Самая важная задача мышления – это прежде всего предварять действия и события, определять путь и цель и, насколько это возможно, оказывать влияние на них. Благодаря такому предугадыванию, «думанию наперед», мы можем в некоторой степени влиять на время и пространство. Соответственно, наша психика – это в первую очередь оборонительный и наступательный орган, порожденный тем досадным обстоятельством, что мы вынуждены существовать в слишком тесных границах, изначально затрудняющих удовлетворение инстинктов. Чисто физиологическая форма удовлетворения инстинктов сохраняется лишь до тех пор, пока не будет найден подходящий способ устоять против слишком больших искушений. К концу младенческого возраста, когда ребенок совершает самостоятельные целенаправленные действия, направленные уже не только на удовлетворение инстинктов, когда он занимает свое место в семье и приспосабливается к своему окружению, он уже обладает какими-то навыками, психическими жестами и готовностями. Все его поведение становится последовательным, и можно видеть, что он старается завоевать свое место в мире. Такого рода последовательное поведение можно понять, только если представить, что ребенок нашел некую фиксированную точку вне себя самого, к которой он устремляется со всей своей душевной энергией. Таким образом, ребенок должен сформировать какую-то направляющую линию, какой-то идеал, образец для подражания, чтобы благодаря этому наилучшим образом ориентироваться в своем окружении и добиться удовлетворения потребностей, избежать неудовольствия, получить удовольствие[77]. Сначала на первый план выдвигается потребность в ласке как часть врожденного стремления к обществу, что способствует развитию «обучаемости» ребенка (Паульсен[78]). Вскоре к этой установке – стремлению найти благосклонность, помощь и любовь родителей – присоединяются побуждения к самостоятельности, упрямству и бунту. Ребенок нашел «смысл жизни», к которому он стремится, очертания которого он пока только формирует и исходя из которого у него включается «думание наперед», направляющее его поступки и порывы чувств и помогающее их оценивать. Неловкость, беспомощность и незащищенность вынуждают ребенка прощупывать любые возможности, накапливать опыт и развивать память, потому что так можно навести мосты в будущее – туда, где сила, власть и исполнение всех желаний. Навести эти мосты – важнейшее дело для ребенка, ведь в противном случае он растеряется под грузом нахлынувших впечатлений – без совета, без руководства, без утешения.

Едва ли можно правильно очертить или выразить словами эту первую стадию пробуждающегося субъективного мира, становления «Я». И все же можно сказать, что образец для подражания должен быть таким, чтобы он мог дать ребенку бо́льшую безопасность, помогал ему лучше ориентироваться, влияя на направленность его желаний. Но безопасность ребенок может обрести только в том случае, если будет нацелен на некую фиксированную точку, в которой он видит себя большим, сильным, свободным от ограничений раннего детства. Образный способ нашего мышления, основанный на аналогии, предполагает, что этот будущий, изменившийся образ собственной персоны представляется в облике отца, матери, старшего брата или сестры, учителя, какого-то профессионала, героя либо же в облике животного или божества. Все эти влиятельные фигуры обладают силой, властью, знанием и умением, и каждый из них является символом для фиктивной абстракции. И точно так же, как вылепленный из глины идол, они наделяются силой и жизнью благодаря человеческому воображению и в свою очередь воздействуют на психику, которая их породила.

Этот мыслительный трюк имел бы отпечаток паранойи и dementia praecox[79], при которых из жизненных трудностей создаются, ради сохранения личностного чувства, «злонамеренные силы», если бы ребенку не была дана возможность в любой момент ускользнуть из-под чар своей фикции, не брать в расчет свои проекции (Кант) и использовать только вытекающий из этой вспомогательной линии импульс. Чувствуя неуверенность, он устанавливает для себя фантастические цели, чтобы ориентироваться в мире, но она все же не настолько велика, чтобы недооценивать реальность и превратить образец в догму, как это происходит в психозе. И все-таки нельзя не отметить, что и неуверенность, и такой трюк мышления, как фикция, имеют схожее значение у здорового человека, нервнобольного и сумасшедшего.

Общечеловеческое в этом процессе то, что апперципирующая память попадает под власть руководящей фикции. Тем самым для всех людей целостное мировоззрение дается в определенных границах. Ребенок из-за своей малости и ничтожности всегда будет стремиться расширить свои границы и затем помечать их по образцу самого сильного в его окружении. А затем в ходе психического развития оказывается: то, что изначально было искусным приемом воображения, важным и ценным лишь в определенном контексте, средством для того, чтобы занять определенную позицию, найти направление, установить контроль, – постепенно становится целью, очевидно потому, что ребенок только таким способом, а не прямым удовлетворением инстинктов может добиться уверенности в поведении[80].

Таким образом, за пределами физической сферы появляется значимая точка, на которую ориентируется психика, – центр тяжести человеческих мыслей, чувств и желаний. И механизм апперципирующей памяти со всем ее громадным опытом превращается из объективно действующей системы в субъективно работающую схему, модифицированную фикцией будущей личности. Теперь ее задача – установить такие связи с внешним миром, которые послужат возвышению личностного чувства, дать директивы и подсказки подготовительным действиям и мыслям и накрепко связать их с уже доработанными прежними готовностями. Вспомним здесь меткое высказывание Шарко[81] о научных исследованиях: ученые всегда находят только то, что знают. Если это наблюдение справедливо применительно к практическому опыту, то тогда весь круг нашего восприятия ограничен некоторым числом выработанных психических механизмов и готовностей, как это видно из учения Канта о формах нашего созерцания[82]. Таким же образом детерминированы и наши действия – содержанием этого опыта, определенным и оцененным исходя из руководящей фикции. Как таковые наши оценочные суждения соответствуют масштабу фиктивной цели, а не каким-то «реальным» ощущениям и не чувству удовольствия. А конкретное действие предпринимается, по выражению У. Джеймса[83], по типу апробации – по чьему-то призыву, приказу или позволению.

Руководящая фикция, таким образом, изначально есть средство, искусный прием, посредством которого ребенок пытается освободиться от чувства неполноценности. Она запускает процесс компенсации и служит предохранительной тенденцией[84]. Чем больше чувство неполноценности, тем настоятельнее и сильнее потребность в надежной направляющей линии, тем резче она проступает. Эффективность психической компенсации, так же как и соматической, связана с мощностью дополнительной работы, и она приводит к поразительным, часто многозначным и оригинальным явлениям в душевной жизни. Одна из форм такой компенсации, предназначенная для сохранения личностного чувства, – это невроз и психоз.

Конституционально неполноценный, избалованный и ненавидимый ребенок со своими многочисленными недугами, с чувством незащищенности будет более четко разрабатывать свою фиксированную точку и ставить ее выше, более отчетливо обозначать направляющие линии и более пугливо или принципиально придерживаться их. На самом деле главное впечатление при наблюдении за невротически предрасположенным ребенком – это то, что он гораздо осторожнее принимается за дело и считается с любыми предрассудками и что ему не хватает непосредственности в отношениях с действительностью, далее – что его агрессивная позиция разжигается тем, что он хочет выровнять какую-то ситуацию – либо враждебностью, либо подчинением. Чаще всего в выборе средств борьбы он руководствуется своей органической неполноценностью и использует ее против родных или фиксируется на ней из упрямства. Нередко, чтобы укрепить свою позицию, он поначалу симулирует или преувеличивает недуг, который перенял у кого-то из своего окружения. Там, где такого рода средства не действуют на близких, он пытается устранить недуг повышенной затратой сил, причем часто добивается больших художественных успехов, если сверхкомпенсация направлена на функциональные аномалии зрения, слуха, речи, мускулатуры. С этим связаны и сильные побуждения к самостоятельности. Или же ребенок будет искать спасения в усиленной поддержке, каковую могут обеспечить страх, чувство собственной малости, слабость, неловкость, неумелость, чувство вины, раскаяние, пессимизм. Ту же направленность имеют закрепление детских дефектов и фиксация психического инфантилизма, который порой может проявляться как диссоциация или дебильность, если только то и другое не происходит исключительно из упрямства или наряду с ним и не является, по сути, детским негативизмом.

Некоторые из этих недугов – только субъективные ощущения и целиком или наполовину обусловлены ошибочным суждением, которое возникает у детей при попытках обосновать или понять их чувство неполноценности. Часто уже в эти логические интерпретации примешивается компенсирующее честолюбие ребенка или его агрессия против родителей. «Виноваты родители, судьба», «это потому, что я самый младший, слишком поздно родился», «это потому, что я неряха», «потому, что я, наверно, неродной ребенок, у меня неродной отец, неродная мать», «потому, что я слишком маленький, слишком слабый, у меня голова маленькая, я слишком уродливый», «потому, что я плохо говорю, плохо слышу, у меня косоглазие, близорукость», «потому, что у меня половые органы неправильно устроены», «потому, что я не мужественный, потому, что я девочка», «потому, что я от природы злой, глупый, неуклюжий», «потому, что я мастурбировал, я слишком чувственный, слишком сладострастный», «потому, что я извращенный от природы», «потому, что я легко подчиняюсь, я несамостоятельный, всех слушаюсь», «потому, что я слишком жалостливый, у меня глаза на мокром месте», «потому, что я преступник, вор, поджигатель, я мог бы кого-нибудь убить», «во всем виновато мое происхождение, воспитание, обрезание», «потому, что у меня длинный нос, я слишком волосатый, у меня слишком мало волос», «потому, что я калека», «потому, что меня балуют, потому, что меня обижают»… Такими или подобными объяснениями ребенок, ссылаясь на фатум, совсем как в греческой драме или трагедии, пытается снять с себя груз, спасти чувство собственного достоинства и переложить вину на других.

Такие попытки регулярно можно наблюдать при лечении невроза, и они всегда имеют отношение к чувству неполноценности и конкретному идеалу. Ценность и значение подобных мыслей, как жало застрявших в душе невротика, заключаются в том, что они используются: 1) для разжигания невротического стремления в направлении к идеалу (тип – идеи величия), 2) в качестве убежища или отговорки, когда необходимо уклониться от принятия решения по поводу личностного чувства (тип – идеи малости). Этот второй случай при неврозе естественным образом выступает на первый план, потому что со временем невротическая цель кажется поставленной слишком высоко, чтобы добиваться ее прямым путем. Но в примеси агрессии, в обвинении судьбы или наследственности заключена возможность извлечения выгоды. Так невротик приобретает прочный операционный базис, на котором он с тем же враждебным умыслом развивает, продвигает и стабилизирует определенные черты характера, такие как упрямство, властолюбие, мелочность, педантичность, потому что это дает ему возможность всегда доминировать в его окружении, в узком семейном кругу, что легче, чем бороться с целым миром, и чаще всего он апеллирует к своему тяжкому страданию. Все эти затаенные обиды и сконструированные готовности, к которым добавляются еще стойкие, часто прогрессирующие детские дефекты и болезненные симптомы, подсмотренные или самостоятельно созданные, состоят в тесной взаимосвязи, неотторжимы друг от друга и уже поэтому обнаруживают свою зависимость от внешнего по отношению к ним фактора – руководящей фикции честолюбия, которая создана предохранительной тенденцией, и от страстного желания повысить личностное чувство. И в фиктивной основе для такого чувства неполноценности, которое из соображений безопасности всегда представляется или ощущается усиленным, но на деле никогда не бывает непреодолимым, я вижу главный шанс исцеления. Причем вопрос о том, осознается чувство неполноценности или нет, – второстепенен. Порой гордость доводит человека до того, что «память уступает» (Ницше)[85]. Описанная связь, разумеется, неизвестна пациенту. И поэтому до тех пор, пока этот механизм не будет раскрыт и исправлен, пока его готовности и невротический жизненный план не будут разрушены, он остается игрушкой своих ощущений и аффектов, согласованные действия которых еще больше усложняются, потому что вследствие целенаправленного разжигания этого невротического стремления в дело регулярно вмешиваются те готовности и такие черты характера, которые отрицают чувство неполноценности – гордость, зависть, скупость, жестокость, храбрость, мстительность, вспыльчивость и др. И так до тех пор, пока решающую, парализующую роль не возьмут на себя честолюбие, амбиции, которые встают перед пациентом и заставляют его отступить назад.

Подчеркивание своей неполноценности и настоятельная потребность ярко изображать ее играют в психологии неврозов большую роль. В основном именно такие выступления создают видимость слабости, страдания, неспособности и непригодности ни к чему, потому что невротик, следуя этой потребности, вынужден вести и чувствовать себя так, как будто он больной, женоподобный, неполноценный, обиженный, обделенный, сексуально озабоченный, импотент или извращенец. Осторожность в жизни, всегда сопровождающая эти побуждения, усиленное стремление «наверх», страстное желание тем или иным способом изобразить из себя мужчину, превзойти всех и использовать фатальные трудности только для маскировки чувства неполноценности, убежденность невротика, что так он сможет уклониться от принятия решения и от унижений в главном и предотвратить умаление личностного чувства, – все это позволяет нам понять истинное положение вещей: низкая самооценка невротика со временем становится только искусным трюком, чтобы надежнее выстроить направляющую линию, которая приведет его к возвышению личностного чувства. Если он действует даже под девизом «пятьдесят на пятьдесят», сдавая определенные боевые позиции и открывая побочный театр военных действий, то есть сферу невроза, то тем самым он защищает себя от всепоглощающего чувства неполноценности и может лучше использовать в своих целях других людей.

Поэтому всегда обнаруживается, что невротик, а зачастую также и врач, и окружающие, смотрит «не туда», мимо единственно важного момента – изначального чувства неполноценности, ибо пациент оперирует своими симптомами так, как будто речь здесь идет исключительно о его личном страдании. Вот только «очень кстати» вся его система отношений попутно приходит в движение и препятствует его честному сотрудничеству.

Из-за этой враждебной позиции по отношению к жизни невротик регулярно впадает в настроение ожидания, которое правильно распознал Крепелин. Взгляд его направлен почти исключительно на собственную персону, и он практически не думает о других. Лишь с трудом можно воспитать в нем осознание того факта, что давать доставляет бо́льшую радость, чем брать[86].

Таким образом, сексуальная акцентуация в психологии неврозов, которую Фрейд сделал стержнем своего учения, объясняется действием фикции. Не существует объективной меры «либидо». Его повышение и понижение всегда обусловлены фиктивной конечной целью. Любому невротику легко удается симулировать повышенное сексуальное возбуждение более или менее целесообразными способами, прежде всего благодаря соответствующей направленности внимания, если он выискивает доказательства того, что сексуальность сильно вредит его безопасности, что опасность с этой стороны угрожает его личностному чувству. Ослабление либидинозных влечений вплоть до психогенной импотенции следует понимать как целенаправленное подавление агрессии, как нарушение естественных готовностей, как конструкцию «как если бы», служащие для того, чтобы защититься от брака, отклонений, деградирования относительно партнера, от погружения в нищету и возможных правонарушений. Вытесненные или сознательные склонности к перверзиям всегда надо понимать как сворачивание в сторону или зарождающееся намерение такового, а поллюции и навязчивую склонность к мастурбации – как символы фиктивного, охраняющего жизненного плана. Они навязываются руководящей фикцией, как только чувство неполноценности выразится в страхе перед половым партнером, как это регулярно происходит при аномалиях сексуальности[87]. Фикция героизма тоже может вытеснить извращенное влечение в бессознательное или изменить до неузнаваемости страх перед партнером: превратить трусость в бесплодную агрессию либо в заносчивость, так что страх станет очевидным только исходя из конкретной ситуации. Эти достижения фикция припишет гордости, а также сделает из нужды добродетель, обесценив партнера.

Также и возникающие при случае инцестуозные влечения, которым Фрейд приписывает столь важное значение для развития неврозов и психозов, в нейропсихологии оказываются на поверку целесообразными вторичными конструкциями и символами, созданными пациентом или психоаналитиком, история же детства предоставляет для этого чаще всего вполне безобидный предварительный материал. Например, анализ установленного «эдипова комплекса» показывает, что он представляет образное, чаще всего облаченное в сексуальные одежды осознание мужской силы, превосходство над отцом и матерью, но одновременно это повод для демонстрации: будто бы мать – единственная женщина, которую можно подчинить, на которую можно рассчитывать, или будто бы сексуальное вожделение (уже в детстве!) безгранично, следовательно, оно представляет угрозу и может быть удовлетворено только в борьбе с кем-то (или чем-то) более сильным (отец, смертельная опасность).

Как видно из этого толкования, рассмотрение сексуального невроза все снова и снова приводит нас к руководящей фикции, которая представляется сексуальной – или же терапевт представляет ее таковой, – и в этой связи мы обнаруживаем способ апперцепции, действующий по сексуальной схеме: невротик, а часто и «нормальный», пытается постичь и понять мир и его явления в каком-то сексуальном образе. Наши дальнейшие исследования позволяют обнаружить, что эта сексуальная схема, осуществляющаяся также в языке, нравах и обычаях, лишь представляет собой в видоизмененном виде более глубокую и универсальную схему более древнего происхождения – антагонистический способ апперцепции «мужское – женское», «верх – низ»[88].

Извращенные влечения, позже закрепившиеся психически, берут свой материал и направление из безобидных физических ощущений – и ошибочных суждений в детстве, – которые пациенты, в случае надобности, особенно высоко ценят и воспринимают наподобие сексуальных из-за возможного удовольствия, доставляемого ими. Психологу не подобает вставать на такую же позицию, следовать такому же способу апперцепции в качестве основного или использовать в своих построениях вместо некой фикции реальные сексуальные компоненты, как это делает пациент. Задача психолога, напротив, состоит в том, чтобы разоблачить эту попытку невротика ориентироваться как поверхностную, разрушить ее как фиктивную и ослабить чувство неполноценности, которое судорожно толкает человека по направлению к тому, чтобы он осуществил мужской протест окольным путем. Извращение – всегда знак того, что человек отклоняется от нормы из страха быть задетым в своем тщеславии. Похожие структуры обнаруживаются при навязчивой склонности к мастурбации, при чрезмерной привязанности к близким или дальним кровным родственникам, при педофилии и геронтофилии, при импотенции, отсутствии эякуляции и фригидности, последняя, по сути, представляет собой неспособность к слаженным действиям.

Апперципирующая память, столь сильно влияющая на нашу картину мира, работает, таким образом, как бы со схемой, со схематической фикцией, и этой фикции соответствуют также выбор и моделирование наших ощущений, восприятия и представления нашего опыта и памяти, а равно и тренировка всех наших врожденных влечений и способностей, пока они не превратятся в пригодные для нас психические и технические навыки, автоматизмы и готовности. Способ работы нашей сознательной и бессознательной памяти и ее индивидуальная структура подчиняются личностному идеалу и его меркам. Отсюда мы смогли показать, что, будучи руководящей фикцией, он предназначен для решения жизненных проблем, как только чувства неполноценности и незащищенности требуют компенсации. Этот фиксированный ориентир наших устремлений, ни в какой мере не относящийся к реальности, является, безусловно, решающим для психического развития, поскольку он дает нам возможность передвигаться в хаосе мира, как это делает ребенок, когда учится ходить и при этом крепко удерживает взглядом какую-то конечную точку, которую необязательно достигнет. Еще более крепко невротик держится за своего бога, своего идола, свой личностный идеал и цепляется за свою направляющую линию, при этом намеренно упуская из виду действительность, тогда как здоровый человек всегда готов отказаться от этого вспомогательного средства, этого костыля, и непредвзято считаться с реальностью. Невротик в этом случае похож на человека, который взирает снизу вверх на Бога, дает ему советы, а потом с верой уповает на то, что Господь будет направлять его; он распят на кресте своей фикции. Здоровый человек тоже может и будет создавать свое божество, и он тоже чувствует, что его тянет вверх, но он никогда не теряет из поля зрения действительность и соотносит с ней свои расчеты, когда дело доходит до какой-то деятельности и творчества. Невротик же находится под гипнотическим воздействием своего фиктивного жизненного плана.

Но в любом случае установленный за пределами реальности личностный идеал (от замены этого понятия понятием «Я-идеал», как предлагает Фрейд, предпочтительно отказаться по нескольким причинам) остается действенным, и это ясно из направленности внимания, интереса, из тенденции каждый раз выбирать точки зрения, заданные изначально. Целевая установка в нашем психическом поведении и созданные ею готовности обусловливают то, что начатые действия обрываются на определенной дистанции от цели, что произвольные и непроизвольные импульсы, как подчеркивает Циен[89], всегда нацелены только на достижение определенного эффекта, и мы, по выражению И. П. Павлова, вынуждены принять, что органы функционируют разумно. Создается такое впечатление, что то, что всегда понималось философами и психологами как принцип телеологии[90], есть расчетливая попытка ориентироваться на какую-то точку, принятую за фиксированную.

Естественным отбором невозможно объяснить все эти результаты, заново и по-другому проявляющие себя при любой случайности. Наш опыт неизбежно заставляет признать все эти явления зависимыми от бессознательно действующей фикции; в пределах ее ослабленной сознательно иррадиации мы находим конкретные конечные цели, по которым в итоге ориентируемся для понимания наших переживаний и действий.

Легче показать детали этой руководящей фикции, чем назвать саму эту фикцию, фиктивную конечную цель. Предыдущие психологические исследования выявляли разные конечные цели. Для нашего рассмотрения будет достаточно критически обсудить две из них. Большинство авторов полагали, что всеми человеческими поступками и волевыми побуждениями правят чувства удовольствия и неудовольствия. Поверхностный анализ вроде бы подтверждает их правоту, так как человеческая психика действительно склонна к поиску удовольствия и избеганию неудовольствия. Но основа у этой теории шаткая. Нет меры для ощущений, доставляющих удовольствие, да и для ощущений вообще. Не бывает такого восприятия, такого действия, которые, не различаясь по времени и месту, не могли бы у одного человека возбудить удовольствие, а у другого – неудовольствие. И даже примитивные ощущения физического удовлетворения градуированы и сами по себе, и по степени насыщения, и в связи с культурными направляющими линиями, так что лишь большие лишения могут сделать удовлетворение целевой точкой. Если же такие лишения наступают, то должна ли психика терять свои направляющие линии? Психика нуждается в ориентировании и обретении безопасности, а для достижения этого требуются более твердая опора (чем шаткий принцип удовольствия) и более фиксированный центр внимания, чем такая цель, как получение удовольствия. Невозможность ориентироваться на них и вымерять по ним свое поведение заставляет даже ребенка прекратить подобные попытки. Наконец, это злоупотребление некоей абстракцией, когда из разнообразно скомбинированных психических движений поиск удовольствия извлекается посредством petitio principii[91] в качестве ведущего мотива только потому, что уже до этого каждое влечение объявлялось либидинозным, то есть направленным на поиски удовольствия.

Шиллер, изучавший философию Канта, прозорливо допускал, что по крайней мере в будущем житейскими делами будет править «философия», при том что пока еще мир управляется «голодом и любовью»[92]. Но правление сексуальности, по Фрейду, или, что для него одно и то же, либидо, обобщенно приписываемого любви, – это насилие над логическим мышлением и само по себе фикция дурного свойства. Возведенная в догму, она должна привести к слишком большим противоречиям и искажению понятий, потому что чересчур контрастирует с действительностью. Наконец, понятие «любовь» сегодня еще слишком мало дифференцированно. Оно используется для многих побуждений социального чувства, и они существенно отличаются друг от друга. Но при некритическом употреблении к нему легко примешиваются обертоны, которые имитируют исключительную связь с сексуальностью. Из этой языковой неточности (родительская любовь, детская любовь, супружеская любовь, любовь к себе, любовь к отечеству и т. д.) и возникло ошибочное воззрение Фрейда. Он просто нашел во всех этих отношениях то, что уже до этого бессознательно вложил эротическими обертонами в понятие «любовь», – либидо.

Труднее, кажется, развенчать примат «инстинкта самосохранения», тем более что этот принцип наделен, с одной стороны, дополнительными телеологическими вспомогательными конструкциями, а с другой – мощью дарвиновской теории естественного отбора. Однако в любой момент сплошь и рядом происходит так, что мы совершаем поступки, которые нарушают как принцип самосохранения, так и принцип сохранения вида, что нам дозволен некоторый произвол оценивать выше или ниже значение как удовольствия, так и самосохранения, что мы зачастую даже отказываемся, полностью или частично, от самосохранения вплоть до желания умереть, как только в игру включается удовольствие или неудовольствие; что мы, с другой стороны, часто воздерживаемся от получения удовольствия, как только нам самим или нашему чувству самости угрожает какой-то ущерб. Каким же образом оба этих, безусловно действенных, стимула подчиняются главной линии, ведущей к повышению личностного чувства? Два разных взгляда на это соответствуют двум типам людей (и этот ряд можно продолжить): один из них не может обходиться для своего личностного чувства без какой-то доли удовольствия, а для другого важнее всего сама жизнь, и он помышляет о бессмертии. Отсюда происходят модифицированные способы апперцепции, обусловливающие антагонистическое мышление по схемам: «удовольствие – неудовольствие» или «жизнь – смерть». Одни не могут обесценить удовольствие, другие – жизнь. В идее зачатия, которая опять же обдумывается антагонистически, по схеме «мужское – женское», оба этих типа сближаются и ищут свое выражение в направлении «мужского протеста». Что же касается невротиков, то один тип старается компенсировать свое чувство неудовольствия из-за неполноценности органов, а другой вырос в страхе перед гибелью, перед преждевременной смертью. Тому и другому мировоззрение предоставляет только фрагменты целостной картины, у того и другого душа отчасти страдает дальтонизмом, но при этом часто бывает более прозорливой, подобно дальтоникам с их представлением о цвете.

В заключение этого критического обзора укажем на безусловный примат воли к власти, руководящей фикции, которая включается тем резче и формируется тем раньше, часто на скорую руку, чем острее выступает на передний план чувство неполноценности у органически неполноценного ребенка. Личностный идеал создается предохранительной тенденцией как ориентир и фиктивно несет в себе все достижения и дарования, в которых предрасположенный ребенок полагает себя обделенным. Эта усиленная, по сравнению с нормой, фикция регулирует сообразно себе память, а также черты характера и готовности. Невротическая апперцепция следует образной схеме, работающей с сильными противоположностями, группировка впечатлений и ощущений происходит в соответствии с ложными и надуманными оценками, и всегда присутствует стремление к некоему идеальному паритету.

В самой сущности невротической фикции, возвеличенного личностного идеала заложено то, что ее видят то как «абстрактный механизм», то как «конкретный образ», как фантазию, как идею. В первом случае нельзя упускать из виду символичность представления и его связь с компенсированным чувством неполноценности, а во втором прежде всего нужно разглядеть главную составляющую психической динамики – движение «наверх». Пока мы не примем во внимание при анализе психогенного заболевания это главное стремление «наверх», сущность болезни останется для нас не ясна; какими бы полными ни были знания психотерапевта, без отнесения к личностному идеалу вторичных направляющих линий – получение удовольствия, самосохранение, аффективность (Блейлер), а также тех ориентиров, которые произрастают из органической неполноценности (Адлер), наше понимание несовершенно: «И видит их, да жаль: духовная их связь / Тем временем исчезла, унеслась!»[93]

Неудивительно также, что руководящему личностному идеалу в разных случаях принадлежат одновременно разные, чаще всего сразу несколько, акцентуаций, поскольку они происходят из неполноценностей разных (обычно многих) органов. Предварительная, безусловно, несовершенная схема, пока без поправок на социальное чувство и больше соответствующая абстрактной психике нервнобольных, нежели структуре здоровой души, могла бы выглядеть следующим образом:

В этой схеме необходимо продумать самые разнообразные связи, чтобы она соответствовала своему назначению и ее можно было применять для поверхностной ориентировки. Вместо этих связей и большого количества записей мы хотим обсудить некоторые характерные феномены и то, как они завуалированы социальным чувством, феномены, представляющиеся важными для понимания неврозов и невротического характера.

Любая из абстрактных направляющих линий невроза и лежащий в ее основе психический механизм могут быть доступны сознанию в каком-то образе воспоминаний. Такой образ может возникнуть из остатков детских переживаний, или это может быть продукт фантазии, какой-то формы проявления предохранительной тенденции. Иногда он представляет собой символ, как бы ярлык для обозначения способа реагирования и порой образуется или преобразуется лишь со временем, зачастую уже в развитом неврозе. Этот символ, очевидно, является эффектом экономности мышления – по принципу наименьшего расхода сил (Авенариус[94]) – и никогда не бывает значим как содержание, а только как абстрактная схема или остаток какого-то психического события, в котором однажды осуществилась судьба воли к власти. Никогда не следует истолковывать эту схематичную фикцию иначе чем аллегорически, какой бы конкретной она ни казалась. В ней отражается реальный составной элемент переживания вместе с некоей «моралью», и оба удерживаются воспоминанием ради безопасности действий – либо как напоминание, чтобы лучше держаться направляющей линии, либо как предубеждение, чтобы не отклоняться от нее. Никакой из этих образов воспоминаний, ни одна из этих детских фантазий никогда не являются патогенными, как, скажем, психическая травма, а начинают действовать лишь тогда, когда возникает невроз, когда чувство сильного умаления личностного чувства приводит к мужскому протесту и тем самым к более тесному смыканию с давно образовавшимися компенсаторными направляющими линиями, которые можно обнаружить уже в этом воспоминании. Лишь тогда подходящие образы воспоминаний извлекаются из давнего прошлого и становятся значимыми из-за их применимости для того, чтобы отчасти делать возможным, а отчасти интерпретировать невротическое поведение.

Сюда относятся прежде всего готовности к боли, страху и аффекту, в основе которых лежат такого рода воспоминания и которые могут исполняться галлюцинаторно и уподобляться как оптическим, так и акустическим галлюцинациям. Понятно, что чаще всего это будут типичные воспоминания, по возможности родственные направляющей линии, приблизившиеся к ней, потому что для придерживающегося этой линии невротика они представляют или активируют малые или большие обходные пути, которые он должен выбрать, чтобы вознести свое личностное чувство[95]. Невротическая психика характеризуется лишь более сильным прикреплением к направляющей линии, более сильным вчувствованием в нее. А противоречия с реальностью, произрастающие из этого конфликты и необходимость добиться социальной значимости и власти способствуют появлению симптомов. Еще отчетливее это становится видно в психозе, где направляющая линия проступает очень резко и где только, так сказать, ради доказательства собственной неспособности к чему бы то ни было предпринимается переистолкование действительности и происходят демонстрации. В обоих случаях больной ведет себя так, как будто всегда имеет перед глазами конечную цель. В случае невроза он преувеличивает и пытается преодолеть реальные препятствия, мешающие возвышению его личностного чувства, либо обходит их под каким-нибудь предлогом. Психотик же, накрепко привязанный к своей идее (идее фикс), пытается изменить действительность или не замечать ее в угоду своей ирреальной точке зрения. Фрейд, почитаемый во многом за раскрытие символики в неврозе и психозе, обращал внимание на обилие таких символов. К сожалению, он ограничился лишь вскрытием имеющейся в них или возможной сексуальной формулы либо измыслил ее, но не проследил более важное ее разрешение в динамическое событие мужского протеста, в страстное устремление «наверх». Для него смысл невроза исчерпывался превращением либидинозных влечений, тогда как на самом деле за этой символикой следует искать видимость повышения личностного чувства или навязчивое желание повысить его.

Мы описали руководящий личностный идеал как фикцию, отвергнув тем самым его реальную значимость, но все-таки вынуждены признать, что он, пусть и нереальный, тем не менее имеет огромное значение для жизни и психического развития. Это кажущееся противоречие с блеском разрешил Файхингер в своем произведении «Философия „как если бы“» и признал, что фикция хотя и противоречит реальности, однако она необходима для развития науки. В психологии неврозов я указывал на эту странную взаимосвязь, нашел существенное подтверждение ей у Файхингера и укрепился в своих взглядах. Теперь я могу еще кое-что сказать о фикции личностного чувства, что прольет свет на ее сущность и значение, а также на форму ее проявления в психике. Прежде всего она есть абстракция и сама по себе уже может считаться признаком антиципации[96]. Она, так сказать, маршальский жезл в ранце маленького солдата[97] и, таким образом, как бы предварительный взнос, которого требует примитивное чувство безопасности. Фикция образуется при одновременном мысленном устранении разрушительных неполноценностей и препятствующих реалий, как это происходит каждый раз, когда психика, будучи в бедственном положении, ищет выход и безопасность. Мучительно ощущаемая неуверенность редуцируется до самой малой своей степени и превращается в свою полную противоположность, в свою антитезу, которая, опять же будучи фиктивной целью, становится ориентиром для всех желаний, фантазий и устремлений. Потом эта цель для наглядности должна быть конкретизирована. Реальные лишения, скажем ограничения в питании в детстве, ощущаются как абстрактное «ничего», как нехватка, в противовес которой ребенок хочет добиться «всего», изобилия, пока не приблизит мысленно эту цель в лице отца, в образе сказочного богача, облеченного властью монарха. Чем интенсивнее и дольше ощущалась эта нехватка, тем сильнее становится фиктивный абстрактный идеал и тем выше он помещается, и исходя из него начинается формирование и расстановка имеющихся психических сил на предварительные позиции для оформления готовностей и черт характера. А затем личность несет в себе требуемые ее фиктивной целью черты характера; так характерная маска античного актера должна была соответствовать финалу трагедии.

Если мальчик сомневается в собственной мужественности – потому что любой конституционально неполноценный ребенок чувствует свое сродство с девочкой, – то он выбирает себе такую цель, которая обещает ему власть над всеми женщинами (а обычно и над всеми мужчинами). Этим уже очень рано определяется его отношение к женщинам. Он всегда будет склонен реализовывать свое превосходство над женщиной, недооценивать и принижать женский пол, он постарается, образно говоря, наложить руку на мать, что часто проявляется у невротически предрасположенного ребенка в каком-то физическом или психическом жесте; он будет в игровой форме имитировать мать, чтобы по контрасту с этим вчувствоваться в мужскую роль. Это уже невротическая черта, когда эти детские установки застывают, когда становится явным педантичное, принципиальное поведение и когда раздраженное властолюбие ребенка ищет похожего отклика, такой же защищенности для своего личностного чувства, какие он находил у матери. Именно к этой невротической ригидности неуверенного человека относится известное высказывание Ницше: «Каждый носит в себе образ женщины, воспринятый от матери; этим определяется, будет ли человек почитать женщин вообще, или презирать их, или в общем относиться к ним равнодушно». И нужно признать, что к этому типу принадлежит большинство людей. Среди них много таких, кто даже был отвергнут своей матерью и с тех пор опасается такого же унижения со стороны любой женщины и требует чрезмерной преданности. То, что Фрейд называет «комплексом инцеста», есть искусственный продукт. Появление реальных инцестуозных влечений связано с невротическим социальным страхом, они представляют собой последнюю попытку «подорвать» человеческое общество, которое ради себя самого объявило инцест вне закона, так же как и мастурбацию.

В жизни и развитии человека нет ничего, что вводилось бы в действие с такой же скрытностью, как сооружение личностного идеала. И самая главная причина этой скрытности заключается в воинственном, чтобы не сказать злонамеренном, характере данной фикции. Она возникла при беспрестанном соизмерении и взвешивании преимуществ других людей и поэтому, в соответствии с принципом противоположности, лежащим в ее основе, вынуждена иметь своей целью дискредитацию других. Психологический анализ нервнобольных всегда вскрывает присутствие тенденции к обесцениванию, направленной суммарно против всех. Воинственные наклонности[98] регулярно проявляются в корыстолюбии, зависти, страстном желании превосходства.

Но фикцию торжества над другими можно использовать и принимать в расчет, только если она не мешает с самого начала завязывать отношения. Поэтому она уже очень рано должна стать неузнаваемой, маскироваться, поскольку в противном случае упразднит сама себя. Эта маскировка происходит путем создания контрфикции, которая управляет в первую очередь видимым поведением, но под ее воздействием можно приблизиться к реальности и признать действенную силу последней. Эта контрфикция, будучи постоянной корректирующей инстанцией, преобразует форму руководящей фикции, заставляя считаться с собой, придавая реальный вес будущим социальным и этическим требованиям и тем самым обеспечивая здравомыслие, то есть общепринятые мышление и поведение. Контрфикция – это своего рода страховка для направляющей линии к власти, и гармония между обеими фикциями, их взаимная совместимость – признак психического здоровья. В контрфикции «работают» опыт и обучение, социальные и культурные формулы, традиции общества. В периоды подъема, безопасности, нормы, мира контрфикция является формообразующей силой, которая блокирует воинственные и аффективные готовности и выравнивает черты характера с учетом окружающей обстановки. Когда же растет неуверенность, когда возникает чувство неполноценности, то эта контрфикция становится все более абстрактной и обесценивается реальностью, мобилизуются определенные готовности, все больше проступает невротический, принципиальный характер и вместе с ним чрезмерно повышенное личностное чувство. Это, несомненно, триумф человеческого остроумия: помочь прорыву руководящей идеи власти, приспособив ее к контрфикции социального чувства, блистать скромностью, победить смирением и подчинением, смирить других собственной добродетелью, атаковать других собственной пассивностью, причинить другим боль собственным страданием, добиваться мужской цели женскими средствами, сделаться маленьким, чтобы казаться большим, обеспечить собственную выгоду, ссылаясь на социальное чувство. Но именно таковы искусные трюки невротиков.

Не могу не сказать несколько слов о значении самого первого восприятия и ощущения неполноценности и незащищенности как абстракции. Столь же абстрактным является установление некоего фиктивного ориентира и сотканного затем между этими двумя точками жизненного плана. Мы нередко отмечали применительно к нервозной психике, что уже одна только сильно ощущаемая незащищенность принуждает выносить целевую точку все дальше за пределы реальности, ставить ее выше, требовать все более сильных доказательств полноценности и сверхзначимости. К этому добавляется еще и то, что неполноценные органы чувств посылают качественно и количественно измененные сигналы, исполнительные органы тоже функционируют иначе, в основном в смысле ограничения, и в результате самооценка, идеальный образ, картина мира и жизненный план неизбежно формируются в направлении более сильной, по сравнению с нормой, абстракции, более сильного отказа от идентичности с реальностью. При этом, однако, компенсация и сверхкомпенсация могут иногда приблизить картину мира к реальности, как это бывает с великими достижениями художественной натуры[99]. Но завышенный личностный идеал, в сильной фиксации приближенный к богоподобию, так часто придающий сущности и поведению невротиков и психотиков легкий или выраженный гипоманиакальный оттенок – если еще не обозначились идеи собственной малости, идеи преследования, – вызывает некую внутреннюю уверенность, без каковой было бы невозможно установить целевую точку и как следствие чувство своего предназначения. В фазе возрастания незащищенности это чувство заметно усиливается, и тогда отчетливо проступает его значение: как предвосхищение руководящей фикции, своего рода предоплата.

Густав Фрейтаг[100] в «Воспоминаниях моей жизни» так описывает этот важный компонент работы этих двух тенденций, компенсаторной и предохранительной:

«Но мне стало трудно попадать по мишени. На занятии я сказал Оэлсу, что очень близорук. Когда я на каникулах пожаловался на это отцу, он посоветовал мне все-таки обходиться без очков и рассказал о беспомощности одного теолога, который как-то утром, лежа в кровати, умолял моего отца поискать его очки, потому что без них не мог найти свои штаны. Я послушался совета и пользовался очками только в театре и в музеях, рассматривая картины. Я старался преодолеть те затруднения, которые этот недостаток причинял мне в обществе, и простодушно проходил мимо того, что могло бы взволновать более зоркого наблюдателя. Часто я был лишен радости созерцать великолепие цветов и нарядов, примечательные лица и женскую красоту, лучистый взгляд, милое приветствие издалека, в то время как другие наслаждались всем этим. Но поскольку душа ловко приспосабливается при недостатках органов чувств, я очень рано научился хорошо понимать такие проявления жизни, которые попадали в поле моего зрения, и догадываться о многом[101], что видел неотчетливо; ограниченность зрения позволяла мне обрабатывать воспринимаемое спокойнее и, может быть, глубже. В любом случае потеря была больше, чем выигрыш. Но отец мой оказался в чем-то прав: мои глаза всю жизнь неизменно сохраняли остроту взгляда вблизи».

Подстрекаемые предохранительной тенденцией, подобного рода визуальные фантазии в конечном итоге значительно абстрагируются от действительности, и тогда, с той же целью, что и в приведенном выше примере, формируется визуально-галлюцинаторная способность, которая, если речь идет о создании какого-то предохраняющего напоминания или самопоощрения, может проявляться и вне состояния сна. Тогда абстракция, как и антиципация, прогрессирует, и у телепатов, спиритов или натур типа Кассандры это может привести к известным, поразительным патологическим проявлениям. Как и всегда, мощный стимул к такому выходу за установленные для людей пределы задается мучительным чувством неполноценности, которое приписывает другим людям более острое зрение, вплоть до такой степени, как будто они могут видеть нечто сокрытое, исследовать самое нутро. Предохранительная тенденция ребенка с его скрытностью может очень рано использовать именно этот момент и действовать исходя из предпосылки, будто другие проникают ему «в сердце», способны разгадать его сокровенные мысли; эта предпосылка зачастую выступает в неврозе и психозе как трюк и сто́ит столько же, как и чрезмерное чувство вины и невротическая добросовестность, предназначенные для того, чтобы предупредить возможное умаление личностного чувства, позор, наказание, насмешки, унижение, женскую роль, и все это заходит так далеко, что всякая активность может быть утрачена.

Более сильная способность невротика к абстракции, вчувствованию и предвосхищению лежит в основе не только его галлюцинаций, симптомообразования и сновидений, но и кажущегося перенапряжения органических функций, которое он путем тенденциозной переоценки превращает в воинственную готовность. Кроме того, невроз усугубляют абстрактное предвидение и «думание наперед», из которых развивается регулярно встречающаяся у пациентов невротическая осторожность, благодаря чему невротик постоянно держит под контролем все возможности переживаний, группируя их по принципиальной, резко антагонистической схеме «триумф – поражение». Или же он завораживает окружающих демонстрацией своей повышенной чувствительности, граничащей с галлюцинациями, – к запахам, шуму, прикосновениям, температуре, вкусовой и болевой чувствительности, брезгливости и постоянно согласовывает все свои начинания с фиктивной мужской направляющей линией, давая понять, что он хочет, чтобы его мерили другой меркой. Сумасбродства и суеверия, аранжированная убежденность в фатальности рока, прочно укоренившаяся вера в собственную неудачливость служат все той же предохранительной тенденции, которая конструирует доказательства того, что личность никогда ни за что не отвечает и что во всем необходима осторожность. В этом же направлении действует галлюцинаторное пробуждение страха, которое невротик сплошь и рядом использует в качестве оружия и защиты.

Доказательства того, что черты характера, равно как и аффективные готовности обслуживают руководящую фикцию, представлены в данной книге в самом широком объеме. Ведущая круто вверх направляющая линия невротика форсирует использование как раз таких особенных средств и жизненных форм, которые и описываются весьма расплывчатым понятием «невротический симптом». Мы найдем среди них предохранительные устройства на отдаленных местах, приводящие в движение невротическую систему отношений, блокировочные устройства и «бои прикрытия», обеспечивающие победу главного импульса – воли к власти, а также вновь – часто малопонятные – обходные пути, сравнимые с тайными тропами, не позволяющие потерять направляющую линию, если прямолинейный путь к мужскому триумфу представляется невозможным. Часто наблюдается чередование невротических проявлений, похожих на отбор проб, предваряющих более тяжелый симптом, который будет гарантировать созвучие с руководящей идеей. Эти проявления и их психогенез я тоже предполагаю представить в настоящей работе достаточно широко со всеми их взаимосвязями. Все эти феномены основаны на давно проработанных и подготовленных способностях, сверхценность которых подкрепляется невротической апперцепцией и обосновывается их пригодностью для борьбы за идеальное личностное чувство. Сами эти приготовления имеют место в начале невроза, сопровождают построение личностной идеи и подгоняются под нее. Яснее всего они видны в сохраненных воспоминаниях детства, в часто возвращающихся сновидениях, в мимике и внешнем облике, в играх детей и их фантазиях о будущей профессии и о будущем вообще.

Суть высоко вознесенной руководящей идеи заключается в том, что она отчуждает своих носителей, невротиков, от действительности. Нередко это состояние проявляется в «чувстве чуждости», которое, однако, опять же переоценивается и тенденциозно применяется, чтобы в небезопасной ситуации можно было осторожно отступить. Казалось бы, в противоречие этому «Назад!», иногда в какой-то ситуации возникает неоправданное чувство, что она уже случалась раньше, чувство «дежавю», часто для того, чтобы предостеречь или поощрить к чему-то в якобы аналогичных обстоятельствах[102]. У невротических школьников я порой наблюдал, как они, под влиянием чувства своего предназначения, вызывались отвечать на совершенно неизвестный им вопрос и терпели полную неудачу.

Подобные переживания заставляют невротика воспринимать это временами возникающее чувство «знания ситуации» как крайне подозрительное, как будто оно имеет долгое «кислое» послевкусие. Сохранение себя посредством преувеличенной личностной идеи и застревание на ней обусловливают ощущение или даже реальный факт некоторой отчужденности от мира, которая, правда, обычно тенденциозно преувеличивается. Боязнь всего нового, малоподвижность, неловкость, застенчивость и замкнутость сопровождают невротика, отторгающего действительность и общество, и всегда демонстрируют его стремление истолковать реальность на свой лад, переделать, переконструировать ее, воспринимать ее как враждебную и ничтожную, одновременно обнаруживая недостаток у него социального чувства. Этот недостаток тоже требует компенсации и в более или менее легких случаях находит ее в контрфикции, которая в абстрактной, чаще всего в навязчивой форме старается переоценить значение реальности, чтобы из преувеличенной боязни ошибок и поражения создать готовности на все случаи жизни. Колебание между идеалом и действительностью утрированно выражается в невротической психике, причем скептицизм, как парадигма некоего тормозного устройства, подготавливает невротика к поиску «единственной истины», его конечной цели. Либо он педантично держится за внешние формы, как за фетиш, и переоценивает их, как будто они являются гарантией его безопасности. Думаю, следующий отрывок из писем Ф. Хеббеля[103] указывает на эту черту[104]:

«Никогда не следует недооценивать внешние формы, над которыми столь легкомысленно подсмеиваются в юности, ведь в этом беспорядочном, неугомонном, неспокойном мире они – единственное, что помогает нам отличать одно от другого».

Как в малом, так и в большом всегда проявляется страстное желание обрести безопасность, и человек всегда ищет ее по аналогии, используя абстрактные, принципиальные способы.

При непредвзятом анализе многочисленность данных о сексуальных направляющих линиях и в еще большей степени – их актуальность в неврозе объясняются следующими причинами:

1) они подходят для выражения мужского протеста;

2) пациенты вольны воспринимать их как реальные;

3) благодаря им невротик может, следуя естественному ходу вещей, уклоняться от любви, «не подчиняться» ей и этим скрытно подрывать устои общества. Для этих целей он использует сексуальную подоплеку.

Сексуальная фиктивная направляющая линия пригодна для сохранения личностного чувства, так как значение ее абстрактно, она обладает галлюцинаторной возбудимостью, легко конкретизируется и допускает антиципации.

Таким образом, галлюцинаторная способность нервнобольных – это особый случай предохранительного механизма. Так же как мышление и язык, она пользуется примитивными воспоминаниями, редуцированными до динамического минимума, к которым подводит предохранительная тенденция с ее абстрагирующей силой. Ее функция и задача – просчитать по аналогии путь к вершине, исходя из простого, как у ребенка, опыта, подчеркивая испытанное пренебрежение или привлекая утешительное воспоминание о пережитом страдании. Галлюцинаторная сила представляет собой сформированную готовность напряженной предохранительной тенденции и заимствует материал из надежного запаса невротически направленной памяти, как это делает функция мышления и «думания наперед». То, что называют регрессией в неврозе, сновидениях и галлюцинациях, есть повседневный процесс мышления, обращающегося к опыту, и касается она только материала, но никак не объясняет динамику сновидения или галлюцинации. Психическая динамика галлюцинации[105] состоит скорее в том, что в ситуации неопределенности с властью пациент ищет линию направления и с помощью абстракции, по аналогии, оценивая опыт, посредством антиципации и фиктивного представления, приближенного к чувственному восприятию, гипостазирует ее. Последняя способность, как самое действенное средство выражения, может восприниматься через контрфикцию, склоняющуюся к реальности, а также в сознательном противопоставлении действительности через сновидение и фантазию, или же предохранительная тенденция разрушает контрфикцию и заставляет воспринимать галлюцинации как реальные – например, так бывает при шизофрении.

Йодль[106] определяет культуру как «повышенное при определенных обстоятельствах и особенной интенсивности стремление человека обезопасить свою личность и жизнь как от враждебных сил природы, так и от враждебности других людей, в возрастающей степени удовлетворять свои потребности, как реальные, так и идеальные, и беспрепятственно раскрывать свою сущность». Невротик гораздо жестче придерживается этой направляющей линии, но в случае необходимости может еще более схематично и принципиально следовать или направляющей линии, ведущей в трансцендентальность, или контрфикции, склоняющейся к культуре, – последнее есть невротический обходной путь: невротик, как мученик, вроде бы полностью подчиняется «враждебности других людей», но тем самым одерживает над ними триумф, примерно так, как это понимал Толстой[107]. Мазохист тоже чувствует себя диктатором, когда навязывает другому свои желания.

Развитие этого стремления – беспрепятственно раскрыть свою сущность, достичь ее кульминации (что нервнобольной мог бы назвать своей культурой) – вновь возвращает нас к уже обсуждавшимся выше интересным и психологически значимым приготовлениям – к пробным попыткам запустить компенсацию изначального чувства неполноценности. Все несовершенные органы ребенка стремятся к тому, чтобы, используя все свои врожденные способности и возможности развития, выработать целесообразные, так сказать «умные», готовности. Попытки конституционально неполноценных органов, неудачные во многих отношениях вследствие возрастающего напряжения при ответе на вызовы внешнего мира, создают постоянно усиливающееся впечатление неуверенности, а низкая самооценка ребенка порождает длительное чувство неполноценности. И получается так, что уже в раннем детстве за лейтмотив принимается овладение ситуацией по некоему образцовому примеру (а обычно уже за рамками этого примера), и устанавливается, а затем автоматизируется длительный волевой импульс, направленный на то, чтобы передать длительное руководство главной идее – воле к власти. Такова целевая установка невротической психики, соответствующая, сознательно или бессознательно, следующей формуле: я должен поступать так, чтобы в конечном итоге стать хозяином ситуации. Долгое пребывание ребенка в фазе чувства неполноценности приводит к укреплению и усилению интенсивности этой руководящей формулы, так что в какой-то период развития благодаря особой интенсивности всех усилий, подготовительных действий, готовностей, черт характера изначальное чувство неполноценности становится «запертым».

Более или менее нормальные органы тоже совершают пробные попытки, так как они формируют готовности ходить, видеть, есть, слышать. Экснер[108] подчеркивает, что такие пробные попытки в речевом развитии предшествуют определенным звукосочетаниям. Гораздо более болезненно формируются навыки неполноценных органов при становлении трудовой деятельности, их готовности и способы работы в самом благоприятном случае сверхкомпенсации способствуют творческим достижениям и умениям, но часто, например в неврозе, результаты едва просматриваются из-за излишней осторожности. Следуя путем, который определяется предохранительной тенденцией, ребенок пытается узнать о своих ошибках, исправить их или, используя какой-нибудь трюк, извлечь из них пользу. Настоящей причины своей неполноценности он не знает, а часто из гордости и не хочет знать, поэтому он легко склоняется к тому, чтобы списать ее на внешние причины, обвинить «коварство объекта», большей частью родных, и тем самым он занимает агрессивную, враждебную позицию по отношению к реальному внешнему миру так же, как делают избалованные и нелюбимые дети. В большинстве случаев у него остается предчувствие, ожидание злой судьбы как абстрактный остаток его чувства неполноценности, это предчувствие он охотно преувеличивает, часто перерабатывает в чувство вины, если ситуация дает хорошее основание для предвидения, проявления осторожности, остановки в деятельности. В конечном итоге невротическое стремление ведет к тому, чтобы расширить границы личности и охранять их, беспрестанно испытывая собственные силы и соизмеряя их с трудностями внешнего мира. К этим напряженным попыткам можно свести некоторые наклонности невротика: играть с огнем, создавать и выискивать опасные ситуации, получать удовольствие от чего-то жестокого, дьявольского. Так же как и садистические влечения, преступные наклонности лежат на главной линии, направленной к превосходству, но часто они терпят крушение в столкновении с социальным чувством, и тогда человек тенденциозно преувеличивает их лишь в воспоминании, чтобы ужаснуться их возможной реализации.

С пристрастием пользуется невротичность недостаточностью функций органов, детскими дефектами, общим ощущением болезни: с одной стороны, чтобы сохранить личностное чувство пациента – в основном под видом дерзкого бунта против родительского авторитета, а позднее против требований самой жизни – с другой, чтобы отсрочить решения и столкновения, опасные для фикции, под видом искусной обструкции, то есть сдать некоторые второстепенные боевые позиции ради удержания более важных. Да, невротик часто будет искать маленькие поражения и даже вызывать их искусственно или создавать опасные перспективы, чтобы найти в них оправдание своего невротического поведения и своей осторожности. У пациентов с невротически фиксированными детскими дефектами всегда можно заметить особенное упрямство и агрессию по отношению к отцу или матери.

Навязчивые поиски внешних трудностей, попытки одолеть их, справиться с ними, положить им конец, недооценка и обесценивание жизни и ее радостей или бегство от них характеризуют, таким образом, одну сторону невроза. При этом довольно часто обнаруживается, что пациент в самом пламенном воодушевлении, хотя и платонически, мечтает о жизни, работе, любви и браке, тогда как скрытно, используя свой невроз, загромождает к ним доступ, чтобы обеспечить себе чувство господства на более ограниченной территории – в семье, у отца или у матери[109].

Этот обращенный вовне пугливо-осторожный взгляд невротика, озабоченного охраной своей руководящей фикции, как правило, сопровождается также более интенсивным самонаблюдением. Иногда в ситуации психологической незащищенности можно обнаружить у пациента персонифицированную, обожествленную руководящую идею в качестве «второго Я», внутреннего голоса, аналогичного «сократовскому демону», – предостерегающего, подбадривающего, карающего, обвиняющего. И все, что нам рассказывает неврастеник или ипохондрик – как он копается в себе, как скрупулезно контролирует и отслеживает все свои жизненные акты, – относится ко всем нервнобольным людям вообще.

Самонаблюдение может привести к отграничению арены борьбы благодаря использованию страха заболеть, причем невротик в любой момент способен предпринять охраняющее отступление и, вместо того чтобы зацикливаться на своих проблемах, «органических» ощущениях, может решить свою задачу даже «вопреки ее бремени». Самонаблюдение предполагается эффективным, когда примитивные предохранители – страх, стыд, застенчивость, а также более сложные – брезгливость, совесть, нервные припадки – сопровождают предчувствие какого-то поражения, чтобы не позволить личностному чувству упасть ниже определенного уровня из-за этого ожидаемого поражения. Самонаблюдение и самооценка, всегда подстегиваемые и усиливаемые руководящей фикцией, будто бы создавая операционный базис и включая агрессию, сразу же активируют невротические, принципиальные черты характера – зависть, скупость, властолюбие и др. В непрекращающейся борьбе нервнобольного за его собственную значимость и против значимости других людей усиленное самонаблюдение играет свою роль, оно подстегивает «думание наперед» и фантазию, и оно всегда активизируется, когда пациент уклоняется от принятия решения или длительное время пребывает в сомнениях. Самонаблюдение всегда происходит из чувства несостоятельности и им же навязывается, и это так же легко понять, как и то, что оно в конечном счете достигает своей цели, к которой, собственно, и стремилось: чтобы пациент был осторожен.

Таким образом, самонаблюдение, по сути, есть промедление, эгоизм, мания величия, запоздалая мудрость, сомнение, иллюзия собственной малости, и оно смыкается со всеми другими феноменами, вызванными чувством неполноценности; особенно хорошо служит оно для усиления и контроля «черт мужского протеста»: смелости, гордости, честолюбия и других, а также для углубления всех предохранительных тенденций, таких как бережливость, точность, прилежание, чистоплотность. Самонаблюдение влияет на внимание и служит также для управления им, поэтому занимает видное место в сети предохранительных тенденций. Однако результаты самонаблюдения тенденциозно фальсифицируются. Было бы ошибкой рассматривать его как либидинозное или доставляющее чувственное удовольствие. Скорее, функция самонаблюдения состоит в том, чтобы тенденциозно сгруппировать все впечатления внешнего мира и привести их к общему знаменателю так, чтобы первичная неуверенность индивидуума, так сказать, математически и статистически, в соответствии с вероятностью, не была разоблачена и чтобы он мог избежать поражения.

В «Невротической предрасположенности»[110] я впервые отметил эту динамику невроза, задача же настоящей работы – представить ее углубленно и расширенно. Итак, путь к неврозу – это пробудившееся глубокое самонаблюдение, какие бы великолепные плоды оно ни приносило в философии, психологии и самопознании. Оно есть личная философия невротика, из-за какого-то промаха отдаляющая его от реального мира, и его самообман – исправимый путем анализа – имеет ценную аналогию в заповеди великого Сократа «Познай самого себя». Кажущийся неисправимым самообман в размышлениях и фантастических самонаблюдениях психотика гораздо легче распознать как аранжированный бред, созданный с целью сохранения ценности личности, и это помогает нам понять самообман в самонаблюдениях невротика.

Итак, стремление нервнобольного к безопасности, его защитные механизмы как таковые можно рассматривать только вкупе с изначальным, противоположным ценностным фактором – незащищенностью. То и другое есть результаты одного суждения, построенного по принципу противоположностей, которое попало в зависимость от фиктивного личностного идеала, но предлагает тенденциозные, «субъективные» оценки. Чувство безопасности и его противоположный полюс – незащищенность, соответствующие антагонистической паре «чувство неполноценности – личностный идеал», являются фиктивной ценностной парой, психическим образованием, о котором Файхингер замечает, «что в них искусственно разлагается действительность, что только вместе они имеют смысл, а поодиночке, изолированно, приводят к бессмыслице, противоречиям и мнимым проблемам». При анализе психоневрозов часто обнаруживается, что эти антагонистические пары распадаются аналогично реальной противоположности «мужчина – женщина» таким образом, что чувство неполноценности, незащищенность, «быть внизу», женственность располагаются на одной стороне антагонистической таблицы, а безопасность, «быть вверху», личностный идеал, мужественность – на другой. Следовательно, динамику невроза и его влияние на психику можно рассматривать и понимать так, как будто пациент хочет превратиться из женщины в мужчину или скрыть свою немужественность. Эти стремления дают во всей ее полноте картину, которую я назвал мужским протестом.

Сильная мужская акцентуация как в культурном идеале, так и, особенно, в фиктивной направляющей линии нервнобольного – которую мы обнаруживаем в желаниях, поступках, мышлении, чувствах наших пациентов, в их установках по отношению к внешнему миру, в их приготовлениях к жизни и в их готовностях, в каждой черте характера, в каждом физическом и психическом жесте и которая дает энергию подъема и направляет линию жизни вверх, – позволяет догадываться, что в начале психического развития ощущался недостаток такой мужественности и что изначальное чувство неполноценности ребенка с конституциональными дефектами оценивается как женское, исходя из описанной выше противоположности. Что бы ни лежало в основе чувства неполноценности – в любом случае сильная невротическая защита включается и конкретизируется через мужскую фикцию, поэтому предполагаемая причина детской незащищенности, как и сама незащищенность, из-за невротической антагонистической группировки впечатлений воспринимается как «женское» явление. И тогда ощущения собственной малости, слабости, робости и беспомощности, болезни, недостатка чего-либо, боли, мягкости вызывают у невротика такие реакции, как если бы он был вынужден бороться против присущей ему женственности, то есть реагировать сильно, по-мужски. Подобным же образом аффективная готовность к мужскому протесту реагирует на любое унижение, на чувство незащищенности, обделенности, неполноценности, отверженности, и, чтобы не сбиться с пути к вершине, чтобы сделать защиту совершенной, невротик намечает в хаосе своей души постоянно действующие направляющие линии для своих желаний, поступков и мышления в форме определенных черт характера. В большинстве своем они устремлены «по прямой» к мужскому идеалу у пациентов и мужского, и женского пола; но в соответствии с тем, что излагалось выше, часто, особенно после какого-то значимого поражения в жизни пациента, возникают уже известные нам невротические обходные пути – припадки и готовность к припадкам; если их разобрать аналитически и упорядочить в единую картину, то они вновь укажут на стремление к возвышению мужского личностного чувства, хотя внешне, на поверхности, они часто проявляются как «немужские» робость и страх, предстают как бегство или отступление перед жизнью. Настойчивое и частое использование трюков в форме невротических симптомов позволяет нам понять, что в этих последних случаях речь идет не о принятии какого-то решения, а о том, что изначально сконструированная фиктивная мужская руководящая цель, как и прежде, работает и что включение в культуру, спокойствие и удовлетворенность не могут быть достигнуты, потому что цель установлена слишком высоко. Тогда «женские» линии выступают как первый акт, за которым следует второй, «мужской», или же окончательное развитие откладывается из-за невроза.

Из-за некоторой неопределенности ребенка относительно его половой роли мужская акцентуация в руководящей фикции значительно усиливается. На самом деле у всех детей можно заметить чрезвычайный интерес к половым различиям, чаще всего в скрытой форме. Более или менее одинаковая одежда детей в первые годы жизни, женские черты у маленьких мальчиков, мужские черты у девочек, определенного рода угрозы родителей – мальчик может превратиться в девочку, порицающие замечания в адрес мальчика, что он ведет себя «как девчонка», а в адрес девочки, что она «как мальчишка», – могут усугубить эту неопределенность, пока различия половых органов еще остаются неизвестны ребенку. Но даже при самом исчерпывающем объяснении какая-то аномалия гениталий, ошибочное суждение или угроза могут стать причиной сомнений, которые тенденциозно удерживаются и все снова возникают в дальнейшей жизни в антагонистическом образе «мужское – женское»; так что наш первоначальный вывод о том[111], что в основе невротического сомнения часто лежит сомнение в собственной половой роли, можно просто расширить: впоследствии невроз закрепляет это состояние сомнения у пациента как защиту от принятия решений, чтобы выстроить «колеблющуюся позицию».

Чем дольше существует неопределенность относительно собственной половой роли, тем настойчивее становятся попытки и пробные приготовления к тому, чтобы очутиться в мужской роли. Так возникает прообраз мужского протеста, нацеленного на то, чтобы при любых обстоятельствах заставить его носителя демонстрировать «самые мужские» качества или, как это бывает у девочек, а также у мальчиков, рано заболевших неврозом (обычно уже на третьем году жизни), предотвратить принижение в любой форме с помощью невротических трюков, но одновременно и сформировать прямолинейные мужские черты характера и сильные аффективные готовности.

Стадия, предшествующая узнаванию собственной половой роли, психический гермафродитизм ребенка, вероятно, имеет место всегда. Его значение было подчеркнуто Дессуаром[112] и мною. В том, что эта стадия, с ее сильным стремлением к мужской линии, имеет огромное значение для развития невроза с его высоко установленной мужской руководящей целью и его защитными механизмами, я убедился при анализе психоневрозов. Тонким наблюдателем и знатоком детской души показывает себя Гёте, подчеркивая в «Театральном призвании Вильгельма Мейстера»[113]: «В определенном возрасте дети начинают обращать внимание на разницу полов и, проникая взором сквозь покровы, скрывающие эту тайну, испытывают необычайное волнение; нечто подобное было и с Вильгельмом, когда он сделал свое открытие: он стал одновременно спокойнее и беспокойнее, чем прежде; ему казалось, что он что-то узнал, но именно это заставило его почувствовать, что на самом деле он ничего не знает»[114].

В действительности первое проявление этой неопытности и ее унизительного удара по психике – стремительный взлет любопытства и любознательности, и, чтобы все-таки найти направление в своей жизни, ребенок оказывается под властью направляющей линии, которая заставляет его вести себя так, как будто ему необходимо знать всё. Если ребенок на опыте сталкивается с приоритетом мужского принципа в нашем обществе, то образец для подражания омужествляется, особенно если мужчина, отец представляется ему знающим всё[115].

Особые черты характера, более отчетливо проявляющиеся в неврозе, имеют место у маленьких девочек, которые таким способом стараются держаться мужской направляющей линии. У них настолько преобладает чувство обделенности, так же как и у мальчиков, считающих себя женственными, что все их помыслы и интересы сводятся лишь к тому, чтобы собрать доказательства того, что их обделили, и включить агрессию против окружающих. Картины кастрации, оженствления, превращения в мужчину, мужских форм поведения всплывают при анализе как указатели в невротической психике[116] – указатели на страстное желание отождествляться с мужчиной, что при дальнейшем формировании направляющих линий все снова и снова вызывает к жизни мужскую фикцию. Типичные психические жесты у таких невротиков, как правило, выглядят так, как будто они понесли какую-то утрату или вынуждены вести себя с большой осторожностью, чтобы избежать какой-то утраты. Е. Х. Мейер в «Индогерманских мифах» пишет: «Согласно Атхарваведе, гандхарвы (фаллические демоны) пожирают яички у мальчиков, тем самым превращая их в девочек». Кажется, именно такой или подобный образ присутствует в детских представлениях у многих невротиков касательно возникновения обоих полов; или же это мысли о каком-то перенесенном ущемлении, которое представляется в сексуальном образе оженствления. Как правило, психическими последствиями являются обостренная агрессия к родителям, которым приписывается вина в этом ущемлении, и интенсивные поиски паритета.

Флисс[117], Халбан[118], Вейнингер[119], Штайнах[120], а еще раньше Шопенгауэр и Крафт-Эбинг[121] объясняют психический гермафродитизм присутствием гипотетических мужской и женской субстанций в индивидууме. Мы же предполагаем лишь антагонизм в оценках мужского и женского, существующий на самом деле, принимаем в расчет всеобщую распространенность антагонистической, образной схемы апперцепции «мужское – женское» и выводим из невротически усиленного, завышенного личностного идеала легко обнаруживаемую мужскую акцентуацию. Последняя обусловливает также подчеркивание чувства собственной неполноценности посредством оформления некоего образа, принадлежащего женской роли, для того, чтобы противопоставить ему влечения, готовности и черты характера мужского протеста. В ряде последних работ фрейдистской школы приведены опубликованные мною данные. Они однозначно приводят к выводу о несостоятельности теории либидо, к устранению сексуальной этиологии и пониманию невротического сексуального поведения как вводящей в заблуждение фикции, которая соответствует нашей обычной некомпетентности.

Итак, если мы понимаем, что мужской протест – это искусный трюк психики, с помощью которого она хочет полностью обезопасить себя, укрыться за руководящей личностной идеей, то остается только понять трансформацию этой направляющей линии, происходящую всякий раз, когда в ней обнаруживаются противоречия и цель невротического стремления – желание «быть наверху» – представляется недосягаемой. Так бывает, когда со стороны действительности возникает угроза сильного умаления личностного чувства, какого-то испытания или поражения. Даже в этом случае невротик будет более принципиально, чем здоровый человек, держаться за свою «идею». Но чем глубже он погружается в защищающий невроз, тем раньше он начнет, опираясь на воспоминания и напоминания, предвосхищая какой-то ущерб, конструировать новые невротические обходные пути, устанавливать новые невротические «предохранители», которые не содержат ни призыва разрешить насущную проблему, ни ее отрицания, точнее, они содержат и то и другое одновременно, из чего, однако, все-таки верх берет отрицание. Гермафродитический характер проявляется и в том, что он отступает, подчиняется, становится в своем роде «женским», тогда как одновременно демонстрирует стремление наступать, жажду власти, мужественность, но в результате никакого продвижения нет, потому что на каждый шаг вперед делается шаг назад, и порой такое поведение выражается даже в движениях и жестах, например, иногда это наблюдается при неврозе навязчивых состояний. Равным образом может преобразовывать прямолинейные мужские черты страх оконфузиться, опозориться, быть наказанным, словом, страх оказаться «внизу». Конструирование невротического чувства вины, «унаследованных» болезней и преступных наклонностей, грубости, жестокости и эгоизма отчетливо проявляет это, так же как невротически выраженные застенчивость, трусость, беспомощность, глупость и лень. Плохое поведение невоспитанного ребенка, переходный возраст, некоторые формы психоза, часто стадия, предшествующая «развитому неврозу», показывают нам, как прямолинейно формируется мужской протест. Выступления таких пациентов происходят буквально на волне мужского протеста, ставшего самоцелью, целиком и полностью занявшего место усиленной руководящей фикции.

Наше теоретическое описание невротической психики было бы неполным, если бы мы не коснулись также сути и значения сновидений. Я не могу изложить здесь стройную, а тем более полную теорию сновидений. Но все-таки по ряду причин вынужден поделиться всеми наблюдениями и данными, которые позволили мне исследовать сновидения в практической части этой книги. В течение многих лет исследуя психическую деятельность во сне у здоровых и больных людей, я пришел к следующим выводам:

1. Сновидение есть эскизное отражение психических установок, и оно подсказывает исследователю, какую характерную позицию интуитивно занимает сновидец по отношению к предстоящей проблеме. Поэтому сновидение прикрыто формой фиктивной направляющей линии, оно всегда дает лишь попытки предугадывания, пробные приготовления к агрессии, но благодаря этому его можно очень эффективно использовать для понимания этих индивидуальных приготовлений, готовностей и руководящей фикции.

2. Таким же образом, более или менее абстрактно, проявляются установки сновидца по отношению к окружающим, а также черты его характера[122] и невротические отклонения. Абстрактное мышление во сне навязывается предохранительной тенденцией, которая старается разрешить проблему не логически, а путем упрощения и возврата к более простому, нашедшемуся в детстве образу в смысле индивидуального жизненного стиля. Это совсем как мышление вообще, только более углубленное, совершаемое посредством тенденциозной, избирательной памяти, в образной, аналогической форме путем галлюцинаторного пробуждения пугающих или вдохновляющих воспоминаний. Спящий человек частично отключен от действительности, это поддерживает более абстрактное мышление в сновидении, так как во время сна по большей части отсутствует коррекция со стороны органов чувств. По вине этого обстоятельства, а также из-за отсутствия сознательной целевой установки, содержание сновидения остается непонятным сновидцу; оно приобретает хоть какой-то смысл, только если понимать его как символ жизни, аналогию, некое «как если бы», и для его толкования необходимо использовать только реальную сюжетную линию.

3. Эти факты, которые еще предстоит доказать, а также и словесное выражение «Мне снилось, как будто…» демонстрируют нам сущность сновидения как некой фикции, в которой видны предварительные пробные попытки овладеть ситуацией в будущем. Поэтому в сновидениях нервозных людей можно более отчетливо, чем у здоровых, наблюдать – или разгадать, сопоставив сновидение с душевной жизнью сновидца, – невротический способ апперцепции, работающий по антагонистическому принципу, а также акцентированное чувство неполноценности и главную личностную идею. Нередко ночные раздумья в сновидениях выступают в противовес дневному усердию; пациент, подобно Пенелопе, распарывает ночью то, что выткал днем.

4. Направленность невротически усиленной руководящей идеи выражается в сновидениях регулярно, в основном в образе стремления «наверх», или мужского протеста. И всегда обозначен женский, «нижний» операционный базис.

5. Повторяющиеся сновидения похожего содержания, а также припоминаемые детские сны наиболее отчетливо показывают фиктивную направляющую линию. Они выстраиваются по готовой подходящей схеме, которая создается и поддерживается невротической конечной целью. Несколько снов за одну ночь указывают на многократные попытки решения проблемы и характерны для более сильного чувства незащищенности. Так называемая «цензура сновидения» (Фрейд), имеющая своей целью скрыть или завуалировать положение вещей путем искажения, представляет собой действие предохранительной тенденции, которая предполагает изменение формы фикции в неврозе, как во сне, и пытается избежать обходным путем противоречия с мужской направляющей линией. Другие «искажения» связаны с абстрактным мышлением в сновидении, с применением обманчивых сравнений и с тем, что сновидение всего лишь отражение реальности.

6. Символика и такой искусный прием, как аналогия, в сновидении – это формально-содержательная радиация динамически усиленных аффектов, их, так сказать, художественные словесные образы. Это психическая надстройка на «сцепке» между психической ситуацией и тенденциозно, чаще всего ложно-софистически, притянутым напоминанием, которое должно привнести требуемый «идеей» резонанс. Преимущество моего рационального толкования сновидений состоит в том, что мы получаем возможность показать сновидцу его тенденцию и фокусы фальсификации, обычно отчетливые в сновидении, с помощью которых он пытается держаться своей линии.

Таким образом, исполнение в сновидениях детских желаний, позднее желания смерти и регрессии, как утверждал Фрейд, превращается в попытку «думания наперед» с целью обезопасить себя, причем на помощь в качестве напоминания привлекаются тенденциозно сгруппированные воспоминания – но ни в коем случае не либидинозные или сексуальные желания. Этот психический трюк применяется и в логическом мышлении. Сущность невроза, как и сновидения невротиков и их иллюзии, показывает нам единственное его отличие от нормы – усугубленную усиленной фикцией тенденцию подбирать эффективные воспоминания, коротко говоря, предлагают невротическую перспективу. Невротик не страдает от воспоминаний: он создает их. Соответственно, для понимания сновидения и невроза требуется рассмотрение их в динамике.

Как только найдена эта, безусловно, необходимая для ориентировки и безопасности реперная точка – цель, которая устанавливается тем выше, чем сильнее и дольше ребенка обременяло чувство неполноценности, – ее, по уже описанным причинам и из-за настойчивого стремления ребенка все сравнивать и спрямлять, необходимо стабилизовать, гипостазировать, объявить святой, божественной. На одной стороне располагаются реальные обстоятельства и действия субъекта, на другой, как компенсация чувства неполноценности, – бог, руководящая идея, воплощенные в какой-то личности, в каком-то событии. Теперь эта идеальная точка действует так, как если бы обладала всеми направляющими силами. Так из органической, объективной жизни, рефлекса – или инстинкта – или половой жизни возникает то, что мы называем душевной жизнью, психикой.

Каждый шаг ребенка направляется в этой системе и ею выверен. Беспрестанное взвешивание, нащупывание, предварительная обработка, постоянная готовность и соизмерение с идеалом – вот то, что продвигает ребенка вперед в его развитии. Он примеряется и к мужчине, и к женщине, причем «противоположность» полов дает дополнительную вспомогательную линию и принуждает ребенка ориентироваться по встречной, в некотором смысле враждебной, отклоняющейся линии – мужской. У невротически предрасположенного ребенка компенсаторная предохранительная тенденция, усиленная чувством незащищенности, прокладывает абстрактно-невротические углубленные линии, направляющие к завышенной цели мужского протеста. А более остро воспринимаемая противоположность полов создает более ранние и более убедительные предварительные установки по отношению к противоположному полу, тем более если оценка идеала исключительно как мужского (а у невротика это так) отражается на его чувстве неполноценности и заставляет воспринимать последнее как «женское».

Основы семейного воспитания таковы, что первые попытки достичь личностного идеала представляют собой заимствование черт наиболее высоко оцениваемой личности в семье, в большинстве случаев – отца. У невротически предрасположенных детей при сопоставлении с отцом усиливается чувство неполноценности, и они немедленно начинают конструировать воинственные готовности, как если бы им было необходимо превзойти отца. В этих предварительных попытках заключена также установка по отношению к другому полу, если интеллект ребенка не ошибается по поводу собственной половой роли, и многие свои готовности, предназначенные для будущего, он для пробы, в состоянии бодрствования либо галлюцинаторно в сновидениях, упражняет anticipando[123] в игровой форме[124] во взаимоотношениях с членами семьи другого пола.

Тот факт, что мальчик в некотором смысле берет за женский образец свою мать, как известно, отмечал Ницше. При этом ребенок устанавливает себе определенные границы и испытывает их. Если ребенок невротически предрасположен, то его желания безмерны. Неудовлетворенный слишком большой дистанцией, отделяющей его от идеала, он может испытывать также сексуальные желания в отношении матери, и это доказывает, как безгранична его воля к власти. Но фиксация сексуального отношения должна иметь иные причины, чем некогда взлелеянные желания из области невыполнимых. Вожделение мальчика распространяется и на других женщин в его окружении. И здесь мы видим ту же картину, что и с перверзиями. «Хочу овладеть матерью» становится признаком неудовлетворенности мальчика, символом его неумеренности в желаниях, его упрямства и страха перед другими женщинами, недостатка социального чувства. В последующей жизни «фиксация» на матери может возникать из похожих констелляций всегда потому, что это представляется ему защитой от эротики, а не потому, что влечение к матери когда-то было либидинозным. Не имеет значения, каким было реальное отношение к матери, – психика нервнобольного всегда будет использовать его тем или иным образом для того, чтобы не включаться в социум. Привязанность изнеженного ребенка к матери, играющая в неврозе важную роль, нуждается в особом лечении[125].

Чувство обделенности лишает невротика радости общения, препятствует его социальным контактам. Оно постоянно настраивает его только на то, чтобы «брать», и таким образом не позволяет ему быть непредубежденным и чувствовать удовлетворение, заставляет его больше думать о себе, чем о других. Поэтому невротику не дано распространять вокруг себя радость. Самое большее, на что он способен, – это раздавать милости.

Довольно часто бывает, что в тех частях тела, которые от природы неполноценны, развивается более тонкая чувствительность, и их возбуждение порой доставляет сладострастные ощущения. Это явление я описал в «Учении о неполноценности органов»[126] и объяснил его компенсаторными механизмами, которые активизировались у наших предков в борьбе за выживание в случае угрозы соответствующему органу или его части. Эти компенсаторные, теперь более «ценные» части неполноценного органа – неполноценного после его повреждения у далеких предков, – являются в некотором смысле защитными устройствами, хотя эти последние часто не оправдываются на деле. А поскольку их техника стала другой и уже не совсем соответствует таковой у более или менее нормальных органов, то и психические проявления, связанные с этим органом, выбиваются из нормы и бросаются в глаза. Речь идет о все той же, хотя и более мелкой, вариации на основе неполноценности, которую я привлекал в биологии для объяснения вариативности, усовершенствования и вырождения органов[127].

Так сформировался, например, в системе пищеварения орган вкуса – как защитный аппарат, но также и устройство для получения удовольствия, которое отныне должно гарантировать «бесперебойность» питания и правильный выбор пищевых продуктов. Эта вариация относительно ряда предков обусловлена «тенденциями к компенсации», которые включаются уже в зародышевом веществе. Зародышевой плазмой[128] правит конъюнктура (в более широком смысле – среда), то есть быстрая единообразная реакция «неполноценность + компенсаторная защита» объясняется изменением жизненных условий в самом широком смысле, что означает: все организмы одного вида варьируют при одних и тех же изменениях образа жизни в одном и том же направлении. В человеческой общности – больше, чем в царстве животных и растений, – воздействия на отдельных индивидов количественно и качественно различаются, так что неполноценности органов у них и компенсаторные механизмы дифференцируются очень широко. И эти вариации еще больше бросались бы в глаза[129], если бы человеческая психика, будучи главным предохранительным органом, не была бы столь сильно вовлечена в этот круг корреляций и компенсаций. У человека самые значительные предохранительные тенденции проявляются уже не как варианты органов, а в первую очередь как психические особенности. Но все же вполне очевидная связь просматривается, и мы можем, исходя из вариантов органов, стигм и признаков их дегенерации, сделать вывод об усилении компенсаторных устройств мозга и распространенности предохранительных тенденций в психике. Суть и тенденция всех этих психических процессов – в бесчисленных попытках создать и подготовить бо́льшую полноценность, так что нельзя не видеть, что душа, дух, рассудок, разум являются для нас абстракциями тех направлений, в которых человек должен действовать, чтобы выбраться из сферы физических чувств, расширить свои границы и тем самым овладеть какой-то частью мира и обезопасить себя от надвигающихся опасностей. Недостаточность самостийно функционирующих органов, волшебным образом восполняемая на безопасных путях познания, понимания, предвидения!

То, что человеку дает знание, у животных отчасти обеспечивается тонко работающими инстинктами. Тонкий нюх собаки для человека становится излишним или второстепенным; вкусовой аппарат позволяет рогатому скоту избегать ядовитых растений, а человека предохраняют от этого его глаза. Но всегда существовала и будет существовать все та же тенденция – облегчить борьбу за сохранение своей жизни при помощи тонко градуированных, варьируемых органов, так же как и тонких ухищрений психики.

Итак, мы имеем полное право рассматривать более чувствительные периферийные аппараты, их особенную физиогномику и мимику как признаки поражения какого-то органа, как предательские следы его унаследованной неполноценности. Это касается также формирования особой вкусовой чувствительности у человека, большей чувствительности к раздражителям слизистой оболочки губ и ротовой полости, а часто к ним присоединяется и большая реактивная способность нёба, глотки, а также желудка и пищеварительного тракта. Физиогномически такой образ «неполноценного рта» представлен в форме более подвижных, более тонких, часто увеличенных губ, в легких деформациях губ, языка (lingua scrotalis[130]), нёба; нередко наблюдаются признаки дегенерации в этих частях тела – увеличенные миндалины или статус лимфатикус в целом. Правда, иногда, несмотря на однозначную неполноценность, компенсаторная тенденция более высокого уровня не включается, и тогда отсутствует даже гиперестезия. Довольно часто имеются аномалии рефлексов, например повышенный или, наоборот, пониженный глоточный рефлекс. При детских дефектах можно наблюдать более интенсивное «задействование рта» – прикосновение ко рту, сосание большого пальца, склонность тянуть в рот все подряд, рвота. Причем общее развитие, как правило, не страдает, если ему не препятствуют одновременные неполноценности и других органов.

Но все, чем с колыбели сопровождается неполноценность пищеварительного тракта – неприятные ощущения, лишения, боли, потакание всем прихотям со стороны родителей, – пробуждает в конституционально предрасположенном ребенке чувство неполноценности, обделенности и незащищенности и толкает его к тому, чтобы использовать различные трюки. Очень рано выстроенный усиленный личностный идеал заключает в себе также фиктивные цели удовлетворения такого изобилия потребностей, с каким действительность никогда не сможет справиться. Внимание таких детей направлено на все проблемы питания и их сублимации (Ницше) по типу навязчивой идеи. Лишение лакомств вызывает у них совершенно иные аффекты и действия, чем можно было бы ожидать. Их интерес всегда на кухне, их игры и инфантильные мысли о выборе профессии проистекают из фантазий на тему добывания пищи, и они мечтают стать поваром или кондитером. Значение денег как фактора власти открывается им очень рано и в чудовищной степени, равно как и смысл скупости и бережливости. Часто наблюдаются стереотипии и педантичность при еде, следование определенным принципам, например, съесть что-то самое вкусное сначала или, наоборот, напоследок; нетерпеливые предпочитают первый вариант, более осторожные и бережливые – второй. Идиосинкразия к пище, отказ от еды, поспешное проглатывание или неспособность проглотить часто закрепляются как жесты упрямства и показывают, как проблемы с питанием можно использовать для агрессии против родителей.

Кроме органических заболеваний неполноценного пищеварительного тракта в более позднем возрасте (среди которых я могу назвать язву желудка, аппендицит, карциному, диабет, болезни печени и желчных путей), в неврозе обнаруживается большее участие, резонанс и более частое использование функциональных нарушений в пищеварительной системе. Очень тесная, «интимная» связь между желудочно-кишечным трактом и психикой отражается во многих невротических и психотических симптомах. Думаю, я проследил один специфический трюк подобного рода, хотя не могу пока оформить это наблюдение в стройную концепцию. Некоторые невротические симптомы, такие как эритрофобия[131], невротические запор и колика, астма, а также, вероятно, головокружение, рвота, головная боль, мигрень, состоят в еще не совсем понятной мне связи с произвольной, но бессознательной согласованностью сокращения ануса (по определению разных авторов, «судорога» или «спазм сигмовидной кишки») и напряжения брюшного пресса, которые происходят при доминировании усиленной фикции. По-видимому, стрессовое покраснение лица и истерический обморок могут возникать в результате одновременного смыкания голосовой щели и напряжения брюшного пресса.

У людей этого типа я обнаруживал на переднем плане, как существенную акцентуацию в личностном идеале, ярко выраженные стремление к наживе, жажду денег и жажду власти.