Наше рассмотрение привело нас к пониманию того, как из абсолютной неполноценности ребенка, в особенности отягощенного конституционально, развивается самооценка, которая вызывает чувство неполноценности. Следуя принципу δός που στϖ[67], ребенок пытается найти такую опорную точку, с которой можно оценить расстояния, отделяющие его от жизненных проблем. Из этой опорной точки низкой самооценки, которая воспринимается как неподвижный полюс, детская психика протягивает нить мыслей к целям своего страстного стремления. Эти цели благодаря абстрагирующей форме созерцания, свойственной человеческому разуму, тоже понимаются как фиксированные точки и интерпретируются весьма конкретно. Цель – быть большим, сильным, быть мужчиной, быть «наверху» – символизируется в личностях отца, матери, учителя, кучера, машиниста локомотива и т. д., а поведение, поза, идентифицирующие жесты детей, их игры и желания, мечты и любимые сказки, мысли о выборе будущей профессии[68] показывают нам, что тенденция к компенсации работает и обеспечивает подготовку к будущей роли. Таким образом, чувство собственной неполноценности и непригодности, ощущение слабости, малости, незащищенности становится подходящей операционной базой, на которой из присоединившихся чувств неудовольствия и неудовлетворенности возникают внутренние импульсы, побуждающие приблизиться к фиктивной конечной цели. Схема, которой ребенок пользуется, чтобы иметь возможность действовать и ориентироваться, – универсальна, она соответствует настоятельной потребности человеческого разума: с помощью нереальных гипотез и фикций вогнать все хаотичное, изменчивое, трудно постигаемое в жесткие формы, чтобы просчитывать его. Точно так же мы поступаем, нанося параллели и меридианы на глобус, ибо только так мы получаем фиксированные точки, которые можем соотносить друг с другом. При всех подобных бесчисленных попытках человеческой психики речь идет о внесении в реальную жизнь нереальной абстрактной схемы, и главной задачей данного сочинения я считаю продвижение этого понимания, которое я приобрел в результате рассмотрения неврозов и психозов и которое, как доказал Файхингер, обнаруживается во всех научных воззрениях. С какой бы точки зрения мы ни изучали психическое развитие здорового или нервнобольного человека, всегда оказывается, что он находится в путах своей схемы – и невротик, не стремящийся вернуться к реальности и верящий в свою фикцию, и здоровый, использующий ее для достижения реальной цели.

У первенцев я часто обнаруживал в качестве основной посылки и руководящей фикции неистовое желание ребенка, чтобы его признали большим и могущественным, как это было в прошлом, у вторых детей сильнее выступает потребность уничтожить другие властные влияния в будущем, для единственного же ребенка поиски какой-то центральной позиции зачастую превращаются в неразрешимую задачу. Но что дает главный повод для использования схемы и чрезмерного ее акцентирования, так это постоянная незащищенность в детстве, большая дистанция, отделяющая ребенка от взрослого мужчины, обладающего властью, с его преимуществами и привилегиями, по поводу которых ребенок не сомневается. То, что вынуждает всех нас, и прежде всего ребенка и невротика, покинуть ясный и простой путь индукции и дедукции и использовать такие трюки, как схематическая фикция, – есть предохранительная тенденция, вырастающая из чувства незащищенности и в конечном итоге нацеленная на то, чтобы упразднить чувство неполноценности и поднять личностное чувство на максимальную высоту, достичь совершенной мужественности, идеала «нахождения наверху». Чем больше дистанция, отделяющая нас от идеала, тем резче проявляется руководящая фикция, так что решающее значение могут иметь равным образом и чувство «нахождения внизу», и почти сказочный образ сильного отца или сильной матери.

Здесь мы видим такое напряжение, которое выходит далеко за рамки того, что можно было бы ожидать при самой интенсивной работе физических инстинктов, при сильнейшей жажде получить органическое удовольствие. Среди прочего Гёте указывает на то, что хотя восприятие связано большей частью с удовлетворением практических потребностей, но человек сверх этого живет чувствами и силой воображения. Гёте превосходно выразил непреодолимое стремление к возвышению личностного чувства, что также видно из его письма Лафатеру: «Это страстное желание вознести как можно выше в небеса пирамиду моего бытия, чей фундамент мне задан и установлен, перевешивает все остальное и едва ли позволяет забыться хоть на мгновение».

Легко понять, что в такой напряженной психической ситуации – а каждый художник, каждый гений ведет ту же борьбу со своим чувством неуверенности, только используя при этом полноценные культурные средства, – усиливается и выдвигается на передний план целый ряд черт характера, которые помогают формировать невроз. Прежде всего назовем честолюбие. Пожалуй, это самая сильная из вторичных направляющих линий, которые устремлены к фиктивной конечной цели. И это качество создает некую сумму психических готовностей, которые должны обеспечить невротику преимущество во всех жизненных ситуациях, но благодаря которым его агрессия, его аффективность всегда кажутся раздраженными. Поэтому невротик всегда представляется гордым, неуступчивым, завистливым и скупым, он везде хочет произвести впечатление, во всем хочет быть первым, но постоянно дрожит за успех и охотно отсрочивает принятие решения. Отсюда и его нерешительность, осторожность в манере поведения, недоверчивость, колебания и сомнения. Словно упражняясь, будто к чему-то готовясь, он прорабатывает эти психические готовности на мелочах, чтобы приобрести отправные точки и дальнейшие надежные ориентиры для достижения великих целей, которые держат его в напряжении. Предохранительная тенденция вынуждает больного для пробы, in corpore vili[69] собирать доказательства, которые снова и снова должны оправдывать его нерешительное психическое поведение в целом. Как правило, в результате следует вывод: я должен быть осторожен, если хочу добиться своей цели! И не так уж редко случается, что пациент совершает дерзкие неосторожные поступки, чтобы обезопасить себя в главном пункте своего идеала мужественности, упреждающе подчеркнув свою безоглядность. Очень часто галлюцинации и сны у невротиков и психотиков выполняют функцию этого предупреждающего голоса, красочно расписывая, как это уже было однажды, как это было у других или как могло бы быть, – чтобы удержать пациента на надежной направляющей линии, создавая соответствующий ложный настрой. Все его действия поэтому слишком рано обрываются или «мельчают».

С виду иначе протекает этот процесс у тех невротиков, которые впадают в депрессию только в спокойной обстановке, когда все хорошо и они чувствуют себя комфортно, сидя на концерте или в театре. Часто это люди, которым повезло в жизни, и теперь по примеру Поликрата[70] они хотят пожертвовать какую-то часть своего благополучия. Поверхностный анализ в таких случаях ограничивается установлением у пациента склонности к жертвенности или чувства вины. Если же следовать воззрениям индивидуальной психологии, то вскоре выясняется, что в подобных «жертвенности» и «чувстве вины» чувство триумфа слаще, чем иная победа, чем зависть противников или их поражение.

В других случаях «вознести как можно выше в небеса пирамиду бытия» помогают такие усиленно подчеркнутые черты, как воинственность, упрямство и активность, многократно подкрепленные или обостренные педантизмом – последний нужен, чтобы выделиться и держаться определенного направления. И конечно, неудивительно, что чрезвычайно обостряется любознательность – всесильная покровительница высоких целей. Равным образом отчетливо проявляются нетерпение, страх опоздать, страх ничего не добиться, и это становится особенно сильным стимулом к тому, чтобы не упустить из виду выгоду и сделать лучше слишком много, чем слишком мало для достижения фиктивной конечной цели. И все эти черты лежат уже в сфере развитого невроза, где предохранительная тенденция все больше выступает на передний план и толкает к опасным трюкам: углубить чувство неполноценности, вести себя так, будто тебя урезают, перекрывают путь к успеху, лишают всех надежд, – или же погрузиться в пассивность, накручивать в себе женские черты, демонстрировать манеры, как у мазохиста или извращенца, наконец, сильно ограничить свой круг, чтобы сильнее потрясти его симптомами болезни и овладеть им. Подобным образом складывается композиция таких черт, как инертность, лень, усталость, импотенция любого рода, потому что они дают предлог уклониться от принятия решений, могущих задеть гордость невротика, – решений по поводу учебы, профессии, брака. Иногда – при отвращении ко всему (как в меланхолии[71]) – этот этап развития заканчивается самоубийством, которое во всех случаях заранее воспринимается как удавшаяся месть судьбе, родным, миру.

Также набирает обороты и чувство вины. Здесь мы подходим к одному из самых трудных моментов понимания неврозов и психозов. Чувство вины и совесть – это фиктивные направляющие линии осторожности, подобно религиозности, и служат они предохранительной тенденции[72]. Их задача – предотвратить понижение личностного чувства, когда раздраженная агрессия неистово толкает на своекорыстные поступки, и это, как хор эвменид[73], угрожает задеть социальное чувство. Чувство вины заставляет обращать взгляд назад, совесть действует через предвидение; то и другое бесплодно в неврозе, то и другое препятствует действиям. И любовь к истине тоже поддерживается предохранительной тенденцией, по своей сути она укладывается в рамки нашего личностного идеала, в то время как невротическая ложь представляет собой слабую попытку сохранить видимость и таким образом оказать компенсирующее действие. Невротическая любовь к истине дает множество поводов для бесплодных конфликтов, что приводит к пустой трате времени и принижению других.

Все эти попытки возвыситься, осуществить волю к власти надо понимать как некую форму стремления к превосходству, частый специфический случай которого – мужской протест, предковая форма жажды признания, вокруг которой группируются все опыты, все восприятия и волевые направленности. Апперцепция следует этой очевиднейшей схеме: конечная задача, особенно у невротика, – формирование мужского протеста против низкой самооценки, и на это же направлены внимание, осторожность, сомнение, а равно и все остальные черты характера и все психические и физические готовности, и прежде всего и в самой полной мере – оценка всего пережитого применительно к мужской конечной цели. Соответственно, все эти явления обнаруживают определенную динамику, которая хорошо видна исследователю: снизу вверх, от женского к мужскому. Срабатывание всех этих силовых линий, фиксация на далеко отстоящей конечной цели, подчеркивание, а при случае продуцирование неполноценных, женских качеств в чем-то второстепенном ради преодоления их в главном – путем мужского протеста – происходит благодаря тому же фактору, что создает и органические компенсации, – стремлению сохранить равновесие[74], неуклонным попыткам скомпенсировать неполноценную, причиняющую вред деятельность дополнительной работой. И это отражается на психическом уровне в предохранительной тенденции, которая устанавливает в качестве направляющей линии стремление к власти, к мужественности, дабы избавиться от чувства незащищенности. Это воззрение позднее было введено в психоанализ как «комплекс кастрации».

Самую большую трудность для понимания невроза представляет бросающееся в глаза продуцирование неполноценных, женских качеств и их признание пациентом. Сюда относится проявление болезненных симптомов вообще, а также пассивные, мазохистские черты, женственный характер, гомосексуальность, импотенция, внушаемость, подверженность гипнозу или, наконец, внешнее выражение женской сущности в поведении и манерах. Конечной целью всегда остается одно: доминировать над другими, что воспринимается и оценивается как мужской триумф, либо же бездействовать.

Описанные выше черты характера присутствуют у таких пациентов всегда, как и следует ожидать у людей, которые в качестве операционного базиса берут чувство обделенности и потом любым способом стараются найти замену тому, чего им недостает для возвышения личностного чувства. В этой психологической ситуации особое значение в качестве символа приобретает сексуальная сфера – такие пациенты часто воспринимают все происходящее по следующей схеме: как будто их сексуальность нарушена, и поэтому они вынуждены беспрестанно искать какую-то замену. И такую замену они находят в принижении, оженствлении[75] всех других людей. Эта тенденция к обесцениванию обусловливает значительное усиление определенных черт характера, представляющих собой развитые готовности и предназначенных для того, чтобы навредить другим: это садизм, ненависть, неуступчивость, нетерпимость, зависть и т. д. Из тенденции к обесцениванию – силу, которой даже трудно себе представить, происходят и активный гомосексуализм, как и все перверзии, унижающие партнера, и убийство ради удовольствия. Все это представляет собой символику подчинения, обретшую плоть, по схеме: сексуальное превосходство мужчины. В общем и целом невротик может повысить свое личностное чувство еще и за счет принижения других, а в самом серьезном случае он становится властителем жизни и смерти, жизни своей или чужой.

Выше мы говорили о продуцировании женских качеств в неврозе с целью лучшего преодоления собственной неприемлемой склонности к самоотдаче и ради лучшего самоконтроля. Эти акценты, при отчетливой тенденции подчеркнуть волю к мужественности, создают видимость некоего зияния в психике невротика, которое разные авторы называют double vie или диссоциация. Это проявляется в переменчивости настроения, а также в чередовании депрессии и мании, бреда преследования и бреда величия в психозе. Я всегда находил в качестве внутренней связи между этими противоположными состояниями тенденцию повысить личностное чувство, причем «нижняя» ситуация привязана к какому-то принижению, но очерчена и организована как операционный базис. Затем включается мужской протест, который часто доходит до стремления к богоподобию или этакой интимной связи с богом. Этот процесс наиболее очевиден в мании, которая всегда вспыхивает вследствие чувства какого-то унижения у пациента. Цикличная мания, вероятно, возникает как привычное повторение этого механизма, как только пациент почувствовал, что его принизили. Кроме того, для этого кажущегося «расщепления сознания» характерен строго схематичный и сильно абстрагирующий способ апперцепции, присущий человеку, предрасположенному к неврозу, так как он группирует и внутренние, и внешние события по строго антагонистической схеме, примерно как дебет-кредит в бухгалтерии, и не допускает никаких переходных состояний. Этот изъян невротического мышления, идентичный слишком далеко зашедшей абстракции, тоже обусловлен невротической предохранительной тенденцией: чтобы выбирать, предвидеть и действовать, ей необходимы четко прописанные директивы, идолы, кумиры, пугало, в которых невротик верит. В результате человек отчуждается от конкретной реальности. Ибо, чтобы ориентироваться в ней, требуется эластичность, а не закостенелость психики, абстракцией можно пользоваться, но не поклоняться ей, не превращать ее в цель и не обожествлять ее. Нет такого жизненного принципа, который годился бы всегда и во всем. Самые правильные решения, если они слишком сильно выдвигаются на передний план, нарушают течение жизни. И даже чистота, порядочность, справедливость и т. д. не должны становиться целями всех устремлений.

Соответственно, в душевной жизни невротика, совсем как в примитивном мышлении, мифах, легендах, космогонии, теогонии, в примитивном искусстве, в «достижениях» психоза и в началах философии, мы будем находить исключительно сильно выраженную склонность стилизовать себя, свои переживания, лиц своего окружения. При этом не связанные друг с другом явления должны быть четко разграничены посредством абстрагирующей фикции. К этому принуждает настоятельная потребность ориентироваться в мире, и это принуждение обусловлено предохранительной тенденцией. Часто оно настолько сильное, что требует искусственного разложения единства, категории, целостного «Я» на две или больше противоположных частей.

Между описанной выше самооценкой ребенка, который из-за неполноценности органов и причиняемого ею недуга вынужден прибегать к особым защитным механизмам, и полным развитием невротической техники мышления и ее вспомогательной линии, невротического характера, располагается ряд психических феноменов, понимаемых Карлом Гроосом[76] как отработка навыков, тренировка, а нами – как подготовительная работа для фиктивной конечной цели. Эти феномены обнаруживаются довольно рано, едва намечаясь уже в младенческом возрасте, и постоянно находятся под воздействием сознательного и бессознательного воспитания. Весь процесс развития ребенка показывает, что ребенок ориентируется на какую-то идею, чаще всего, правда, весьма примитивную и, как правило, конкретизируемую в образе некоей персоны. Под этим принуждением, психический механизм которого по большей части действует бессознательно и лишь кое в чем – сознательно, формирующаяся душа проявляется все более отчетливо, и духовную, как и физическую, жизнь человека в каждый конкретный момент развития следует понимать как часть ответа, который он дает на вызовы жизни.

Этот ответ, по сути, специфический способ восприятия жизни, судя по всему нашему опыту, идентичен попытке справиться с неопределенностью жизни, хаосом впечатлений и ощущений и выработать приемы преодоления трудностей. Уже как таковые размышление, наблюдение, мышление и «думание наперед», восхищение, память, внимание, суждение и оценка определяются предохранительной тенденцией. А поскольку чувство собственной неполноценности задает некую абстрактную меру неравенства по сравнению с другими людьми, то за фиктивную конечную цель принимается тот, кто больше и сильнее, и, соответственно, его мера, потому что так можно спастись от неопределенности, от «жути». В результате в душе ребенка образуется направляющая линия, нацеленная на возвышение личностного чувства, то есть на то, чтобы избежать незащищенности, и эта направленность будет тем резче выражена, чем острее невротик ощущал свою неполноценность. Мифы, фольклор, поэты, философы и основатели религий на материале, взятом из своего времени, преобразовывали эти направляющие линии таким образом, что в качестве конечных целей предлагались физическая или духовная сила, бессмертие, добродетель, благочестие, богатство, знания, мужская мораль, социальные интересы или самоволие, и в зависимости от особенностей восприятия человек, жаждущий достичь полноценности, хватался за то или другое. Даже смерть может предоставить такое чувство безопасности.

На этом этапе живая энергия ребенка перенаправляется в созданный им самим круг его субъективного мира, который отныне, будучи руководящей фикцией, фальсифицирует и переоценивает в свою пользу все ощущения и влечения, любое удовольствие и неудовольствие, даже инстинкт самосохранения, чтобы наверняка достичь цели, в котором невротик особым образом применяет весь свой опыт, все, что он пережил, чтобы создать готовности, необходимые для триумфа. Но из своего личного восприятия и опыта ребенок получает впечатления о реальных условиях человеческого сосуществования, и первым источником этих впечатлений является мать, так что ребенок в определенной степени учитывает их при формировании своих идеалов и направляющих линий.

Эти подготовительные акты с переоценкой ценностей отчетливее всего можно наблюдать в играх нервозного ребенка, в его рассуждениях о будущей профессии, в его позах, его физических и психических реакциях. Необходимо еще сказать, что все эти явления обусловлены доминирующей предохранительной тенденцией. Что касается невротического габитуса, то он, как правило, очень рано бросается в глаза, пантомимически представляя какую-то черту характера, будь то пугливость, выжидательность, недоверчивость, неуверенность, осторожность, застенчивость или же враждебность, упрямство, самоуверенность, самовлюбленность, дерзость. Иногда это склонность краснеть чуть что или своеобразный взгляд – ищущий, скрытный либо враждебный. Всегда легко обнаружить определенный образец для подражания, к которому сводятся какой-то из этих жестов и манер, какая-то мимическая черта. Часто нервозные дети имитируют мужской принцип, то есть отца; пример матери выдвигается на передний план только в случае изменения формы руководящей фикции или если с самого начала моральный перевес матери был бесспорным. В основном речь идет о мелочах, которые обычно остаются незамеченными врачом: скрещивание ног и рук, особая походка, предпочтение определенной пищи, заимствование каких-то характерных черт и т. д. или – при сильно выраженном упрямстве – внешние проявления, противоположные «образцу». Стойкие детские дефекты, такие как энурез, привычка грызть ногти, сосание пальца, заикание, подмигивание, мастурбация и т. п., как правило, можно объяснить именно этой установкой упрямства. Все это – средства, которыми пользуется слабый, чтобы сократить чудовищную дистанцию, отделяющую его от сильного, но тем самым и избавиться от чувства собственной неполноценности, и в конечном итоге их цель – преодоление чьего-то авторитета, но одновременно – приобретение предлога для того, чтобы уклониться от принятия решения, отсрочить его. На языке этих симптомов ребенок говорит нам что-то вроде: «Я еще ребенок!»

Все значительные проявления подобного рода – это уже черты характера как таковые, либо они проистекают из невротического характера и, как и он сам, являются формой выражения предохранительной тенденции, подготовкой и готовностью компенсирующей силы, которая запускается чувством неполноценности.