимая суеты Даша, а я стояла в центре комнаты с железной ложкой для обуви в руках. Оказалось, что меня не было четыре часа.

Дверь за мной захлопнулась в тот же день. Дима вспыльчив и не отходчив, но тогда он был еще и глуп. Я лежала на кровати в дешевой гостинице и плакала, не зная, что делать дальше. Мои попытки вернуться окончились выставленным за порог пакетом с вещами. Мне было семнадцать и ничего кроме этого пакета, куртки на плечах и Даши за дверью у меня не было. Вечером пришли деньги с незнакомого счета. Не очень много, но достаточно, чтобы найти жилье и не умереть с голода. Отец Димы никогда не влезал в его дела, но старался безмолвно исправлять его ошибки. Но ему было все хуже – одна из тех болезней, которые забирают молодых. И совсем скоро его не стало, исчезли и деньги. Я возвращалась с его заваленной цветами свежей могилы, на следующий день после пышных похорон, когда позвонил незнакомый голос. Он снова представился как Эхо, звучал старческим, слегка дребезжащим и женским, и называл мне цифры, раз за разом, пока не запомнила их. По его совету я купила самый дешевый и очень старый радиоприемник на блошином рынке, а на остаток денег – очень подержанную и очень милую машину, которую уже могла водить – мне исполнилось восемнадцать за месяц до этого разговора. Теперь Эхо говорил со мной в радиоэфире. Он сказал, что нужно сделать. Я сделала, понимая, что все выглядит как бред. Он заплатил деньги. И так я стала тем, кого ты видишь перед собой. Достаточно откровенно?

– Все это звучит так, словно произошло на самом деле, – сказал Малик.

Я засмеялась.

– Ладно, умник, повесьте уже эту рамку и пойдемте вместе обойдем этот дом. Время идет, а мы еще не поняли, что не так с этим домом.

Время действительно убывало стремительно. Когда Эхо называл очередной объект, необратимые изменения в ней наступали в течение ближайших шести-семи часов. Мы провели в этой деревне уже куда больше времени, почти израсходовав весь запас кофе и бутербродов.

– Черт. Кажется, я пробил какую-то трубу.

Малик все еще держал рамку в руке, найденный в столе молоток в другой и смотрел как стекает по стене густая рыже-коричневая струйка.

– Подождите, что вы сделали?

– Пытался забить гвоздь, – виновато произнес он.

Я подскочила к нему. Дырка в стене была неровной – отскочил кусок побелки, обнажив глину и дранку. Гвоздь выпал. Грязная жижа толчками выбивалась наружу и стекала по белой стене.

– Плохо. Плохо! Кажется, мы опаздываем.

Я выхватила у него молоток и дважды ударила по стене в стороне от пробитой дырки. Штукатурка пластами падала на пол, разлетаясь пылью. Под ней в белой глине виднелась сетка кровеносных сосудов, медленно пульсирующих. В извилистых толстых и тонких как нитки венах текла кровь.

Рамка упала на пол. Малик пятился назад, бросая взгляд то на меня, то на стену. Его плеча коснулся дверной косяк, и он как ошпаренный отлетел в сторону.

– Малик, стойте! Помогите мне.

Но он уже не слышал и бежал прочь из медленно оживающего дома, стараясь не касаться стен. Ладно, и на том спасибо. Теперь хоть знаю, с чем имею дело. С легким злорадством я представила наш с Маликом будущий разговор. Надеюсь, хотя бы перестанет считать проходы в иные миры сверкающими порталами, а меня наивной фантазеркой. Но это все потом. Сейчас нужно было привести в порядок дом.

Я снова взяла в руки молоток. Не до брезгливости. В конце концов, видала я вещи и похуже. Двумя ударами я отколола большой кусок штукатурки. Сетка кровеносных сосудов проникла и в глубину стен – в бревна. Они пульсировали, значит где-то должно быть и сердце или его подобие. Что ж, иногда чужая жизнь пробивается к нам и так – прорастая в неживое словно ниточки мицелия. Знать не хотелось, что будет на этом месте, если я не успею. Осталось всего ничего: принести из машины припасенный стеклянный шприц, которые почему-то по мнению Эхо нельзя было заменить на обычный одноразовый, и ампулу с лекарством. Как услужливо подсказала Сеть, лекарство хорошо помогало от давления, но еще не выпускалось в том году, который был обозначен на упаковке. Чтобы его отыскать, пришлось залезть с заброшенный корпус поликлиники по настоятельному совету того же Эхо, перепачкать там единственные джинсы скинни и отбиваться от бродячих собак. Но это в прошлом. Сейчас пришло время сложить кусочки пазла.

– Малик, вы поможете мне или как?

Тишина. Отпустив на пол молоток и отряхнув руки, я побрела к машине. Стены пульсировали все сильнее, покрываясь мелкими трещинами. Мне казалось даже, я что слышу прерывистые удары.

Снаружи было совсем темно. И сыро, как бывает в низинах. Машина пикнула на зов ключей и мигнула фарами. Куда быстрее все можно было бы сделать, не оставь я странный комплект из шприца и ампулы в бардачке.

– Малик! – снова позвала я на всякий случай и опять получила тишину. Впрочем, не до него сейчас.

Рыться в бардачке в маленьком салоне одно удовольствие, правда сомнительное. Я нашла шприц, завернутый в бумагу, и чудом не расколотила его. Ампула завалилась на самое дно под кучу ненужных вещей. В лобовом стекле скользнула тень, и я усмехнулась про себя, твердо решив взять с собой Малика на неприятную процедуру. Пусть посмотрит на мою работу вблизи и больше не морщит нос.

Ампула нашлась – прозрачная, с остатками синей краски на стекле. В той разорванной коробке в шкафу в самых глубинах заброшенной поликлиники она была единственной, что вовсе не удивляло. Это Малика интересовали и пугали такие вещи – откуда берется то, что советует отыскать Эхо. Да, может Эхо сам запихнул эту ампулу в остатки аптечки, хотя следы размокшей штукатурки и потеки на упаковке говорили об обратном. Лишь две вещи имели значение – пухлый конверт, дающий право на кофе, диван и плед, и тот факт, что очередная дрянь не пролезет из своего поганого мира в тот, где живет моя дочь. Для восстановления душевного равновесия, на процедуру поиска конверта с деньгами моего компаньона тоже следовало прихватить.

– Малик, это вы?

Дверка резко захлопнулась прямо перед моим носом. В следующую секунду щелкнули замки. Ключ – я сразу бросила взгляд на замок – исчез, а за окном мелькнула удаляющаяся тень.

– Черт!

Я ударила руками по стеклу. Подергала руки. Меня заперли в собственной машине. И если это идиот Малик, то он сильно убавил себе бонусных очков.

– Черт! Черт!

Тень за окном отошла в сторону и замерла там, наблюдая за мной.

– Откройте! Что вы творите?

Молчание. Я быстро оглядела салон. Ничего тяжелого. Пожалуй, зря я оставила молоток в доме. Хотя все равно не уверена, что могла бы разбить окно «лягушонка». Ладно. Бывало ли хуже? Нет, хуже еще не бывало!

Я снова ударила ладонями по стеклу и еще раз, привлекая внимание. Наверняка меня было слышно снаружи. Но кто бы не запер меня здесь, он явно не собирался уходить. И на ограбление не похоже. Все ценное, что у меня было – тут со мной, включая собственную жизнь.

В будущем нужно быть осмотрительнее, если это будущее вообще настанет. Я бросила взгляд на дом. Его окна светились, как мне показалось, ярче. Происходившее с ним еще не было заметно снаружи, но это пока.

– Выпустите меня! Иначе нам всем будет плохо, понимаете?

– Да замолчи ты! – голос показался знакомым, хоть и звучал глухо сквозь стекло. – Никто тебя не выпустит.

Это не был голос Малика. Сам Малик показался из-за угла дома и теперь стоял в стороне. На мгновение я понадеялась, что сейчас он подкрадется к незнакомцу, оставаясь незамеченным, и выбьет дурь из его тупой башки. Но только на мгновение. Малик ничего не собирался делать. Он просто стоял и смотрел на меня.

Вот это было неожиданно. Вместо обиды к горлу подступило комком пустое холодное одиночество, которое раньше душило только в нехороших снах. Малик, черт тебя возьми…

– Откройте! – снова закричала я. – У нас мало времени!

Незнакомец приблизился. Я увидела ключи от машины в его руках, а потом узнала его лицо.

– Идиот. Дима, открой сейчас же!

Он нагнулся ближе к окну, заглянув в салон. Так, чтобы я могла его хорошо видеть и слышать. На его лице застыло глупое выражение убежденности в том, что он прав. Хотя сомнения оставались, судя по покусыванию губ.

– Лора, ты должна сама это увидеть. Никто не причинит тебе вреда, и мы тебя выпустим, но позже, – его голос был до омерзения елейным, словно он видел во мне пятилетнего ребенка. Никто не причинит вреда… Сейчас я была готова сама кому угодно причинить вред, не жалея накрашенных ногтей. – Лора, ты должна убедиться, что ничего не произойдет. Что это только фантазии.

Ты был не так убеждающе мягок, когда выставлял меня из дома. Может тогда просто в стенах не пульсировали артерии. Дом! Господи…

Дом менялся. Его толстые стены оставались прежними, но окна заметно мутнели, обрастая тонкой плотью, похожей на кожу век. Если бы этот идиот обернулся, он был бы не так убежден в своей правоте.

– Слушай, ид… Дима, – затараторила я, прижавшись щекой к стеклу, – я все поняла. Я ошибалась. Только открой дверь.

Он молчал и с полуулыбкой смотрел на меня.

– Твою мать, открой дверь!

Стекло не поддавалось моим кулачкам, но боль отозвалась в них глубоким ноющим эхо.

– Малик!

На секунду мне показалось даже, что он заспешил ко мне. Но в тот же момент дом закричал.

Это был пронзительный душераздирающий писк. Таким я всегда представляла писк бабочки в небе умирающей Земли, когда на краю времен ее увидел Путешественник во времени. Страшный эпизод из страшной книги детства. Наяву он был куда более жутким. Малик схватился за уши и упал на колени – он был ближе к стенам дома и сильнее ощутил его новорожденный голос. Меня спасли стенки кузова. Только Дима все еще, казалось, не понимал, что происходит что-то ужасное. Он обернулся и теперь растерянно смотрел на оживающий дом. Мысли открыть наконец машину в его искрящие мозги не пришло.

Малик сбежал. Я видела, как он метнулся в темноту, подальше от дома, окна которого становились все мутнее и покрывались сеткой капилляров.

– Дима! Открой!

Но Дима стоял и молча смотрел на дом на двигаясь. Ключи из его разжавшейся ладони упали на траву. Плохо! Все очень плохо! Оставалось только стучать ладонями по стеклу без особой пользы и отчаянно наблюдать за тем, как стремительно заканчивается время. Двери дома закрылись и срослись со стенами. Внутрь больше не попасть. И окон не разбить. Можно попытаться проткнуть бревно тонкой иголкой шприца, но вряд ли на то был расчет. Я понятия не имела, что будет дальше, но явно ничего хорошего ждать не стоило.

Малик вернулся. Я видела, как он машет руками, но не сразу поняла, что он делает. Догадалась, только рассмотрев канистру в его руках. Где он ее взял? Малик делал то, что считал нужным, не понимая, что делает только хуже. Спустя несколько секунд темнота ночи вспыхнула высоким пламенем.

Я смотрела в окно, упираясь в холодное стекло локтями. Все шло не так и теперь уже поздно что-либо исправлять. И стучать по окну и дергать замок тоже поздно. Оставалось только смотреть на языки пламени, пожирающие страшный дом. Время растянулось в бесконечность. Казалось, что проходят часы и годы. Я видела, как подбежал Малик, подняв с земли ключи, открыл машину. Я выбралась и теперь стояла и смотрела перед собой, на освещенные пламенем глупые лица. Жар от огромного костра, в центре которого извивался дом, обдавал волнами жара.

– Идиоты.

– Лора…

Я требовательно протянула руку и получила назад свои ключи. Дима хотел было шагнуть ко мне, но не решился. Он выглядел жалко и растерянно. Как и Малик. От того несло соляркой и гарью.

Говорить было нечего и не хотелось. Я повернулась к темноте ночи, чувствуя затылком жар пламени и пошла вперед. Впереди колыхался темный лес, а над ним горели звезды. Странно, но никто не бежал тушить пожар. Деревня казалась мертвой, а время остановившимся как тогда в первый день, когда я услышала голос Эхо. Меня никто не пытался остановить и не делал попыток заговорить со мной. И это хорошо. Хоть что-то разумное они догадались сделать.

Скоро темный лес обступил меня со всех сторон шевелящейся живой стеной.

***

Страх перед темным лесом не появляется у нас из детства – многие дети вообще никогда не видят лес, тем более темный. Как и многие другие страхи, он сидит в нашем генетическом коде, приобретенный тысячами лет эволюции с тех времен, когда наши пещерные предки осознали, что главная вечеринка других хищников начинается после захода солнца, и их на нее не приглашали. Разве что в качестве легкой закуски. Чужд ли мне этот страх, если я не боюсь темноты – так уж вышло? Конечно нет! Каждый шорох и скрип высоких веток в темноте отзывался внутри парализующим ужасом. Но я больше не могла оставаться среди тех двух идиотов, которые решили, что знают мир лучше меня.

Вероятнее всего, где-то краешком своих мозгов они осознают сейчас, что были неправы. Только от этого вовсе не легче. Я провалила дело. Эхо не заплатит мне. Каким бы мерзким не было прорывающееся существо, костер его явно не остановил, а значит тонко и неуловимо в нашем мире что-то изменилось. И это не исправить уже. Только жить с этим, каждый раз ловя себя на страшной мысли – это всегда было так или нет?

Мне казалось, что тут в тишине Эхо каким-то чудом даст мне ответ что делать дальше. Или хотя бы как не чувствовать себя такой беспомощной и жалкой. Но Эхо тут не было. Только холод и шорохи ночного леса. Между ветвями и вершинами деревьев проступали звезды. Когда-то отец говорил мне, в те редкие минуты, когда считал нужным со мной общаться, что городские звезды имеют к настоящим такое же отношение, как эссенция в пряниках за двадцать рублей к настоящей клубнике. Ему было виднее, не особо обремененному работой и заботами. Возможно, поиск настоящих звезд был даже значительной частью его повседневных дел. Единственные созвездия, которые лицезрела я – россыпь габаритных огней в пробках на бесчисленных дорогах.

Я подняла голову. И где они тут – настоящие светила? Ответом по обрывку неба скользнула яркая полоска метеора. Холодно и тревожно, но возвращаться я пока была не готова. Где-то за лесом и километрами шоссе меня ждала квартира и обратный отсчет до момента, когда придется вернуть ключи от нее. Но время еще есть, и оно измеряется неделями, а не часами. А значит можно выделить немного для себя – для жалости к себе и самобичевания, разумеется.

Телефон все еще был при мне. Связь между двумя грядами холмов была ужасной, но до Оксаны я все же дозвонилась, хоть и не с первой попытки.

– Тебя слышно, как из бочки, – пожаловалась она.

– Можешь меня забрать? – без прелюдий спросила я.

– Что-то с машиной?

– Нет. С «лягушонком» все в порядке. Ты приедешь, мы вместе доедем до бара поближе к городу, где я оставлю машину и буду пить. А потом ты отвезешь меня домой.

Оксана помолчала в трубку, но недолго.

– Ты и пить? Тебя же от наперстка выключает на сутки. Впрочем, не мое дело. Может лучше к нам?

– Нет, – в голове промелькнуло сизощекое широкое лицо Валеры.

– Ладно, конечно, я приеду. Кидай координаты и жди. Только слишком быстро не жди – я только смыла лицо, а мы все-таки в бар идем.

Я усмехнулась.

– Хорошо. Спасибо!

Ко мне вернулся лес. И осознание того, что нужно возвращаться, каким бы приятным, хоть и до мурашек жутким, не было одиночество. Хоть надо мной космический эфир, но это не тот эфир, в котором стоит искать советы. Да и деревья тоже вряд ли порекомендуют что-нибудь толковое.

Странно, но абсолютной темноты среди деревьев не ощущалось. Я видела контуры их высоких стволов и поросшие папоротником низины. Даже тропки, проделанные неизвестно кем. И все это в призрачном, едва уловимом свете. Я вдруг поняла, что это свет звезд. Тех самых, которых тут куда больше, чем габаритных огней в городе. Тропа спускалась вниз, но я совершенно не помнила ее раньше, хотя шла той же дорогой. И зарослей высоких папоротников, почти мне по пояс. И поляны, на которую я выбралась из подлеска, попав в окружение высокой и плотной стены леса.

Поляну заливал свет, все тот же звездный, но куда более яркий, чем ему положено. Я смотрела прямо перед собой, сжимая как оружие ключи от машины и хрупкий телефон и знала, что путь обратно лежит только тут, через это окруженное деревьями пятно шевелящейся травы под призрачным светом. В его центре не шевелясь стоял олень.

«Что с его зубами? Вы видели? Что это?..»

Я замерла и стояла так долго. Он тоже был неподвижен. Его тонкие ноги словно росли из травы стеблями странного цветка. Тело не шевелилось, даже не дышало, как мне казалось. Но он был жив и чувствовал мое приближение. Как желал это всегда. Он преследовал меня с тех самых пор, как я начала свою охоту за разрывами реальности. И с каждым днем он был все ближе, пока наконец не настиг. Почти настиг. Он находился тут не полностью. Только тело. Его голова была где-то еще и потому видеть и слышать меня он не мог. Только чувствовать кожей, настороженно прислушиваясь к ощущениям, к вибрации земли, к ветру.

Я шла в полной тишине, уже знакомой мне. Такая однажды опустилась на место, где я жила, в первый день, когда я познакомилась с Эхо. Я наступала на траву, но она не шелестела под ногами. Затихли и звуки ночного леса. Мертвое безмолвие. В нем, мне казалось, я слышала только стук: своего сердца и той немыслимой притворяющейся оленем твари, которая ждала меня. Еще шаг, еще один. Я не отрывала взгляда от неподвижной, безголовой, но все же живой туши, которая пришла за мной.

Черт! Только бы не побежать, не поддаться страху. В какой-то миг, мне показалось что олень дернулся, оживая – легкая рябь пробежала по его короткой шерсти. И я повернулась к тропе, заметной среди деревьев и пошла вперед с трудом переставляя ноги от сковавшего их страха.

Обугленные стены дома еще дымились, но огонь унялся, хотя так никто и не вышел его тушить. Два моих горе-компаньона ожесточенно спорили, размахивая руками. «Лягушонок» с открытой дверкой приветливо ждал. Когда два бледных лица повернулись ко мне, я только подняла руки, давая понять, что не собираюсь вступать в беседу. Хватит с меня! Разумеется, они настаивали. Даже шагнули ко мне почти синхронно, когда по дороге полоснул яркий свет машины. Они прикрыли ослепшие лица руками. Что за ерунда? Я же пробыла в лесу не больше четверти часа?

– Ну конечно! – Оксана хлопнула дверкой и широким шагом направилась к нам. – Если у ребенка неприятности, жди, что где-то рядом будет этот ублюдок! Да еще и с компанией.

Ребенок – это я. Она меня так называла только вопя на Диму в праведном гневе. Хотя, именно испуганным и беспомощным ребенком я себя сейчас и ощущала.

– Ты как? – она неловко, но крепко обняла меня за плечо и улыбнулась. – Чертовы ушлепки! Ехать сможешь?

– Лора, – позвал меня растерянный голос, но Оксана предостерегающе подняла руку.

– Не знаю кто ты, но прикрой рот. Заводи, едем отсюда.

Это уже мне, и дважды просить не пришлось. Хотя руки еще дрожали. Но привычное ощущение руля, обмотанного какой-то ерундой еще бывшим хозяином, немного вернуло уверенности. Почти достаточной, чтобы ощущать злость.

Я ехала вслед за машиной Оксаны, большой как корабль и чужой для этих глухих мест. Над холмами поднималась луна, раскрывшая свой безмолвно кричащий рот.