Среди форм невротического поведения, имеющих целью защитить фикцию превосходства, особенно выделяются потребность проклинать себя, склонности к самоупрекам, самоистязанию и самоубийству. И это не так уж удивительно, ведь нетрудно заметить, что весь невроз организуется вокруг этой черты – склонности к самоистязанию, что невроз – это искусный трюк самоистязания, призванный поднять личностное чувство и надавить на ближнее окружение. И действительно, первые побуждения инстинкта агрессии[318], направленные против собственной личности, возникают у ребенка тогда, когда он хочет причинить боль родителям или лучше напомнить им о себе, используя для этого болезнь, смерть, позор и разнообразные сконструированные недостатки. Эта особенность уже характеризует предрасположенного к неврозу ребенка, который из воспоминаний о проявлениях своей органической неполноценности формирует готовности, помогающие привлечь больше внимания и ласки со стороны родителей и повысить свое личностное чувство. В дальнейшем развитый невроз достраивает эти готовности и, как только возрастает неуверенность, активирует их посредством укрепления фикции. Известно, что в эту игру включаются аггравации, галлюцинаторные возбуждения, предвосхищение и вчувствование, и вот уже начинается припадок или другие болезненные симптомы, и складывается ситуация, которая всем своим весом давит на окружение невротика. На первый взгляд кажется парадоксальным, что невротик успокаивается только тогда, когда приступ уже позади. На этот факт указывал еще Жане. Добавлю лишь, что причина здесь в том, что невротик, легитимизировав свою болезнь, обеспечивает себе превосходство, пусть даже на короткое время.

Эта черта характера – желание всех превзойти – реализуется и в еще одном чувстве, которое регулярно испытывает нервозный человек: как будто он превосходит всех в своем страдании и героизме. Но это убеждение необходимо ему как операционный базис, чтобы противопоставить себя другим, игнорировать их требования, уклоняться от принятия решений или атаковать. Случается даже так, что припадки, боли или какая-то болезнь становятся для него желанными, если этого требует ситуация; иногда желание припадка, мысль о нем или опасение заменяют сам припадок, потому что уже напоминание о нем пугает окружающих. Как рассказала мне одна больная, для психики пациента порой достаточно одной только фантазии о том, что он испытает боль из-за чьих-то действий. Это создает у пациента ощущение, что его угнетают, плохо обращаются с ним, благодаря чему пробуждается предохранительная тенденция и включается мужской протест. В то же время этого достаточно для удовлетворения безграничного невротического тщеславия. Весь мир, все люди, плохая погода, несчастливые случайности, все мужчины и все женщины имеют единственное намерение – угрожать пациенту. Здесь просматривается линия, которую еще более отчетливо можно проследить в картине паранойи.

Мы уже говорили о значении чувства вины, совести и самоупреков – все это конструкции защищающих фикций и при этом бесплодная зацикленность на своих страданиях. Нередко в психологии мастурбации находят примешанные черты покаяния или намерения причинить вред; иногда это подобие мятежа против родителей или жизни вообще, иногда – дешевый предлог или лицемерный акт эротики одиночки.

Причинить вред кому-то другому своим покаянием, например, когда невротик начинает проклинать себя, – это один из самых изысканных невротических трюков. Тот же механизм можно распознать в суицидных идеях, и совсем уже явно он прослеживается при массовых самоубийствах. Подобные черты присущи и меланхолии.

Одного из моих пациентов врач лечил от импотенции охлаждающими зондами, и он думал: «Пусть врач меня поранит».

Когда два года назад он понес большие убытки в своем бизнесе, то хотел покончить с собой, хотя все еще оставался богатым человеком.

Движущей силой при проклинании себя является невротическая скупость. Анализ дает этому исчерпывающее объяснение.

Чтобы избежать денежных расходов на девушек, пациент проклинает себя, и точно так же он поступает, когда надо заплатить врачу. Это непременно сопровождается наполовину бессознательным чувством, что его желаниям (общаться с девушками или обратиться к врачу) необязательно сбываться. Особенно он проклинает свое легкомыслие, когда совершил или должен совершить большие платежи, ибо в этом и заключается смысл его самоупреков и самообвинений. Затем любой мелкий расход становится для него мукой, и таким образом он хочет обезопасить себя от расходов в браке. Когда ему предстоит делать покупки, у него часто бывают приступы страха.

Пациент боялся волшебных чар сексуальности. Он подчеркивает, зло и утрированно, что даже сестру мог бы ввергнуть в несчастье, если бы женился. Или дочь сестры – они обе живут у него. В то же время он, вероятно, не придавал большого значения своему самопроклинанию, может быть даже ожидая чего-то противоположного; дело в том, что среди его многочисленных защитных мероприятий самопроклинание играло лишь небольшую ролью. Гораздо лучше он мог обезопасить себя, аранжируя импотенцию.

Как и при ипохондрии, пациент конструирует самоуничижение и самобичевание для того, чтобы постоянно поддерживать в себе чувство неполноценности, чтобы ощущать себя слабым, маленьким, недостойным. Самоуничижение и самобичевание выступают как сдерживающие факторы и фактически замещают сомнение, которое всегда замещает однозначное «нет». Нервические девушки, испытывающие страх перед мужчиной, нежелающие играть женскую роль, беспрестанно размышляют по поводу волос на теле или родимых пятен и опасаются, что их дети окажутся такими же безобразными. Часто эти пациентки в детстве были некрасивыми или чувствовали пренебрежение со стороны родных, предпочитающих им брата, то есть мальчика. У одной пациентки с неврозом навязчивых состояний предметом ее постоянной озабоченности были расширенные поры на коже, и эта навязчивая мысль служила хорошим предлогом для отказа от женской роли.

Еще одна форма самобичевания – это склонность все время каяться. Ее можно принять просто за предохранительную тенденцию, если понимать, что эти пациенты так же, как и те, кто постоянно сожалеет о прошлом, меньше всего хотят что-либо изменить или улучшить в своей жизни. Их глубинные намерения те же, что и в неврозе навязчивых состояний: разбазаривание времени, получение привилегий и – удовлетворение тщеславия. «Я же благородный и благочестивый человек!» Так, одна пациентка то погружалась в депрессию и предавалась покаянию, то испытывала безграничное счастье и считала, что превосходит всех. Покаянный настрой подтверждал ее преимущество перед другими, которым она наслаждалась. Один из моих пациентов в любой комфортной для себя ситуации всегда испытывал горечь, потому что ему являлось видение его давно умершего друга. Выяснилось, что тот трагически погиб в период их соперничества. Мой пациент остался победителем. Образ умершего друга и присоединившаяся депрессия оказались равноценной заменой удовлетворению от победы. Просто последнее приняло приемлемую для социального чувства форму.

В литературе подобный процесс ошибочно называют «вытеснением», очевидно, потому, что пациент предпочитает выражать себя иначе, чем того желает психолог. Более глубокое понимание не достигается и тогда, когда используют якобы научное выражение «вытесненное либидо». Только искусное вчувствование в отношение пациента к его жизненным задачам позволяет распознать, что хотя он, сознательно или бессознательно, выражает себя иначе, чем другие, но тем не менее его личностное чувство (а можно сказать – «чувство Я») при этом возвышается, пусть даже со значительными издержками. С одной стороны, частичная неосознанность объясняется соперничеством с критической инстанцией – социальным чувством. Очень трудно разыгрывать из себя самого счастливого, самого значительного, всегда и во всем первого, если речь не идет о психозе. А с другой стороны, должен заметить, что, хотя каждый имеет в себе что-то от донкихотства, последнее не распознается даже самыми проницательными аналитиками, а следовательно, оно и у них лежит в бессознательном. Случаи боязни открытых пространств, навязчивого мытья, неврозы страха и т. п. демонстрируют, как страх или навязчивые действия становятся средством выражения, доказательством собственной исключительности. «Как такое сокровище, как я, можно подвергать таким опасностям и трудностям?» Иногда в боязни открытых пространств можно увидеть в качестве компенсации стремление пациента убедить всех домочадцев в том, что ему совершенно необходима их поддержка.

Такой симптом, как готовность все время каяться, явно нацелен на будущее, и не имеет значения, проявляется ли он в индивидуальной форме как личный порыв или в публичных религиозных отправлениях. Как и все другие предохранительные тенденции, готовность каяться ни в коей мере не исключает, что дурные поступки и мысли будут случаться и впредь; скорее покаяние должно действовать как предостережение и служить глубоким внутренним доказательством возвышенности натуры. Не в последнюю очередь жажда каяться является следствием постоянного самокопания и демонстрирования своих внутренних ценностей, причем всегда подразумевается противопоставление себя другим, настолько, что порой в готовности к покаянию и раскаянию явственно звучит воинственная нотка упрямства, тщеславия, злонамеренности. В частности, никогда не лишены этого показного блеска коллективные покаяния, когда участники превосходят самих себя в криках, воплях, самобичевании и раскаянии.

Таким образом, возможность обрести чувство превосходства, участвуя в покаянных мероприятиях, таких как пост и молитвы во искупление грехов, легко привлекает слабые души, тех, кто склонен идентифицировать благочестие и доброту, религиозность и возвышенность духа. И аскетизм тоже будет способствовать возвышению в собственных глазах, если он воспринимается как триумф. При этом все сводится к произвольной оценке, когда за отправную точку часто принимают противопоставление себя лицам, превосходящим в каком-либо отношении; мы наблюдаем такое же положение вещей и у противников богобоязненности, атеистов, воинствующих вольнодумцев, и у иконоборцев – все они в равной мере пытаются «задокументировать» свое превосходство. В этом смысле следует понимать высказывание Лихтенберга, который обратил внимание на то, как редко встречаются люди, живущие по уставу религии, и как часто – те, кто спорит и воюет за свою религию. И нередко случается, что воинствующий вольнодумец вдруг становится ортодоксом, а ценитель чувственных наслаждений – аскетом. Эти крайности не так уж отдалены друг от друга, вопреки распространенным взглядам. Как говорил Паскаль, «если в Боге сомневаются – значит, в Бога верят!».

Наряду с предохранительной тенденцией, в готовности к покаянию играет роль мужской протест, и эту роль нельзя недооценивать. Но нам необходимо еще определить тот строительный материал, увидеть те возможности психики, которые она использует для своего выражения. Нет сомнений, что при этом мы обнаружим подчинение – в мыслях и на деле, то есть мазохистские, а в нашем понимании – «женские», элементы человеческой психики. Для многих людей они непереносимы и постоянно требуют коррекции путем мужского протеста, то есть, по сути, это псевдомазохистские проявления, и это видно из того, что такое подчинение тесно сопряжено с каким-то подъемом, возвышением. Таким образом, и в этом случае силовая линия идет снизу вверх, поскольку кающийся человек чувствует себя «вознесенным» или «очищенным», он говорит со своим богом, он ближе к богу, чем другие, чем сам он в других, обычных ситуациях. И его ожидает «радость в Царствии Небесном», исполнение его надежд.

Одна моя пациентка после смерти ее 72-летней матери, с которой она всю жизнь была в ссоре и которую ей было за что упрекнуть, «наказала себя» бессонницей и сильным чувством раскаяния за свою черствость. Раскаяние носило характер навязчивых мыслей и навязчивых поступков. Анализ выявил, что она хотела доказать свое моральное превосходство над сестрой. Сестра была замужем, а моя пациентка испытывала искушение вступить в «унизительную» любовную связь с женатым мужчиной. Этим она бы «опустилась», по ее мнению, в сравнении с сестрой. Смерть их матери создала ситуацию, в которой пациентка вновь могла «подняться» – более остро, чем сестра, переживая это трагическое событие и прекратив свою любовную связь.

В истории культуры, как и в неврозе, склонность каяться нередко вырождается в форму бичевания, флагелляцию. Из «Исповеди» Руссо и частных сообщений здоровых людей и невротиков, а также на основе наблюдений за детьми[319] мы знаем, что побои и тревожное ожидание их способны вызывать у некоторых людей сексуальное возбуждение. Это реальный момент, ощутимый соматически, и это заложено в природе таких индивидуумов, что и определяет выбор формы покаяния. Пациенты рассказывали мне, что в детстве они испытывали приятные ощущения от ударов по ягодицам, хотя ожидание этого ужасно пугало их. Во взрослой жизни флагелляция у невротиков – это, по сути, аналог мастурбации и всех остальных перверзий, а также очевидное выражение страха перед сексуальным партнером.

Еще одним сообщением я обязан пациентке, которая пришла ко мне лечиться от сильных мигреней. В течение нескольких лет до этого она предавалась дневным грезам, что какой-то мужчина, который якобы женат на ней, но не похож на ее настоящего супруга, уличает ее в прелюбодеянии и наказывает. Продолжением этой фантазии было жестокое самобичевание, вплоть до полного изнеможения. Бичевание вызывало сильные сексуальные эмоции. При анализе оказалось, что женщина ненавидела мужа – в невротическом смысле – и поэтому охотно изменила бы ему, чтобы его унизить. Теперь она уже слишком стара, чтобы любовь имела для нее значение, а раньше ей мешал мужской протест. Незадолго до того, как она стала думать о флагелляции, она играла с мыслями об измене мужу, отчасти с целью не допустить осуществления этих фантазий. Представление о том, как муж уличил ее и наказал, и об аутоэротическом удовлетворении происходит из тенденции заранее защититься от этого, это игра фантазии, что особенно хорошо подчеркивает ее страх перед мужчиной. Замещение ее супруга кем-то другим – это действие тенденции к обесцениванию, равноценное желанию супружеской измены: ее муж должен быть унижен, кто-то другой был бы лучше. Далее она дезавуирует эти случайные предположения тем, что изменяет и этому «другому». С годами флагелляция прекратилась. Но тенденция к обесцениванию все более резко оборачивалась против ее мужа и против всех людей вообще. Мигрень у нее начиналась тогда, когда пациентка боялась, что кто-то посягнет на ее доминирующую роль. Головные боли давали ей возможность полностью устраниться от социальных контактов, а в кругу семьи она приобретала неограниченную власть. И еще принижала значимость многих врачей тем, что продолжала мучиться мигренями, несмотря на все предложенные ими средства. Ей не помог даже морфий, и я бы рекомендовал принять во внимание возможность такой извращенной реакции на это лекарство и в других случаях. Сильно сопротивлялась она и моему лечению и пыталась подорвать мою репутацию (при том, что в открытую чрезмерно хвалила меня) тем, что ее боли по-прежнему сохранялись, и я считаю, что это был ее вклад в прекращение лечения. Пациенты могут выздороветь только в том случае, если они правильно понимают и этот мотив «удерживания» своей болезни – желание принизить врача.

Между делом хочу заметить, что, судя по моему опыту, «религиозное помешательство», фантазии и галлюцинации на тему бога, Небесного Царства и святых, а заодно и чувство раскаяния у этих пациентов следует понимать в том смысле, что в них выражаются их детские идеи величия, а также превосходство над другими людьми и «близость к богу». Нередко с этим сопряжено враждебное отношение к окружающим: например, кататоник, подчиняясь «приказу бога», дает пощечину санитару или опрокидывает ночной столик, а может быть, пытается заставить своих иудейских родственников креститься. «Подъем» при мании, идеи величия при dementia praecox – явления параллельные, и указывают они на глубоко скрытое чувство приниженности, которое требует сверхкомпенсации в бреду[320].

Во врачебной практике часто сталкиваешься с детьми, которые занимаются аггравацией и симуляцией с целью избежать притеснения со стороны родителей. Насколько тесно эти явления граничат с лживостью, не совпадая, однако, с ней полностью, понятно без лишних объяснений. Но при этом бросаются в глаза отчетливые признаки органической неполноценности, ясно видно, как формируется невротический характер, как сильны естественные влечения у таких детей при недостатке чувства общности, – все это говорит о невротической предрасположенности. Для примера приведу три случая из моей практики.

Семилетнюю девочку приводят на лечение по поводу схваткообразных болей в желудке и приступов тошноты. Это хрупкий ребенок слабого телосложения, с зобом, разрастанием аденоидов и увеличенными миндалинами. Голос хрипловатый. Мать сообщает, что ребенок страдает частыми катарами с кашлем, с поразительно затяжным течением, а также вялотекущей диспепсией. Ее нынешнее состояние длится уже полгода, при этом какого-либо органического заболевания не выявлено. Аппетит и стул всегда в норме. Девочка большая сладкоежка. Боли в желудке начались с тех пор, как она пошла в школу. У нее отличные успехи в учебе, но учительница неоднократно с удивлением отмечала поразительное честолюбие девочки. Она очень чувствительна к выговорам и постоянно чувствует, что ею пренебрегают в сравнении с сестрой, которая младше ее на три с половиной года.

Что особенно поражало мать, так это существенно удлиненный клитор у дочки, одна из аномалий гениталий, значение которой как признака неполноценности я уже подчеркивал, а позже независимо от меня это сделали Бартель и Кирле, затем Тандлер[321], Гросс и Кречмер. Кожа на всей поверхности тела чрезвычайно чувствительна, на некоторых участках сильно повышена чувствительность к щекотке. Девочка часто требует, чтобы ее пощекотали, что является важным признаком неукротимости ее инстинктов. Уровень тревожности у ребенка превышает норму. Еще одним признаком органической неполноценности является наклонное расположение резцов, что указывает на неполноценность желудочно-кишечного тракта. Значительно повышен глоточный рефлекс.

Такой ансамбль симптомов создает впечатление, что повышена рефлекторная активность также и желудочно-кишечного тракта. В самом деле, в первые три года жизни у ребенка часто бывала рвота. На неполноценность пищеварительного тракта указывают и частые случаи диспепсии. Год назад после экземы заднего прохода в течение многих месяцев сохранялся зуд заднего прохода. Домашний врач вылечил его методом внушения, используя также какую-то индифферентную мазь.

Болезненное давление в области желудка оказалось психическим рефлексом – оно наступало каждый раз, когда ребенок, дома или в школе, опасался какого-то унижения[322]. Этот рефлекс, сформировавшийся на почве неполноценности органа, теперь стал невротическим и использовался девочкой с целью избежать наказания за что-либо и привлечь к себе интерес матери, которая была с ней довольно резка и отдавала предпочтение младшей дочери. Очевидно, фиксация симптомов и их аггравация начались после внутреннего восприятия этой повышенной рефлекторной активности, когда девочка усмотрела в этом подходящую руководящую идею для повышения своего личностного чувства. Приступы прекратились вскоре после того, как я объяснил ей эту взаимосвязь. После одного из таких приступов девочке приснился сон, который можно истолковать в вышеописанном смысле. Ей приснилось:

«Моя подруга была внизу. Потом мы вместе играли».

В школе они с этой подругой соперничали, хотя до драк дело никогда не доходило. Подруга жила этажом выше, а играли девочки всегда в квартире моей пациентки. Однако способ выражения в рассказе о сновидении довольно примечателен. Когда я спросил этого умного ребенка, стоит ли говорить «подруга была внизу», коль скоро рассказчица с ней играла, пациентка тут же поправилась: «Она была у меня». Но если принять, что то, первое, выражение было правильное и акцент ставится на «внизу», то за этим обнаруживается мысль, что соперница, как будто в борьбе, была низложена нашей амбициозной пациенткой. «Подруга была внизу» означает, соответственно, «я была наверху» – при таком понимании получает подтверждение честолюбивая установка рассказчицы. И слово «потом» можно трактовать в том же духе. Это слово обретает смысл, если мы примерно так раскроем значение этого временного интервала между двумя сценами в сновидении: сначала я должна превзойти подругу, а потом уже буду с ней играть.

Наше понимание подтверждается предысторией приступа, который предшествовал этому сновидению. Как правило, девочки играли в «папу и маму» или в «доктора». В первой игре между девочками обычно происходили ссоры по поводу того, кто будет играть «папу», и в тот раз отец вмешался и упрекнул дочь, сказав, что подруга всегда уступает ей, а сама она – никогда, и это вполне соответствовало истине. В результате подруга получила «роль папы». Когда вскоре после этого вся семья уселась за столом ужинать, у ребенка начался приступ. Она ничего не ела, и ее уложили в постель, причем в спальне родителей, где обычно спала другая ее соперница – младшая сестра.

Сновидение продолжает тенденцию, заданную в приступе: пациентка присваивает себе мужскую роль и этим дает нам намек на то, что для нее непомерное честолюбие и мужественность равноценны. Представление женского начала как «нижележащего» (в слове «внизу») совершенно особенным образом подкрепляет такую точку зрения. Пациентка спала в родительской спальне до рождения своей младшей сестры, и так происходило и в дальнейшем, когда у нее случалось какое-либо недомогание. Мать, бесспорно, была не права в своих методах воспитания, но они имели ту хорошую сторону, что оба ребенка должны были убираться в спальне.

Здесь мы видим, как черты характера девочки действуют в направлении мужского протеста, как будто это форпосты, которые призваны уже издалека отражать любые аналогии с несчастной женской судьбой, любое принижение, умаление личностного чувства и надежно защищать от предстоящих страданий. В дальнейшем развитие девочки протекало нормально, и лишь один раз она совершила кражу каких-то лакомств у кого-то из одноклассников (вспомним неукротимость ее инстинктивных влечений). А через какое-то время у ее отца началась мания – он считал себя обделенным относительно своих братьев. Как известно, маньякам и в «здоровые периоды» присуще непомерное тщеславие, поэтому понятно, что атмосфера в семье этой девочки была изрядно отравлена и раньше.

Описанное выше заболевание по своей психической структуре похоже на хорошо известную врачам другую болезнь – «школьную рвоту» и рвоту за столом или вскоре после еды. Оба этих расстройства представляют собой бессознательный – или ставший бессознательным – искусный трюк с целью избежать угрожающего унижения, добиться значимости и уклониться от принятия решения. Более сильной степени эта воинственная установка, нацеленная на отказ от пищи, достигает в «невротических голодовках» у девочек, которые сражаются за первую роль.

Тринадцатилетний мальчик отличается поразительной вялостью и инертностью, что препятствует его школьным успехам, несмотря на бесспорные умственные способности. Вот уже несколько месяцев он чрезвычайно плаксив, особенно когда его в чем-либо упрекают. Отец и мать, возможно, всегда слишком резко критиковали его, но, насколько я понял, их упреки в основном касались его медлительности за едой и при одевании, а особенно его чрезмерной страсти к чтению[323]. В последнее время дошло до того, что мальчик начинал плакать всякий раз, когда ему о чем-либо напоминали или как только на него оказывали давление. В результате родители стали вести себя с ним более бережно, но все же не считали, что должны отказаться от любых упреков, когда сын проявлял небрежность или медлительность.

В ответ на вопрос, почему он заплакал в последний раз, пациент рассказал, что ему велели побыстрее собираться в школу, когда он, исполненный тщеславия, уже полчаса стоял перед зеркалом, стараясь пригладить щеткой спадающие на лоб вихры. Анализ выявил, что ему кажется, будто он ступил на путь зла, и что он хочет как можно тщательнее обезопасить себя от мучительных унижений. Он безжалостно упрекал себя из-за детских сексуальных выходок, которые совершал вместе с другими мальчиками и девочками. Но в первую очередь он боялся, что об этом узнают родители, и страх этот чудовищно возрос, когда как-то ночью он, во сне бродя по дому, очутился в комнате прислуги и, к своему изумлению, проснулся утром в пустой кровати кухарки. Это снохождение, как и другие подобные случаи, которые я исследовал, было следствием протеста против чувства приниженности. За день до этого он был отчислен из гимназии за плохую успеваемость и переведен в городскую «бюргерскую» школу. Под влиянием этого события ему пришла в голову ужасная мысль, что во сне он может выболтать, чем на самом деле они занимались с друзьями (как и все лунатики, он имел обыкновение разговаривать во сне), и тогда он включил сильные защитные механизмы. В первую очередь это коснулось его внешнего вида, благодаря чему он надеялся произвести хорошее впечатление, а также он стал плаксивым, чтобы родители его «не доставали». В данном случае мы видим первые, еще нерешительные навязчивые действия. Посещение комнаты прислуги было равнозначно живому укору: я для вас все равно что служанка.

На самом деле в предохранительной тенденции у мальчика закрепились аскетические наклонности как форма самоистязания, и его отвращение к еде было рассчитано на то, чтобы, по аналогии с понятием «воздержание», обуздать прорывающиеся сексуальные влечения. И без того ослабленный подросток был настолько истощен, что родители были вынуждены вмешаться. При этом они столкнулись с его предохранительной тенденцией, которую он с таким трудом приобрел. Тогда он стал защищаться от их нападок посредством плача, и это вновь подняло его значимость, чему способствовали также усилия родителей заставить его есть.

Чрезмерная страсть к чтению первоначально тоже возникла из предохранительной тенденции. В пубертатном периоде, испытывая чувство неуверенности и незащищенности, он стал искать в книгах утешения и наставления, а также защищающий страх перед болезнями. Он был невероятно хорошо осведомлен по многим актуальным для него вопросам благодаря своей начитанности. Стремясь почерпнуть из книг средства защиты, он стал читать еще больше; во-первых, потому, что его старшие брат и сестра, с которых он во всем брал пример, тоже очень много читали, во-вторых, из противодействия родителям, которые его притесняли, и в-третьих, потому, что, следуя за героями книг через все опасности и сражения, он мог удовлетворить таким способом свой первоначальный мужской протест, что отразилось и в выборе книг: он с удовольствием читал Карла Мая. Смысл его снохождения заключался в том, чтобы выразить свое недовольство родителями, которые, по его мнению, «обращаются с ним как с прислугой». Нечто подобное я наблюдал у пациентов с гебефренией, когда они хотели продемонстрировать свою неспособность к каким-либо «нормальным» достижениям или реагировали таким образом на ощущение, что их в чем-то обошли.

Третий случай касается психологических причин затяжного коклюша у 11-летнего мальчика, который в это же время также страдал энурезом. Это был несдержанный, вспыльчивый ребенок, постоянно стремящийся привлечь внимание и любовь отца (этот фактор часто лежит в основе энуреза), а мачеху выставить жестокой «придирой». Отец был очень впечатлительным человеком, и это проявлялось в его чрезмерной тревоге во время приступов кашля у сына. Как-то утром мачеха в очередной раз упрекнула мальчика из-за мокрой постели, и тогда он, смеясь, выпрыгнул из кровати и стал бегать по комнате раздетый, пока обеспокоенный отец не уложил запыхавшегося сына обратно в кровать, сказав при этом что-то неодобрительное жене. Эта сцена завершилась сильным приступом кашля, похожим на коклюш, который уже почти прошел, и привела к бурной ссоре супругов. Вечером в спальне мальчик, подойдя к кровати, возбужденно запрыгнул на нее и начал скакать по ней, и при этом у него сбилось дыхание, и он снова закашлялся. Объяснение приступа лежит на поверхности. Мальчик хотел опять спровоцировать у отца недовольство мачехой и привлечь его на свою сторону. Суггестивный метод лечения с объяснением цели этих приступов положил им конец, но псевдококлюш растянулся еще на полгода. Лечение не было продолжено. Через несколько лет я узнал, что этот юноша совершил крупную кражу.

Аналогичные механизмы лежат в основе идеи самоубийства. Сам этот акт чаще всего терпит неудачу из-за осознания внутреннего противоречия, содержащегося в протесте подобного рода. От последнего шага удерживают мысли о смерти, о небытии, унизительное чувство превращения в прах, полной потери своей личности. Там, где вступает торможение религиозного толка, оно, вероятно, является лишь прикрытием, неким отступлением, как если бы это деяние было наказуемым.

Гамлет – вот яркий пример человека, сомневающегося в своей мужественности, пример психического гермафродита, который, «думая наперед», сознательно ставит на тормоз свой мужской протест, но восстает против своей женской линии, не совершая, однако, диалектический поворот к мужской линии убийства. Гамлет защищается от самоубийства, вызывая у себя представление о тех сновидениях, которые «в том смертном сне приснятся, / Когда покров земного чувства снят»[324]. Сцена на кладбище показывает его подлинный ужас оттого, что череп Йорика значит не больше других черепов[325].

С давних пор мне встречаются мнения, что самоубийство представляет собой одну из самых сильных форм протеста, способ окончательно обезопасить себя от унижения и акт мести жизни. В тех случаях, которые я мог изучить, а это были большей частью лишь попытки самоубийства, всегда можно было распознать невротическую структуру психики. Признаки органической неполноценности, чувства незащищенности и неполноценности, вынесенные из детства, какая-то психическая позиция, воспринимаемая как слишком женская, и в ответ на это перенапряженный мужской протест – все это имелось в такой же расстановке, как у любого невротика. Направление мыслям задается часто каким-то конкретным примером, среди более или менее близкого окружения. Самая мощная психическая опора для этого формируется из частых мыслей о смерти у ребенка, выражающих его неудовлетворенность, и эти мысли, оформляя под воздействием личностной идеи физиогномику психики, создают в игровой форме стойкую готовность к самоубийству. В предыстории кандидатов в самоубийцы можно найти те же склонности, что и у невротиков: приобрести влияние посредством своей болезни, получить удовлетворение, воображая свою смерть и безмерную скорбь близких, когда оказываешься в какой-то унизительной ситуации и испытываешь чувство отвергнутой любви. И эта идея превращается в действие в подобной ситуации умаления личностного чувства, как только это умаление приводит к более сильному обесцениванию жизни, и тогда совершается диалектический поворот: мужская идея самоубийства превращается в новое обесценивание. Таким образом, мы должны признать правоту тех авторов, которые видят в самоубийстве процесс, родственный формированию бреда. С этим хорошо согласуются мои (а также Бартеля) взгляды на неполноценность органов, особенно неполноценность сексуального аппарата.

В неврозе вероятность коррекции сильнее, чем в бреде, пусть даже она не всегда препятствует самоубийству. Представляется, что многолетнее погружение невротика в проблему самоубийства – это уже само по себе признак удавшейся коррекции и одновременно ее сопутствующая причина. Мысли и сновидения невротика и в самом деле наполнены идеями смерти[326]. Вот для примера сновидение одного пациента, который лечился по поводу заикания и психогенной импотенции. Этот сон приснился ему в ночь после напрасного ожидания письма от его невесты:

«Мне приснилось, что я умер. Мои родные стояли вокруг гроба и были в полном отчаянии».

Пациент вспоминает, что в детстве у него часто бывали мысли о смерти, потому что родители предпочитали ему младшего брата. С тех пор его преследовала мысль, что из-за водянки яичка и небольших размеров гениталий он неполноценен и никогда не сможет иметь детей. Впоследствии он старался защититься от брака и связанных с ним несчастий тем, что принижал женщин и относился к ним с недоверием. На самом деле он чувствовал себя слишком слабым и боялся женщин. Кроме того, он боялся, что в браке его личностное чувство подвергнется серьезным испытаниям, и поэтому уклонялся от принятия любых решений благодаря своей теперь уже моторной установке. Когда он получил согласие невесты, у него началась импотенция – как отговорка, как искусный трюк с целью отсрочить брак. В сновидении мысль о том, что невеста могла бы предпочесть ему кого-то другого, отражается в соответствии с его детской ситуацией. С этим связана попытка найти способ привлечь к себе всю ее любовь и при этом исключить возможность брака, как и при аранжировке импотенции. Но он только нашел способ продемонстрировать себе свою значимость в картине отчаяния близких.