В «Учении о неполноценности органов» были сделаны выводы относительно причин, функционирования, внешнего вида и измененных способов работы неполноценных органов, что, в частности, позволило мне предположить наличие компенсации со стороны центральной нервной системы, а вслед за тем углубиться в проблемы психогенеза. В итоге выявились примечательные отношения между неполноценностью органов и психической сверхкомпенсацией, в результате чего я сформулировал фундаментальное положение: ощущения неполноценности органов становятся для индивидуума постоянным стимулом развития психики. В физиологическом аспекте это приводит к усилению – качественному и количественному – нервных путей, причем одновременная изначальная неполноценность этих путей может привести к тому, что их тектонические и функциональные свойства отобразятся в общей картине. Психическую же сторону такой компенсации и сверхкомпенсации можно понять только посредством психологических разборов и анализа.

Подробные описания неполноценности органов как этиологии невроза имеются в более ранних моих трудах, в частности в «Учении…»[16], об инстинкте агрессии[17], о психическом гермафродитизме[18], невротической предрасположенности[19] и психическом лечении невралгии тройничного нерва[20]. В настоящей же работе я хотел бы ограничиться теми моментами, которые помогут более глубоко вскрыть отношения между неполноценностью органов и психической компенсацией и имеют значение для проблемы невротического характера. Обобщая, подчеркну, что описываемая мною неполноценность органов заключает в себе «незрелость тех или иных органов, остановку в их развитии, которая часто может быть доказана, гистологические или функциональные дефекты, нарушения их функций в постфетальном периоде, а с другой стороны – усиление тенденции роста, что обусловлено необходимостью компенсации и корреляции, часто – усиление функций, но также и фетальный характер органов и систем органов». В каждом случае, при наблюдении за детьми или сборе анамнеза у взрослых, легко доказать, что наличие неполноценных органов рефлекторно воздействует на психику ребенка – понижает его самооценку и повышает степень его психологической незащищенности; но именно из-за этой заниженной самооценки разворачивается борьба за самоутверждение, которая принимает куда более острые формы, чем можно было бы ожидать. Когда компенсированный неполноценный орган активизирует свою деятельность количественно и качественно, и при этом задействуются защитные средства – и его собственные, и всего организма, предрасположенный ребенок, испытывающий чувство неполноценности, извлекает из своих психических возможностей порой поразительные средства для усиления ощущения собственной значимости, и среди этих средств в первую очередь нужно особо отметить невротические и психотические.

Идеи о врожденной неполноценности, патологической предрасположенности и слабости конституции уже появляются в научной медицине. И если мы отказываемся здесь рассматривать многие значимые достижения – несмотря на то что они зачастую содержат в себе фундаментальные точки зрения, – то только по той причине, что они лишь констатируют взаимосвязь между органическими и психическими заболеваниями, но ни в коей мере не объясняют ее. В частности, это все взгляды на патологию, опирающиеся на общее понятие дегенерации. Гораздо дальше идет Штиллер[21] в своем учении об астеническом габитусе: он уже пытается установить этиологические связи. Г. Антон[22] в своем учении о компенсации слишком ограничивается системой корреляций в рамках центральной нервной системы; однако все же он и его талантливый ученик Отто Гросс[23] предприняли достойные внимания попытки лучше понять на этой основе картины психических состояний. Брадитрофия Бушара[24], экссудативный диатез, описанный Понфиком[25], Эшерихом[26], Черни[27], Моро[28] и Штрюмпелем[29] и объясненный как болезненная готовность, инфантильный артритизм Комби, ангионевротический диатез Крейбиха, лимфатизм Хойбнера[30], статус тимико-лимфатикус[31] Палтауфа[32], спазмофилия Эшериха и ваготония Гесса – Эппингера[33] – все это успешные попытки последних десятилетий связать картины болезненных состояний с врожденной неполноценностью тех или иных органов. Все эти попытки объединяет намек на наследственность и инфантильные особенности. И хотя сами эти исследователи подчеркивают, что границы между описанными предрасположенностями весьма зыбкие, трудно отделаться от впечатления, что тут схвачены примечательные типы, которые со временем будут отнесены к одной большой группе – группе минус-вариантов[34].

Чрезвычайно важными для изучения врожденной неполноценности и болезненной готовности стали исследования желез внутренней секреции, при которых выявились морфологические и функциональные отклонения, например в отношении щитовидной и паращитовидных желез, половых желез, хромафинной системы, гипофиза. Рассмотрение с точки зрения неполноценности этих органов помогает увидеть общую картину, а значение компенсации и корреляции для всего организма становится более очевидным.

В числе прочих авторов, которые за основу своего подхода приняли не primum movens[35], а взаимодействие и взаимовлияния между различными неполноценными органами, прежде всего следует назвать Мартиуса. Точно так же, как и в моей работе о неполноценности органов (1907), этот автор выдвигает на передний план координацию синхронной неполноценности нескольких органов. Нельзя недооценивать тот факт, что «синхронно неполноценные органы как будто состоят друг с другом в некоем тайном союзе». Упомяну также Бартеля: он настолько расширил свои взгляды на статус тимико-лимфатикус, значительно обогатившие науку, что их границы давно пересекают границы систем других авторов. Также Кирле[36], руководствуясь совершенно новыми данными патологии, независимо от меня пришел к тем же самым результатам, что и я на основе моих наблюдений, а именно: при неполноценности сексуального аппарата и других органов координация между ними – нередко выраженная очень незначительно – обнаруживается тем не менее настолько часто, «что я вынужден утверждать, что не бывает неполноценности какого-либо органа без сопутствующей неполноценности сексуального аппарата».

Что касается более поздних обращений к этой теме, то здесь я должен упомянуть также воззрения Фрейда, который подчеркивает значение «сексуальной конституции» для возникновения невроза и психоза, понимая под этим различные по количеству и качеству комбинации парциальных сексуальных влечений. Это понимание соответствует лишь одному из его постулатов. Образование извращенных влечений и их «неудачное вытеснение» в бессознательное дает в итоге картину невроза и представляет собой primum movens для невротической психики. Из наших рассуждений становится ясно, что перверзия[37], если и насколько она образуется в неврозе и психозе, создается не силой врожденного влечения, а фиктивной конечной целью и что вытеснение является побочным продуктом и происходит под давлением личностного чувства. Но то, что в аномальном сексуальном поведении принимается во внимание как биологический фактор, – большая или меньшая чувствительность, повышенная или пониженная рефлексия, функциональная полноценность, – напрямую сводится, как и компенсаторная психическая надстройка, к врожденной неполноценности сексуального аппарата[38].

Существует единое мнение о типе болезненной готовности при неполноценности органов. Я в большей степени, чем другие авторы, придерживаюсь точки зрения о необходимости обеспечения некоего баланса путем компенсации[39]. «После отделения от материнского организма для таких неполноценных органов и систем органов в силу необходимости начинается борьба с внешним миром, и она вспыхивает с большей ожесточенностью, чем в случае нормально развитых органов. Этой борьбе сопутствуют повышенные цифры заболеваемости и смертности. Но в то же время фетальные качества предоставляют больше возможностей для компенсации и сверхкомпенсации, повышают способность адаптироваться к обычным и необычным сопротивлениям и обеспечивают образование новых и более высоких форм и достижений. Таким образом, неполноценные органы представляют собой неисчерпаемый экспериментальный материал, и, обрабатывая, отбраковывая, улучшая его, организм пытается войти в гармонию с меняющимися условиями жизни. Причина сверхполноценности органов (иногда наблюдающейся) коренится в вынужденной постоянной тренировке, в вариабельности и большей тенденции к росту, часто присущих неполноценным органам, а также в усиленном образовании связанных с ними нервных и психических комплексов благодаря внутреннему вниманию и концентрации».

Вред, связанный с конституциональной неполноценностью, проявляется в разнообразных заболеваниях и болезненных готовностях. На первый план выступает то состояние физической или психической слабости, то повышенная возбудимость нервных путей, то неуклюжесть, неловкость или раннее созревание. Целая армия детских дефектов кооперируется с определенной болезненной готовностью и, как я показывал, тесно связывается с органической или функциональной неполноценностью. Косоглазие, аномалии рефракции глаза или светобоязнь с их следствиями[40], глухонемота, заикание и другие дефекты речи, тугоухость, органические и психические изъяны, связанные с разрастанием аденоидов, развившаяся апрозексия[41], частые заболевания органов чувств, дыхательных путей и пищеварительного тракта, явное уродство и пороки развития, периферические признаки дегенерации и невусы, которые могут свидетельствовать о неполноценности глубоких органов, леворукость, гидроцефалия, рахит, нарушения осанки в виде сколиоза или сутулости, О- или Х-образное искривление голеней, косолапость, длительное недержание стула и мочи, пороки развития гениталий, гипоплазия артерий (Вирхов) с ее следствиями и многочисленные и разнообразные последствия неполноценности желез внутренней секреции, описанные Вагнер-Яуреггом[42], Пинелем[43], Франкль-Гохвартом[44], Хвостеком[45], Бартелем, Эшерихом и другими, – все эти явления, во всей их чудовищной полноте и разнообразии взаимосвязей, позволяют врачу увидеть огромный круг болезненных симптомов, раскрывающийся перед ним благодаря пониманию неполноценности органов. Особенно это касается педиатров и патологов, первыми обративших внимание на эти взаимосвязи. Но и в неврологии, и в психиатрии, начиная от учения Мореля[46] о признаках дегенерации и до концепции нервных заболеваний, построенной на основе неполноценной конституции, все более важным становится рассмотрение понятия «дегенерация».

Отметим здесь лишь статистическое исследование Тимиха[47] и публикации Потпешнигга о судьбах детей, которые в годовалом или двухлетнем возрасте лечились от тетаноидных судорожных состояний[48]. Только очень немногие из этих детей стали абсолютно здоровыми. Большинство же обнаружили впоследствии отчетливые признаки физической и умственной неполноценности, психопатические и невропатические черты. В качестве таковых указанные авторы приводят: инфантилизм, косоглазие, тугоухость, дефекты речи, слабоумие, ночные страхи, сомнамбулизм, энурез, повышенные рефлексы, тики, респираторные аффективные судороги, падение в обморок, пугливость, вспыльчивость, патологическую лживость, импульсивный побег. Другие исследователи пришли, кроме того, к заключению, что дети со спазмофилией имеют предрасположенность к тяжелым невро- и психопатическим состояниям. Черни и другие отмечают, что подобная связь обнаруживается и у детей с желудочно-кишечными заболеваниями. Бартель сумел проследить поразительно частую встречаемость статуса тимико-лимфатикуса и особенно гипоплазии половых органов у самоубийц. Что касается несовершеннолетних самоубийц, то наличие у них физической неполноценности подчеркивали я, Нетолицки и др. Франкл-Гохварт описал состояния возбуждения, раздражительность, галлюцинаторную спутанность сознания при тетании. Французские авторы приписывают детям с пастозным, торпидным габитусом апатию, вялость, сонливость, рассеянность, тупоумие, флегматичность; детям с эретическим габитусом – беспокойство, живость, раздражительность, раннее созревание, перепады настроения, аффективность, нетерпимость, странности поведения и одностороннюю одаренность (dégénérées superieurs[49]). Пфаундлер[50] отмечает тревожные, тягостные, мучительные состояния у конституционально неполноценных детей, обусловленные кожными высыпаниями, коликами, нарушениями сна и функциональными аномалиями. Черни, обративший внимание на связь кишечных расстройств с неврозами у детей, подчеркивает совершенно особенное значение психотерапии для детей, которые стали нервозными по причине конституциональных заболеваний. Хамбургер совсем недавно отметил такое свойство, как честолюбие, у нервных детей, Странски[51] – связь миопатии и психических симптомов.

Эти краткие ссылки дают нам общее представление о попытках современных исследователей подчеркнуть и зафиксировать связь психических аномалий детского возраста с конституциональной неполноценностью. Первую базовую концепцию этой связи я предложил в «Учении о неполноценности органов», где указал на то, какого особенного интереса и постоянного внимания требует неполноценный орган. В этой и других работах я смог показать, как неполноценность какого-либо органа постоянно оказывает влияние на психику – на поступки и мышление, сновидения, выбор профессии, художественные склонности и способности[52]. Наличие неполноценного органа требует такой тренировки принадлежащих ему нервных путей и психической надстройки, что последняя компенсаторно «оплодотворяется», если предоставляется такая возможность. Но тогда мы должны обнаруживать и в психической надстройке усиленные связи этого органа с внешним миром. Изначально неполноценному органу зрения соответствует усиленно визуальная психика, неполноценному пищеварительному аппарату сопутствует большая психическая работа во всем, что связано с питанием, то есть будут резко выражены гурманство, страсть к приобретению, а также – в порядке денежного эквивалента – бережливость и скупость. Работа компенсирующей центральной нервной системы проявится в квалифицированных рефлексах (Адлер) и условных рефлексах (Х. Биккель), в чувствительных реакциях и более сильных ощущениях. Компенсирующая психическая надстройка будет усиленно разворачивать такие психические феномены, как предчувствование и предугадывание, точнее «думание наперед», и их действующие факторы: память, интуицию, интроспекцию, вчувствование, внимание, повышенную чувствительность, заинтересованность – словом, все защитные психические механизмы. К таким защитным механизмам принадлежат также фиксация и усиление тех черт характера, которые образуют полезные направляющие линии в хаосе жизни и таким образом уменьшают незащищенность.

Нервозный человек происходит из этой сферы незащищенности, и в детстве он находился под гнетом конституциональной неполноценности. В большинстве случаев это легко доказывается. В других случаях это видно по поведению: пациент ведет себя так, как если бы был неполноценным. Но его желания и помыслы всегда выстроены на фундаменте чувства неполноценности. Это чувство во всех случаях следует понимать как относительное, оно произрастает из отношения к окружающим или к своим целям. Ему всегда предшествует соизмерение, сравнение себя с другими – сначала с отцом, самым сильным в семье, иногда с матерью, с братьями и сестрами, а позднее – с любым человеком, который противостоит пациенту.

При ближайшем рассмотрении можно увидеть, что любой ребенок – и особенно притесняемый по тем или иным причинам – проводит резкую самооценку. Конституционально неполноценный ребенок – а к нему мы можем приравнять детей уродливых, слишком строго воспитанных или избалованных, которые в равной мере могут отставать в умственном развитии и быть предрасположенными к неврозам, – усерднее, чем здоровый ребенок, старается избежать многих бед и несчастий своей повседневной жизни. И стремится отодвинуть в далекое будущее маячащую перед ним участь – поражение в жизни. Для этого требуется какое-то вспомогательное средство, чтобы в хаосе дней, в дезориентированности своего бытия иметь перед глазами некий четкий образ. И ребенок прибегает к вспомогательной конструкции. По его самооценке, он – сумма всех зол, он представляется себе бездарным, неполноценным, приниженным, неуверенным в своих решениях. В поисках какой-нибудь направляющей линии он берет за вторую фиксированную точку отца или мать и наделяет его или ее всеми силами этого мира. И, нормируя по этому ориентиру свои мысли и поступки, стремясь из своей незащищенности подняться до ранга всемогущего отца и превзойти его, он одним махом отрывается от реальной почвы и повисает в петле фикции.

Подобные наблюдения, хотя и в смягченной форме, справедливы и в отношении нормальных детей. Они тоже хотят быть большими и сильными, главенствовать, как отец, и руководствуются этой конечной целью. Их поведение, манера держаться – в каждый момент времени продиктованы этой конечной целью, так что уже очень рано можно легко заметить какую-то имитирующую отца мимику, какой-то идентичный психический жест. Образец делается указателем на пути к цели. В конечном итоге каждое желание становится стремлением к компенсации, чтобы погасить чувство неполноценности.

Необходимо указать еще на особую психическую работу, которую ребенок совершает до и во время установления направляющей линии к превосходству. Это явление вряд ли можно понять лучше, чем исходя из следующей гипотезы: уже в первые часы внеутробной жизни неизбежный отказ в удовлетворении инстинктивных потребностей организма вынуждает ребенка занять враждебную, воинственную позицию по отношению к окружению. Результатом этого становится напряжение и повышение всех его природных способностей (c'est la guerre![53]), как я описывал в работе об инстинкте агрессии[54]. Тот толчок к развитию некоторых общих черт характера, свойственных агрессору, следует искать в лишениях и ощущениях неудовольствия первых лет жизни. Но вскоре ребенок, в своей слабости и беспомощности, со своим страхом и неспособностью ко многим вещам, научается ценить те средства, которые могут обеспечить ему помощь и поддержку близких, защитить его интересы. В негативистском поведении, упрямстве и неповиновении он находит удовлетворение от сознания своей власти и благодаря этому освобождается от мучительного чувства неполноценности. Обнаруживая свою слабость и подчиняясь, он привлекает на себя заботу окружающих. Таким образом, обе главные линии поведения ребенка – упрямство и послушание[55] – гарантируют ему повышение личностного чувства, помогают нащупать путь к конечной цели или, сразу оговоримся, к ее эквиваленту. У конституционально неполноценных детей растущее личностное чувство постоянно придавливается, а самооценка занижена, потому что их возможности получить удовлетворение гораздо более скудные, чем у нормальных детей. Только подумайте о бесчисленных ограничениях, курсах лечения, болях у детей с желудочно-кишечными заболеваниями, об изнеженности бледных, хилых детей, страдающих неполноценностью аппарата дыхания, и о той тепличной атмосфере, в которой они растут; о мучительном зуде при пруриго и других экзантемах, о многих унизительных детских дефектах (Kindesfehler), о постоянном страхе родителей таких детей перед инфекциями, что часто приводит к тому же, к чему и нередкие погрешности в воспитании, нарушения учебного процесса в школе, а также строптивость таких детей: к их изоляции и неприязни к ним в среде товарищей и в кругу семьи. Подобным образом ущемляют самолюбие рахитическая неуклюжесть, врожденное ожирение и небольшая степень умственной отсталости. В большинстве случаев ребенок помогает себе сам, принимая некоторое пренебрежение, которое он испытывает со стороны родителей, что временами обусловлено его неблагоприятным положением в семье – как первого ребенка, второго, как единственной девочки среди мальчиков или наоборот; особенно часто такое наблюдается в отношении самых младших детей.

Враждебная агрессия, раздраженная и усиленная у конституционально неполноценного ребенка, тесно сплетается у него со стремлением стать таким же большим и сильным, как глава семьи, и усиливает и выдвигает на передний план те побуждения, которые лежат в основе детского честолюбия. Впоследствии ход мыслей и образ действий невротика показывают ту же структуру, что и его детские притязания. «Вечное возвращение» (Ницше), типичная судьба – это нигде не иллюстрируется так ярко, как в случае с невротиком. Чувство неполноценности относительно людей и обстоятельств, незащищенность в этом мире толкают его к укреплению направляющих линий. Он всю жизнь цепляется за них, чтобы обрести уверенность, чтобы ориентироваться в мире, опираясь на свою веру и суеверия, чтобы избавиться от чувства неполноценности и спасти свое личностное чувство, чтобы иметь повод избежать унижения, которого он опасается. Никогда ему это не удавалось так, как в детстве. Поэтому его руководящая фикция – поступать так, как будто ему нужно всех превзойти, – может принимать такую форму поведения, как если бы он был ребенком. Например, ночное недержание мочи, боязнь открытых пространств, неврозы страха – эти детские способы удовлетворения стремления к власти берутся за образец и укрепляют направляющую линию.

Было бы ошибкой предполагать, что только невротик имеет такие направляющие линии. Здоровый человек тоже потерял бы ориентацию в этом мире, если бы не соотносил с какими-то фикциями свои переживания и мировосприятие. Он точно так же получает эти фикции на основании своего старого опыта (регрессия). Они проступают более отчетливо в минуты незащищенности и становятся императивами веры, идеала, свободной воли, но, кроме того, они действуют обычно скрытно, в бессознательном, как и все психические механизмы, чьими словесными символами они, по сути, и являются. Рассуждая логически, их следует рассматривать как абстракции, как упрощения (симплификации), назначение которых в том, чтобы разбираться с жизненными трудностями по аналогии с простейшими случаями. Прототип этих простейших случаев, тенденциозную «сеть» апперцепирующей[56] памяти мы нашли в попытках детей справиться с трудностями. Само собой разумеется, что то же самое мы находим у дикарей, у примитивных народов, так как все возникающие у человека вопросы требуют своего решения в смысле стремления к власти. Фантастические гипотезы Юнга и Фрейда оказываются тут излишними и вводят в заблуждение. Каждый человеческий жест создается в каждом индивидууме заново. В сновидении этот способ апперцепции еще более очевиден, и в дальнейшем мы увидим это.

Невротик постоянно несет в себе чувство неуверенности. Поэтому «аналогическое мышление» – попытки решения проблем по аналогии со старым опытом – становится у него все более выраженным. В нем всегда присутствуют мизонизм (Ломброзо), то есть страх всего нового, страх перед любыми решениями и испытаниями, порожденные недостаточной верой в самого себя. Он так цепляется за свои направляющие линии, принимает их настолько буквально, стараясь реализовать только их, что, сам того не зная, отказывается от возможности непредвзятого, без предубеждений, решения реальных проблем. Кроме того, неизбежные ограничения со стороны жестокой реальности толкают его, в соответствии с его установкой, не к устранению предвзятой фикции, а лишь к превращению себя в пессимиста. Еще более последовательно пытается реализовать свою фикцию психотический пациент. Невротик цепляется в реальности за созданную им самим направляющую линию и в результате добивается некоего кажущегося расщепления личности, желая удовлетворить и реальным, и воображаемым требованиям, и таким образом он застревает в своих сомнениях и не двигается никуда.

Форма и содержание невротической направляющей линии рождаются из впечатлений ребенка, который чувствует, что им пренебрегают. Эти впечатления, неизбежно возникающие из первоначального чувства неполноценности, вызывают к жизни агрессивную установку, назначение которой – преодоление огромного чувства незащищенности. В эту агрессивную установку укладываются все попытки ребенка, обещающие повышение его личностного чувства: попытки удачные – побуждающие к их повторению, неудачные – служащие пугающим напоминанием, memento[57]; тенденции, подготавливающие к достижению защищающей конечной цели, которые сформировались из-за какого-то неприятного органического недостатка или душевного гнета и которые переходят в сумму психических готовностей, и тенденции, перенятые у других. Все проявления невроза происходят из этих подготовительных средств, которые устремлены к конечной цели превосходства. Это – умственные готовности, всегда направленные на то, чтобы начать борьбу за личностное чувство; они повинуются приказам руководящей фикции, которая старается осуществиться с помощью этих способов реагирования, выработанных в детстве. В развитом неврозе фикция подстегивает все эти готовности, которые теперь сами принимают вид конечных целей. Страх, который прежде должен был защитить от одиночества, унижения, чувства собственной малости, – гипостазируется; изначально вынуждаемая фикцией попытка достичь превосходства за счет накопления бессмысленных трудностей – превращается в навязчивое состояние; в обмороках, параличах, истерических болях и функциональных нарушениях символически представлен псевдомазохистский способ пациента проявить себя или уклониться от принятия пугающего решения. Большое значение незащищенности в жизни невротика, как я ее понял и описал, вынуждает к такого рода усилению этой готовности и ее следствий, что незначительные поначалу симптомы функционального порядка претерпевают поразительные изменения, как только этого требует внутренняя необходимость. Всегда срабатывает «тенденция к исключению» – стремление выбирать более легкие ситуации.

Из-за чувства незащищенности взгляд невротика направляется все дальше в будущее. Жизнь в настоящем кажется ему только подготовкой. Это обстоятельство подстегивает его фантазию и способствует отчуждению от реального мира. Как и религиозные люди, он не от мира сего и так же, как они, не может оторваться от своего божества, которое он создал, – возвышения личностного чувства. У людей, отвернувшихся от реальности, неизбежно формируются некоторые общие черты характера. В первую очередь невротик всегда отдает предпочтение тем средствам, которые должны служить его фикции. Он будет демонстрировать тщательно выверенное поведение, точность и педантичность, с одной стороны – чтобы не приумножать «большие жизненные трудности», с другой – и это главное – чтобы отличаться от других в работе, одежде, морали и таким образом приобрести чувство превосходства. Эти черты регулярно порождают в нем ощущение непомерного напряжения, что вкупе с его болезненным состоянием позволяет ему разыгрывать роли героя и мученика. Преодолевая эту аранжированную, им самим созданную трудность, он вновь и вновь ищет и находит возвышение своего личностного чувства. Как минимум он всегда может сослаться на огромную, непреодолимую гору своих симптомов, спрятаться за ней, когда к нему воззовут: «Но где ж ты был, когда делили землю?»[58]

Чаще всего эта усиленная черта характера нужна еще для того, чтобы невротик мог войти в соприкосновение с «врагом», чтобы назрели такие ситуации, в которых он вступит в конфликт с окружающими, после чего выдвинет им «справедливые» упреки. Одновременно эти вечные упреки служат для того, чтобы он мог держать настороже свои чувства, свое внимание и доказать себе, что им пренебрегают, с ним не считаются. Эту черту у некоторых невротиков находят уже в детстве, когда она помогает вменить что-нибудь кому-нибудь в обязанность. Например, мать в течение длительного времени должна каждый вечер складывать одежду строго определенным образом, она должна всегда присутствовать, соблюдать паритет в обращении с детьми и т. д. В этом случае невротическая акция часто выливается в такую форму, что пациент идет по жизни как живой укор, обнаруживая и свои пороки, и одновременно несправедливость других людей.

Подобным образом часто буквально во всем проявляются страх и робость, и тут я, в противоположность всем другим объяснениям, вынужден настаивать, что психический феномен страха возникает при любой угрозе физического ущерба из галлюцинаторного возбуждения некоей готовности, которая в детстве развивается соматически из маленьких зачатков. Но позднее, особенно в неврозе, этот феномен обусловлен конечной целью: избежать принижения личностного чувства, подчинить себе других людей и позволить себе избавиться от требований жизни, проникнувшись тревожным настроением. Страх – абсолютно разумная функция, которая, в какой-то части, как и вся жизнедеятельность, представляет собой стремление перейти из фазы чувства неполноценности к превосходству.

Легко понять, что все притязания могут достигать чудовищной степени и что достигнутое редко приносит удовлетворение. Можно смело предположить, что каждый невротик «хочет иметь все». Это жажда совпадает с его руководящей фикцией – быть самым сильным. Ему требуются только самые убедительные доказательства его превосходства. Если он не рискует ввязываться в какое-то предприятие, обещающее прибыль, а тем более пойти на преступление и совершить аморальный поступок, то это потому, что он опасается за свое личностное чувство. По этой же причине он часто боится лгать, но, чтобы чувствовать себя уверенно и не сбиться на ложный путь, может подпитывать в себе опасение, что способен на великий порок и великое преступление[59]. Присоединяющееся чувство вины в неврозе всегда направлено на все ту же конечную цель превосходства, как и чрезмерная религиозность. «У меня же есть совесть!» Либо же оно служит, чтобы уклониться от решения предстоящей задачи. «Угрызения совести неприличны», – писал Ницше[60]. Похоже, он знал, о чем говорит.

Совершенно очевидно, что столь жесткое следование фикции означает ущерб для общества. Оно приводит к неспособности работать, к отстраненности из-за тенденциозных преувеличений и софистических измышлений.

Такие черты нервозных людей, как эгоизм, зависть, скупость, зачастую осознанная, их тенденция обесценивать людей и обстоятельства, проистекают из их чувства незащищенности и предназначены для того, чтобы защищать, направлять, подстегивать, превозноситься. А поскольку эти люди погружены в фантазии и живут будущим, то неудивительна и их рассеянность.

Настроение у них меняется в зависимости от игры воображения, которое то перебирает мучительные воспоминания, то взмывает в небеса в предвкушении триумфа, аналогично колебаниям и сомнениям, которые служат лучшим средством уклониться от принятия решения. Исключительную роль при этом играют чувствительность и пессимизм. Кроме того, отдельные черты характера, не чуждые человеческой психике вообще, под гипнотическим влиянием конечной цели тенденциозно усиливаются.

Раннее сексуальное созревание и влюбчивость – это формы выражения повышенной тенденции завоевывать. Мастурбация, импотенция и извращенные влечения лежат на направляющей линии страха перед партнером, страха принятия решения, при этом садизм представляет собой попытку сыграть мужчину-дикаря, чтобы заглушить чувство неполноценности, и, как и любая перверзия, это попытка робкого человека считать дурные привычки нормой. Гомосексуальность, которая в наши дни встречается все чаще и чаще, тоже можно понимать как бессознательное уклонение от ситуации, в которой тщеславию невротика угрожает опасность. Это положение индивидуальной психологии пока еще находится в противоречии с гипотезами других исследователей[61].

До сих пор в качестве направляющей силы и конечной цели невроза, выросшего из чувства неполноценности, мы рассматривали возвышение личностного чувства, которое всегда пытается осуществиться с особенной мощью. При этом мы не упускали из виду, что это всего лишь форма выражения стремления и желания, истоки которых глубоко заложены в человеческой природе. Сама форма выражения и углубление этой руководящей идеи, которую можно было бы назвать «волей к власти» (Ницше), показывают нам, что компенсаторно здесь вступает в игру некая особая сила, которая стремится положить конец внутренней неуверенности, так свойственной человеку вообще. Жесткая формулировка, которая обычно проникает на поверхность сознания, помогает невротику обрести опорную точку, чтобы перевернуть все вверх дном. Не имеет большого значения, в какой мере невротик осознает эту движущую силу. Механизма он все равно не знает и к тому же не способен в одиночку объяснить и сломать свои поведение и восприятие, аналогичные детским. Это удается сделать только методом индивидуальной психологии, который позволяет нам разгадать и понять детскую аналогию с помощью таких средств, как абстракция, редукция и симплификация (упрощение), фиксируя почти бессодержательные душевные движения. При этом, как правило, оказывается, что невротик всегда воспринимает мир по принципу какой-нибудь противоположности, более того, в большинстве случаев он распознает и допускает только антагонистические отношения. Такое примитивное ориентирование в мире, в соответствии с антитезами Аристотеля или пифагорейскими антагонистическими таблицами, тоже происходит из чувства незащищенности и представляет собой простой логический трюк. К этому способу апперцепции, работающему по принципу антагонизма, сводится то, что я описывал как полярные, гермафродитические противоположности[62], Ломброзо – как биполярность, Блейлер – как амбивалентность. В этом нельзя усматривать, как это часто происходит, некую сущность вещей, это всего лишь примитивный метод работы, такая форма мировоззрения, при которой любой предмет, любая сила, любое событие соразмеряются с их аранжированными противоположностями.

Часто чем дальше продвигается анализ, тем отчетливее становится одна из пар противоположностей, первичную форму которой мы определили так: чувство неполноценности – возвышение личностного чувства. Ребенок делает примитивные попытки ориентироваться в этом мире и тем самым обезопасить себя, постигая все более ощутимые пары противоположностей. Среди таковых я регулярно находил две: верх – низ (первая), мужское – женское (вторая). И тогда, как правило, можно найти воспоминания, влечения и поступки, сгруппированные – с точки зрения пациента, а не в смысле универсальности такой группировки – следующим образом: неполноценность = низ = женское; мощь = верх = мужское. Такая группировка очень важна, ведь она, будучи сфальсифицированной и протежированной, позволяет создавать искаженную картину мира, в результате чего невротик всегда может придерживаться позиции «обойденного», произвольно расставляя акценты и аранжируя все, что для этого нужно. Естественно, здесь ему приходят на помощь переживания, связанные с его конституциональной неполноценностью, как и постоянно возрастающая агрессия со стороны окружения, беспрестанно подогреваемая нервическим поведением самого пациента.

Иногда у невротика отсутствует полное осознание его мнимого или реального поражения. Тогда обнаруживается, что признать поражение ему не дают его гордость и личностное чувство. Тем не менее он ведет себя так, как если бы принял к сведению это новое унижение, и можно объяснить его загадочный нервный припадок, только вникнув в этот факт. Извлечение таких «вытесненных» ощущений из бессознательного мало чем поможет исцелению, разве что в том случае, если пациент поймет детский механизм этой готовности к припадкам. Иногда происходит даже кажущееся ухудшение, причина которого в том, что пациент направляет свои готовности против врача, поскольку тот задел его личностное чувство и пытается раскрыть ему глаза.

Следует ответить на еще один важный вопрос: с чем связывает невротик свое чувство неполноценности? Так как пациент может уловить некоторую связь только при таких неполноценностях органов, которые навязчиво создают болезненные готовности, он постоянно строит догадки. Он не столько будет искать причину своей неполноценности, скажем, в нарушении секреции желез, сколько станет обвинять в этом свою слабость в целом: маленький рост, некрасивость, небольшие размеры или аномалии гениталий, недостаток совершенной мужественности, принадлежность к женскому полу, женские черты физического или психического свойства, родителей, наследственность, а иногда просто отсутствие любви, плохое воспитание, какие-то лишения в детстве и т. д. И как только пациент испугается принижения в какой-то ситуации или испытает его и обратится в бегство, его невроз манифестирует, что в нашем понимании означает обострение его готовностей на аналогичной, детской основе: его ставшие символическими мысли, готовности к ощущениям и к успеху будут вступать в действие как выразительные средства. Он, так сказать, получил прививку чувством неполноценности и анафилактически реагирует на любое уменьшение своего личностного чувства; в промедлении, колебании, сомнении и принижении других людей, женщин, всего человечества, так же как и во вспышке невроза или психоза, он находит убежище и защиту от огромного чувства неудовольствия, которое мог бы испытать, и от подтверждения отчетливо ощущаемой им неполноценности. Таким образом, нетрудно выделить и доказать типичные поводы для вспышки неврозов и психозов:

I. Поиски половых различий, неясное понимание собственной половой роли, сомнение в своей мужественности – все это возбуждает чувство неполноценности. Ощущение в себе черт, которые считаются женскими, и их группировка, гермафродитическая апперцепция, полная колебаний и сомнений, и гермафродитическая готовность. Готовность к женской роли и соответствующие психические жесты сообщают пациенту все бо́льшую пассивность, боязливое ожидание и т. д., но вызывают мужской протест, более сильную эмоциональность (Хейманнс).

II. Начало менструаций.

III. Дни менструации.

IV. Половой акт, мастурбация.

V. Наступление брачного возраста и заключение брака.

VI. Беременность.

VII. Послеродовый период и период лактации.

VIII. Климакс, снижение потенции, старение.

IX. Экзамены, выбор профессии.

Х. Смертельная опасность[63] и утрата кого-то из близких.

Все эти периоды и события усиливают или изменяют предварительные жизненные установки. Они связаны общим ожиданием новых, обязательно социальных, явлений, к которым невротик не вполне готов из-за недостаточно сформированного социального чувства, и потому они всегда означают для него новую борьбу, новую опасность поражения. Он тут же включает интенсивные защитные механизмы, крайний предел которых – самоубийство. Вспышки психозов и неврозов представляют собой усиление невротической готовности, в которой, как правило, присутствуют также защитные, «заградительные» черты характера: сверхчувствительность, повышенная осторожность, вспыльчивость, педантичность, упрямство, бережливость, неудовлетворенность, нетерпение и др. Поскольку эти черты легко обнаружить, они особенно подходят также для того, чтобы установить наличие какого-либо психогенного заболевания. Отстранение от предстоящих требований жизни, откладывание на потом решения какой-то жизненной проблемы или поиск смягчающих обстоятельств становятся вторичной, идеальной целью, к которой пациента толкают также его эгоизм и отсутствующий интерес к другим.

Выше мы пришли к заключению, что чувство незащищенности есть то, что вынуждает невротика все больше придерживаться фикций, направляющих линий, идеалов, принципов. Эти направляющие линии видятся и здоровому человеку. Но для него они modus dicendi, некий искусный прием, нужный для того, чтобы различать верх и низ, левое и правое, хорошее и плохое, и у него хватает объективности в момент принятия решения освободиться от этих абстрактных построений и считаться с реальностью. Для него явления мира не настолько распадаются на жесткие противоположности, напротив, он всегда стремится отделить свои мысли и поступки от ирреальной направляющей линии и привести их в соответствие с действительностью. Тот факт, что он вообще использует фикции как средство достижения цели, объясняется пригодностью фикции для решения жизненных задач. Иначе обстоит дело с невротиком, который подобно беспомощному ребенку, еще не приспособившемуся к миру, или примитивному разуму первобытного человека хватается за фикцию, как за соломинку, гипостазирует ее, произвольно придает ей ту же цену, что и реальности, и пытается осуществить ее в мире. Но она для этого не пригодна, и бывает еще хуже, если ее, как, например, в психозе, возводят в догму, антроморфизируют. «Поступай так, как будто ты совсем пропащий, как будто ты величайший, как будто ты окружен врагами». Символ, как modus dicendi, господствует в нашем языке и мышлении. Невротик воспринимает его буквально, а в психозе этот символ пытаются воплотить в жизнь. В своих работах по теории неврозов я всегда придерживаюсь этой точки зрения и подчеркиваю ее. По счастливой случайности я познакомился с гениальным трудом Файхингера «Философия „Как если бы“»[64] (Берлин, 1911), и оказалось, что так хорошо знакомый мне ход рассуждений невротика общепринят в научном мышлении.

Установив, что главная фиктивная задача невротика – это безграничное возвышение личностного чувства и что она буквально вырождается в эгоистическую «волю к видимости» (Ницше), мы можем сделать следующий шаг и концептуально рассмотреть эту жизненную проблему. Поскольку при поиске половых различий почти всегда отдается предпочтение роли мужчины, то уже очень рано мышление преобразуется в соответствии с противопоставлением «мужчина – женщина», что выливается для невротика в конкретную формулу: я должен поступать так, как будто я полноценный мужчина (или хотел бы им стать). Чувство неполноценности и его следствия идентифицируются с чувством «женственности», компенсаторно возникает навязчивое стремление удержаться в мужской роли, для чего в психической надстройке включаются соответствующие защитные механизмы, и смысл невроза зачастую выражается в двух противоположных основных мыслях: я женщина (или я как женщина), а хочу быть мужчиной. Эта руководящая конечная задача создает необходимые психические жесты и готовности, что отражается в манере держаться и поступках, но также и в физическом облике и мимике. И с этими подготовленными жестами, авангардом которых следует считать невротические черты характера – честолюбие, чувствительность, недоверчивость, враждебность, себялюбие, воинственность и т. д., – невротик противостоит жизни и людям, с явно повышенным напряжением выжидая момент, когда он покажет себя мужчиной. Большую роль играют «демонстрационные бои»: невротик проводит их, чтобы поупражняться, извлечь урок из других или подобных обстоятельств, стать осторожнее и на каком-то примере получить в руки обманчивые, как в сновидении, аргументы за то, что он может и не рисковать ввязываться в главную битву, а перенести арену борьбы. Сколько он при этом аранжирует, преувеличивает и обесценивает (в определенном смысле творя произвол), как он при этом подтасовывает факты и работает на осуществление своей фикции – это предмет особого разговора, и я изложил это в соответствующей части книги и в «Практике и теории индивидуальной психологии»[65]. Но то, что в мужском протесте невротика изначально скрыта компенсирующая воля к власти, которая даже иначе оценивает ощущения и может превратить удовольствие в неудовольствие, видно по тем нередким случаям, когда прямолинейная попытка вести себя по-мужски наталкивается на большое сопротивление и приходится использовать обходной путь: выше ценится роль женщины, усиливается склонность к пассивности, проявляются мазохистские, пассивно гомосексуальные черты, с помощью которых пациент надеется приобрести власть над мужчинами и женщинами. Коротко говоря, мужской протест пользуется женскими средствами. А то, что этот искусный трюк продиктован волей к власти, видно по остальным невротическим чертам, которыми невротик добивается доминирования и превосходства в самой сильной форме. Но подобная апперцепция по шаблону «мужское – женское» привносит в невроз сексуальный жаргон, который нужно понимать символически и анализировать, который оттесняет эротику в направлении, соответствующем ядру личности.

Параллельным или доминирующим способом апперцепции у невротиков является пространственное противопоставление «верх – низ». Этой примитивной попытке ориентации, которую невротик обостряет и акцентирует, также находятся аналогии у примитивных народов. Но если мужской принцип легко идентифицировать с полноценностью, то по поводу тождественной идентификации понятия «верх» мы можем только догадываться. Существует некоторая вероятность, что тут имеется в виду ценность и значимость головы в противопоставлении к ногам. Еще более важным кажется мне то, что высокая оценка понятия «верх» и его тождественность с полноценностью происходят из страстного желания людей возвыситься, взлететь, то есть совершить невозможное. Универсальные мечты человечества о полете и все стремления в этом направлении, пожалуй, подтверждают такое предположение. И несомненно, имеет также значение то, что при половом акте позиция «сверху» ассоциируется с мужским принципом[66].

Укрепление фикции в неврозе обусловливает концентрацию внимания на тех аспектах, которые невротик считает важными. Из-за этого сужается поле зрения, что является моторной и психической готовностью. Одновременно вступает в действие подкрепленный невротический характер, который осуществляет защиту, входит в соприкосновение с враждебными силами и, распространяясь далеко за границы личности во времени и пространстве, будучи вторичной направляющей линией осторожности, дает толчок воле к власти. Наконец, невротический припадок, сравнимый с борьбой за власть, имеет своей задачей не допустить умаления личностного чувства и отложить решение о личной значимости, отодвинуть его в область недостижимого.

У невротика, будь он в позиции нападающего или подвергшегося нападению, складывается впечатление, что жизнь к нему особенно враждебна. Отныне его включение в социум затруднено – профессия, общество, любовь не стоят того, чтобы за них бороться, обычно он застенчиво обходит все это, либо в лучшем случае они становятся для него ареной для честолюбивого упоения собственной властью. Глубоко пессимистичное мировоззрение и человеконенавистничество лишают его всех радостей полноправного партнера. Настрой «хочу и возьму» овладевает им полностью, отравляет его неудовлетворенностью и заставляет думать всегда только о себе и никогда – о других.

Таким образом, из конституциональной неполноценности и действующих подобно ей обстоятельств детства вырастает чувство неполноценности, которое требует компенсации в смысле возвышения личностного чувства. При этом фиктивная конечная цель стремления к власти приобретает огромное влияние и оттягивает на себя все психические силы. Порожденная предохранительной тенденцией, эта цель организует психические готовности с целью обезопаситься, и среди них невротический характер, как и функциональный невроз, выделяются как примечательные искусные трюки. Руководящая фикция имеет простую, инфантильную схему и оказывает влияние на апперцепцию и механизм памяти. В мире, который кажется враждебным, у невротика усиливается интерес к собственной персоне и убывает интерес к другим людям.