В этой битве, которую ведут невротики ради достижения их руководящей цели превосходства, нельзя не заметить, как мы уже отмечали, что страх перед принятием решения великолепно проявляется как страх перед противоположным полом – пробным камнем собственных сил. Приготовления к борьбе за превосходство и у мальчиков, и у девочек – в семье, в игре, в накоплении опыта любого рода, в фантазии, грезах, в переживании реальных событий и сопереживании художественным вымыслам – начинаются так рано и они столь обильны и единообразны, что уже в пубертатном периоде можно видеть практически сформированные готовности, благоприятные или неблагоприятные, для любви и брака, благодаря чему выбор и направленность эротики предопределяются в довольно жестких пределах. Только представьте, какая предопределенность объекта любви может быть у невротиков! Тут и властность, и повышенная чувствительность, честолюбие, неудовлетворенность, эгоизм, нетерпение и все описанные невротические, принципиальные черты характера, и защищающие готовности недоверия, осторожности, ревности, и тенденция к обесцениванию, всегда и везде ищущая ошибки, и невротические повороты и обходные пути, на которых сначала невротик достигает собственной подчиненности, чтобы затем, исходя из этого базиса, доказать свое превосходство или сбежать. Образуется и невротическая «сцепка»: возможность любви связывается с каким-нибудь трудным или даже непреодолимым препятствием, или партнер должен «восполнить недостающее» (Платон и многие современные психологи-сексологи), то есть исполнить компенсаторную личностную идею невротика или олицетворять ее[292].

Нормальный ребенок тоже ожидает от будущего и особенно от своего выбора в любви исполнения своих идеалов. Он тоже использует свою идею как движущую силу, но в нужный момент способен отказаться от этой идеи в пользу реальности и считаться с последней. У невротика все иначе. Он не может собственными силами изменить свой невротический взгляд на мир, отказаться от своих жестких принципов, он не властен над чертами своего характера. Скованный своим жизненным стилем, он и в любовные отношения привносит старые предрассудки и предубеждения и поступает так, как будто эти отношения должны обеспечить безопасность его идеи, триумф его перенапряженного идеала превосходства, а не подарить новую реальность – дружбу и единение с другой личностью. И вскоре наступает разочарование. Ибо невротик сам инициирует и нагнетает его, используя как предлог, как защиту от унизительного воздействия его фиктивного финала. Разочарование дает ему подходящую базу для того, чтобы продолжить борьбу против партнера, использовать любой удобный случай для его унижения. Именно таковы и были ближайшие цели его старых невротических установок.

Во взрослом возрасте бессознательный страх перед половым партнером охватывает душу невротика, когда он предчувствует, что приближается конец его фикции и тем самым уничтожение его личностного чувства, этой путеводной звезды в хаосе жизни. И он выдвигает идеалы, чтобы обесценить действительность. Он максимально «взвинчивает» свое личностное чувство, часто нарциссическим образом, благодаря чему любой партнер кажется ему «мелким». Он окружает себя непробиваемой стеной эгоизма, чтобы доказать и себе, и другим свою непригодность как партнера. Он невротически накручивает в себе сомнения, неуверенность, неловкость, фиксирует старые детские дефекты, конструирует новые недостатки, чтобы его не приняли. Он изображает слабость, подчинение, мазохистские влечения, чтобы получить предлог напугать себя. Власть сексуального инстинкта становится для него «сверхценной идеей» (Вернике[293]), потому что он нуждается в ней, и он воспринимает свое собственное сексуальное желание как превосходство другого пола. Невротик не способен к любви не потому, что он вытеснил свою сексуальность, а потому, что его застывшие готовности лежат на линии его фикции, на линиях, ведущих к власти, а не к жизни в обществе. Несмотря на всю свою сексуальность, невротики – это карикатуры на Дон Жуана и Мессалину. Инвертированные[294] люди и извращенцы уже уклонились от этих опасных подводных камней и теперь пытаются сделать из нужды добродетель. А если любовной жизни препятствуют мысли об инцесте, то они тоже, как мы показывали, означают надежное убежище для человека, который боится принять решение. На самом деле чувства к матери или отцу асексуальны и лишь облачены в сексуальную притчу.

Бегство от партнера, особенно от женщины, лучше всего удается тем невротикам, которые рано нашли себя в какой-то профессии, в сфере искусства. Вероятно, в разгар работы их тоже может настигнуть страх перед решением, перед будущим, перед жизнью и смертью, если им угрожает какое-то поражение. Но часто такой человек находит в своей работе средство укрепить свое самоощущение, или же его талант позволяет ему видоизменить форму фикции и бороться за пальму первенства в искусстве. Нередко в таких случаях мотивом и содержанием его творения становится то, что и подвигло его ступить на надежное поприще его искусства: власть женственности, страх перед женщиной.

Этот чарующий мотив звучит в мифах, произведениях искусства и в философии: во всех великих несчастьях виноваты женщины – пресловутое cherchez la femme[295]. Причудливо выражена эта мысль у Бодлера: «Я даже не могу представить себе красоту без сопутствующего ей несчастья»; мистически и возвышенно выражена она в мифе о Еве, следы которого в поэзии никогда не исчезнут. На этой же основе построены «Илиада», «Тысяча и одна ночь» и, по сути, любое произведение искусства, великое или малое. Что вызывает их к жизни? Желание по меньшей мере приобрести точку опоры в хаосе бытия, в борьбе с любовью, в трепете перед женщиной. Δός ποῦ στῶ![296]

Женщина – сфинкс, демон, вампир, ведьма, чудовище, убивающее мужчин, благодетельница – в этих образах отражается разжигаемый мужским протестом сексуальный инстинкт, а свою противоположность они имеют в карикатурах на женщину, в непристойных излияниях желчи, в анекдотах и шванках[297], в унизительных сравнениях. Невротическое обывательское сознание мужчины и жажда превосходства толкают его к стойким убеждениям, согласно которым женщине отказывается не только в равноправии, но и порой даже в праве на существование – вот до чего доходит тенденция к обесцениванию.

Другое направление мыслей о том, чтобы обезопаситься от женщины, последовательно уводит в сторону от настоящего, от самой жизни. Этим путем Шопенгауэр, исходя из своего враждебного отношения к матери, пришел к отрицанию жизни, настоящего и истории. Может быть, не столь последовательно и методично, многие пациенты убегают в страхе перед женщиной, но страстно желают исполнения своей фикции – господства над нею – в фантазиях и мечтах, которые они вплетают в будущее. Каждый невротик демонстрирует эту черту: хочет пролить свет на свое будущее, чтобы вовремя обезопасить себя. Это осторожно-боязливое ожидание задает тон будущим событиям – серый, мрачный, полный опасностей. Невротик вынужден представлять их таковыми, чтобы иметь постоянный стимул к действиям. Тогда, концентрируясь на опасности, можно быстро и точно мобилизовать все свои готовности и черты характера, чтобы защититься от нее. Теперь он верит, что нашел путь к своей руководящей цели, и вместо честолюбия, стремления к победе и триумфу, авторитету, возвышению, власти и восхищению или наряду с этим он вводит в действие свои невротические симптомы и припадки. Под влиянием своей направляющей линии он воспринимает как дар пророчества то, что у рассудительных людей именуется умением предугадывать и рассчитывать действительность. Но невротик в своем стремлении «думать наперед» видит и выстраивает проблемы в соответствии со своей резкоантагонистической апперцепцией, которая оценивает поражение как смерть, неполноценность, женственность, а победу – как бессмертие, высшую ценность, мужской триумф, в то время как сотни других возможностей жизни просто не попадают в его поле зрения. Тем самым невротик также начинает предвосхищать будущие ужасы и будущие триумфы, галлюцинаторно усиливая их в целях защиты. В психозах это проявляется еще более отчетливо, при меланхолии и мании «низ или верх» предвосхищаются в чистом виде, а dementia praecox, паранойя и циклотимия – это пути уклонения от жизни.

Признание и выстраивание линий характера происходит с оглядкой на конечную цель. Обострение скупости и бережливости призвано уберечь от унизительной нужды; педантичности – от хаоса; этических принципов – от позора, а все вместе – от любовных отношений, брака или подчинения партнеру; также все эти черты дают хороший повод для обесценивания партнера и нападок на него. «Сцепка» превращается в исключительный принцип и оценивается чрезвычайно высоко, становится инструментом обожествления морали или величайшей жизненной мудрости. Неопределенность социального положения, этические воззрения и трудности в воспитании детей предоставляют желанный повод, чтобы предусмотрительно сузить границы жизненного уклада и заниматься темной и малозначимой с практической точки зрения проблемой наследственности, чтобы только иметь возможность быть одному. Многие убегают в религию, отрекаются от жизни в настоящем, распаляют свои моральные и аскетические чувства, чтобы заслужить счастье и триумф «на том свете», но быть при Боге уже и в этом мире. Таким образом аранжируется асексуальная роль, и средством для достижения личностного идеала становится все что угодно, исходя из конкретной ситуации и невротического взгляда на жизнь. Иногда защита против окружающих строится на отсутствии удовлетворенности в любовных отношениях и мощной волне разочарования. Это помогает пациенту находить аргументы против других людей.

Когда пациент использует свои готовности против психотерапевта, это только другая сторона страха перед конкурентом. Невротичная пациентка по-своему борется с мужчиной в лице врача и пытается уклониться от его мужского влияния, часто воспринимаемого в сексуальном образе, самом пугающем. Невротик-мужчина втайне пытается подорвать превосходство психотерапевта, воспринимаемое им как мужское и тоже схваченное в сексуальном образе. И первая, и второй сопротивляются лечению, как сопротивлялись всегда, когда сталкивались с чужим влиянием, когда вынуждены были «окунуться в жизнь» или принять решение.

Некоторые пациенты убегают от партнера в прошлое. У них повышается интерес к античности, геральдике, мертвым языкам, и нередко это приводит к большим достижениям. Разумеется, таковые отсутствуют, если внимание пациента направляется на кладбища, объявления о смерти и погребальные церемонии.

Выше я упоминал мотив страха перед женщиной как самый сильный стимул к фантазии и искусству. Вот отрывок из автобиографии Грильпарцера[298], подтверждающий наши соображения:

«Как любой нормальный человек, я чувствовал привлекательность прекрасной половины человечества, однако был слишком недоволен собой, дабы поверить в то, что сам я способен за короткое время произвести сильное впечатление. Что бы то ни было – неясное представление о поэзии и поэте или самая тугоплавкость моей натуры, которая если не отталкивает от себя, то именно из духа противоречия к себе привлекает, – но я оказывался уже глубоко вовлеченным, когда полагал, что нахожусь еще только на первых подступах. Тут тесно соседствовали счастье и несчастье, хотя второго было значительно больше, ибо моим истинным стремлением всегда было сохранять то неомраченное расположение духа, какое не затрудняло бы или не делало бы вовсе невозможным приближение к моему истинному Богу – искусству»[299].

Это признание соответствует тому основному настроению, которое воодушевляет художника, а также невротика, когда тот и другой, с оглядкой на ненадежность своего триумфа, рассматривают привлекательность женщины как нечто угрожающее, опасное, как принуждение, а свое собственное любовное чувство – как кабалу и подчинение. При этом я ни в коем случае не отрицаю реалий таких отношений. В любви, несомненно, есть место взаимному приспособлению, если угодно – подчинению. Но когда подчиняется только один, а другой воспринимает это как должное и со своей стороны отказывается от сладостного самоотречения, то это недвусмысленно свидетельствует о непомерной жажде проявить себя, которая, как мы уже не раз показывали, есть невротическая сверхкомпенсация невротического же чувства неполноценности. Формировать готовности к приспособлению руководящая цель запрещает либо дозволяет их только в форме непомерного, мазохистского преувеличения, которое опять же используется для обеспечения безопасности и повышения собственной значимости. Недостаток социального чувства препятствует способности к самоотречению и тому единственному, что создает надежную пристань для любви и брака, – чувству товарищества.

Иногда, если собственное сексуальное возбуждение воспринимается как сверхвласть партнера, жажда проявить себя ищет другие пути, например через пресыщение, через оргии. Появляются даже желания и намерения кастрации, человек начинает практиковать аскезу, покаяние, самобичевание и т. п., к этому толкает беспощадная предохранительная тенденция, чтобы можно было устоять перед демоном любви. Никак иначе нельзя понять сильные, все время возвращающиеся перверзии, особенно проявления мазохизма, которые выражают настоятельную потребность досконально убедить самого себя в зловещей силе партнера и в собственной слабости и превратить это убеждение в ужасное пугало, используя при этом партнера как инструмент для мазохистской практики. Реальный результат этого «пересмотра границ» – сильное отклонение невротика от нормальной линии, которая пугает его больше всего. Но аранжированное самоуничижение является еще более сильным раздражителем для мужского протеста и превращает его фактически в фиктивную конечную цель. «…Мгла ночи быть должна / Там, где сияют Фридланда светила!»[300] Оставив прежний обходной путь, невротик вновь пытается следовать вдоль главной невротической линии и показывает теперь садистскую акцентуацию, фанатичную чистоплотность, напитываясь гневом по отношению к половому партнеру. Или пациент довольствуется тем, что в борьбе против мнений других людей, против закона, путем какой-то неслыханной собственной логики создает видимость правомерности своих невротических обходных путей, и таким образом вновь проявляется его превосходство. То же наблюдается и у гомосексуалистов: невротическое отклонение от нормы у них также вызывается страхом перед противоположным полом[301].

В процессе лечения сначала на первый план настойчиво выдвигается стремление сохранить престиж, но затем анализ добирается до ранних воспоминаний мужчины и обнаруживает там невротически сгруппированные мысли о том, что неполноценность будет препятствовать его победе над женщиной. Очень часто в жизненном стиле пациента можно найти следы воспоминаний из самого раннего детства о том, как он был «свергнут с престола» из-за рождения младшего брата или сестры. В воспоминаниях женщин на таком же месте обнаруживаются ощущение своего подчиненного положения, невротический страх перед унижением в женской роли. Такой ход мыслей происходит из самых ранних лет жизни, и когда он вдруг возобновляется, к нему непосредственно примыкают идеи величия, часто скрытые под маской нарциссизма, садизма и эксгибиционизма и имеющие целью подтвердить фиктивное превосходство. Эти идеи легко понять как подготовительные попытки компенсировать чувство неполноценности, побуждаемые руководящей фикцией, как вторичные невротические образования, которые гласят: я хочу быть полноценным мужчиной, победителем! Об изменении формы этой идеи мы уже говорили не раз; у девочек она часто выражается в установке «хочу быть выше всех женщин, почти что высшим существом!».

Некоторые из этих взаимосвязей я могу проиллюстрировать на примере одной пациентки. Девушка девятнадцати лет пришла на лечение по поводу депрессии, суицидных мыслей, бессонницы и неспособности работать. Чтобы иметь хоть какую-то профессию, она стала чертежницей (компенсация близорукости). Помимо близорукости и указания на туберкулез в анамнезе, других физических симптомов у нее не было. Родные рассказали, что с ранних лет она была своенравным ребенком, с сильной тягой к самостоятельности. Мать и единственный старший брат умерли от легочного туберкулеза.

Поначалу лечение шло трудно: пациентка безучастно сидела передо мной и не отвечала ни на какие вопросы. Лишь изредка она делала отрицательный жест или произносила «нет».

Я осторожно пытаюсь прояснить ее тенденцию к обесцениванию мира, идентичную ее безразличию; показываю, что ее упорное молчание, негативизм, ее «нет» можно объяснить действием этой тенденции, направленной на меня. Затем я говорю о том, что ее поведение указывает на недовольство ее девичьей ролью, от которой она хочет таким образом оградить себя. При этом я то и дело слышу ее «нет» – для меня ожидаемое и направленное против мужчины. Ее депрессия началась во время пребывания на водах. Я уверенно заявляю, что там должно было что-то произойти, что высвободило это «нет», то есть что ее девичья роль резко, травмирующим образом предстала у нее перед глазами. В ответ она рассказывает, что примерно за год до этого была на другом курорте и там познакомилась с молодым человеком, который ей понравился, и дело у них дошло до предварительных ласк и поцелуев. Как-то вечером молодой человек набросился на нее как сумасшедший, с отнюдь не целомудренными намерениями. Она вырвалась и после этого инцидента тут же уехала. Я обращаю ее внимание на то, что она вырвалась именно в тот момент (что, впрочем, совершенно понятно), когда молодой человек хотел вытеснить ее на явно женскую позицию, и далее замечаю, что этим летом она, очевидно, пережила подобное приключение. На это пациентка ответила, что один курортник, с которым она познакомилась недавно, вел себя так же, как тот молодой человек. В результате она тут же уехала, как и в прошлом году.

«Вечное возвращение» (Ницше) приводит нас к мысли, что пациентка, вероятно, оба раза сама прерывала игру в один и тот же момент. Она вполне подтверждает это замечанием, что обмен поцелуями ни в коем случае не был ей неприятен. Я доказываю ей, что она продолжает игру до тех пор, пока, по ее оценке, не потребует решения вопрос о ее женской роли. А ее начальный кураж связан с идеей завоевания и созвучен ее мужской цели.

На этой стадии лечения исчезает бессонница. Однако пациентка сообщает мне об этом, не преминув пренебрежительно заметить, что теперь она постоянно хочет спать и днем и ночью. Тот, кто, как и я, уже сталкивался с агрессией пациентов, оборачивающейся против врача, и кто умеет распознавать способы ее выражения у невротиков, не ошибется в оценке этого высказывания пациентки. Она осознала успех лечения, но с помощью легкой ретуши пытается обесценить этот успех, а заодно и меня. Она как бы намекает мне, что просто одна неприятность сменилась другой.

При дальнейшем анализе пациентка признается, что во время своей четырехнедельной бессонницы часто думала по ночам о том, как все-таки ничтожна жизнь. Мы понимаем, что она не просто думала об этом, но прежде всего работала на это. Теперь, когда мужчина-враг предстает перед ней в образе врача, который оценивается ею так же, как мужчина вообще, который разоблачает ее предохранительную тенденцию и тем самым рушит ее защиту – бодрствование, который собирается опять «включить» ее в жизнь, – она пытается умалить его тем, что спит слишком много.

Невротическая бессонница[302] есть символическая попытка не оказаться беззащитным (в частности, и во время сна) и придумать, как защититься от подчиненного положения. Это самая рациональная «боевая» установка: быть на страже! Сновидение – другой вид этой попытки, равнозначный компромиссу, поскольку на беззащитность во сне и на чувство неполноценности вообще оно отвечает самообманом, направленным на индивидуальную цель[303]. Сновидение, по моим наблюдениям, всегда имеет своей задачей обеспечение безопасности и, соответственно, выполняет функцию предугадывания. Легко понять, что эта функция осуществима только на основе опыта. И тот конденсат опыта, который проникает в сюжет сновидения, побудил Фрейда разработать его теорию сновидений, весьма ценную с эвристической точки зрения, но несовершенную и одностороннюю на деле. Из других, более поздних теорий сновидений мне ближе всего теория Мэдера[304].

Через несколько дней, после долгого колебания (я обращаю внимание пациентки на то, что оно равнозначно ее «нет»), она рассказывает следующее сновидение:

«Я возле „Штайнхофа“[305]. Вижу темный силуэт внутри и быстро проскальзываю мимо».

Чтобы не оказывать искусственного влияния на пациентку, особенно при толковании сновидений, я не объясняю ей мою теорию сновидений и говорю лишь, что сновидение воспроизводит тот ход мыслей, который показывает, как именно пациент, придерживаясь своего жизненного стиля, старается путем «думания наперед» обезопасить себя от какой-то насущной проблемы, напоминающей ему о его беззащитности перед жизнью. В случаях, подобных описанному выше, когда имеет место страх оказаться в женской роли, я объясняю, что состояние сна можно воспринимать как проявление доброй воли к участию в общественных отношениях, потому что сон необходим для сотрудничества с другими; соответственно, человек, не желающий поддерживать такие отношения, вынужден «не спать».

Уже даже выражение «быть в объятиях Морфея», как и частые ощущения паралича, придавленности, ночные кошмары, сам процесс сковывающего по рукам и ногам сна пробуждают некую индивидуальную ассоциацию с чувством самоотречения, самоотдачи, что было превратно понято Фрейдом в одном критическом замечании как бисексуальность в сновидении; однако доказанные мною во всех сновидениях линии чувства неполноценности, от которых сюжет взмывает к чувству превосходства, по-видимому, четко указывают на тот факт, что любое сновидение демонстрирует прогресс от «женской» линии к «мужской». Я сам подчеркиваю, что не каждое сновидение подходит для того, чтобы убедить начинающего аналитика в правильности моих взглядов. Это объясняется тем, что сновидение часто показывает только фрагмент этого поворота к победному финалу, исходную или конечную точку; что, далее, в эскизе, а именно как эскиз мы и должны рассматривать сновидение, смысл и значение намеков и обрывков мыслей часто следует наверстывать и дополнять, хотя при должной практике это не составляет особого труда. Этому же я учу и пациентов: относиться к сновидению как к эскизу целой картины, отдельные моменты которого он должен излагать исходя из полученного от них впечатления.

После таких разъяснений умная пациентка самостоятельно рассуждает:

«„Штайнхоф“ означает сумасшествие. То есть я очень близка к тому, чтобы сойти с ума. Но ведь я ускользаю! Вы мне все время говорите, что я убегаю от моей девичьей роли. Получается, сойти с ума и девичья роль – это как бы одно и то же!»

Я подвожу ее к тому, чтобы принудительно внести здесь какой-то смысл, и использую известную мне страсть к соперничеству у пациентки, чтобы подстегнуть ее рвение на тот случай, если она столкнется с трудностями.

«Можно бы и представить здесь что-то!» – замечаю я.

Пациентка: «Может быть, играть девичью роль – это сумасшествие?»

Я: «Это могло бы быть ответом на вопрос. Но как должен звучать этот вопрос?»

Пациентка: «Вы вчера сказали мне, что я не должна бояться своей девичьей роли».

Я: «Следовательно, ответ направлен против меня, то есть соответственно нашим разговорам это борьба против мужчины, просто вы изменили ее методы. А что такое черный силуэт?»

Пациентка: «Может быть, смерть?»

Я: «Попробуйте теперь включить в этот контекст смерть».

Это удалось пациентке с трудом, хотя совершенно ясно, что она мотивирует свое бегство от женственности страхом смерти только для того, чтобы сгустить краски[306]. Связь сексуальности и смерти часто упоминается в философии и поэзии. У невротиков эта связь при анализе нередко обнаруживается в виде «сцепки», усиливающей аффект.

Смыслом сновидения оказывается готовность, понятная из фантазий пациентки и направленная теперь против врача: было бы безумием подчиниться какому-то мужчине, это все равно что умереть. Но она считает, что уже подчинилась, потому что начала спать в результате лечения. Итак, это сновидение восстает против того, что она стала спать, и ее пренебрежительное замечание о том, что теперь она хочет спать и днем и ночью – а это означает, опять же, ускользнуть от общества, где от нее требуется играть женскую роль, – продиктовано все той же тенденцией. Тем самым проявляется как на ладони невротическая установка пациентки: никакой мужчина не должен иметь возможность оказывать на нее влияние, и получается, что пациентка и во сне и наяву действовала так, как если бы знала о своей главной цели[307].

Эта принципиальная установка, тенденция к обесцениванию, сладострастное желание победы над мужчинами и невротическая предохранительная тенденция, угрожающая где-то на заднем плане ужасом смерти и безумия, также способствовали развитию невроза – посредством усиления защиты, превратившейся в самоцель. Из-за насильственного подавления своей женской роли пациентка становится неспособной к нормальной жизни и переходит на бесполезную, невротическую сторону жизни. Невротический способ апперцепции, который имеет в себе что-то от золотого голоса поэзии, волшебным образом создает «сцепку» между любовью, безумием и смертью. Насколько крепко это засело в голове у пациентки, видно уже по ее первому рассказу: молодой человек набросился на нее «как сумасшедший».

В предыстории невротичных мужчин часто обнаруживается, что они находились под влиянием какой-то сильной женщины – матери, гувернантки, сестры, которые хотя и находились в женской роли, но одновременно как бы играли и мужскую: «были наверху», и окружающие, порой выражая неодобрение по этому поводу, тем не менее признавали, что, в сущности, это мужчины, а не женщины. Это обстоятельство порой дополнительно усиливает неуверенность предрасположенного мальчика, который, уже осознавая половые различия, старается убедиться в своей мужественности. Такие дети «не справились» даже с матерью. Особый способ обезопасить себя в таких случаях – сексуальное любопытство, которое заставляет ребенка все снова и снова искать подтверждения своего полового превосходства путем «осмотра». Эта потребность гораздо больше приближена к мужской направляющей линии, чем одновременная потребность приобрести надежные исчерпывающие познания о женском теле в плане подготовки к будущему. Невротическая неуверенность, как предлог и обоснование страха перед женщиной, сохраняется и при вступлении в брак, так что часто можно слышать высказывания, будто само женское тело, факт девственности, легитимность детей и отцовство столь же загадочны, как и вообще женщина. Иногда у предрасположенных детей к удовлетворению при виде женского тела присоединяется тревожное ощущение опасности, как будто у мальчика возникает смутная мысль, что его дальнейшая жизнь, его победы и поражения зависят от того, как он разберется с сексуальными вопросами. При этом исходя из самой природы вещей ребенок может проводить свою «экспертизу» женского тела только в одной позиции – если женщина находится «над» ним. Как я неоднократно показывал, в фантазиях мужчины, боящегося женщины, это малозначительное обстоятельство тоже находит свое выражение в виде образного представления женского превосходства. Подобное пугающее детское переживание, оставившее после себя неизгладимый след, описывают Гангхофер[308] и Стендаль. Испытанный ужас был, скорее всего, защитой задетого мужского престижа, и эта возбуждающая сцена навсегда осталась образным напоминанием об осторожности в отношении власти женщины.

В тот момент, когда превосходство женщины представляется угрожающим, часто вступает в действие тенденция к обесцениванию, и человек начинает сравнивать мужские и женские достоинства и недостатки. В сновидениях и фантазиях, в шутках и в научных диспутах сплошь и рядом используются такие абстрактные образы для изображения низшего положения женщины, как утраченные члены и увеличенные полости. Один из моих пациентов, страдавший головокружениями, однажды, когда жена впервые устроила ему сцену, увидел следующий сон, в котором осуществляется унижение жены, взявшей над ним верх:

«Я вдруг увидел березовый ствол. В одном месте на нем, где отвалился сучок, был глазок с припухлостью вокруг него. У меня было такое ощущение, будто это женский половой орган».

И я, и другие авторы уже сообщали о похожих сновидениях. Мне кажется, их смысл – это образно понимаемый вопрос половых различий, на который до сих пор по-детски отвечают, что девочка – это мальчик, у которого утрачены признаки мужественности. Описанное выше сновидение вписывается в психическую ситуацию сновидца, придавая ей такой смысл: я мужчина, лишившийся мужественности, слабый и больной, которому грозит опасность «опуститься», упасть. Теперь пациент имеет операционный базис, он видится себе обделенным и переводит дух, чтобы вновь собраться с силами и получить перевес. А затем в состоянии бодрствования в качестве мужского протеста будут отмечаться властолюбие, вспышки гнева и акты неверности. Таким образом, в сновидении выразилась только отправная точка протеста – ощущение немужественности.

Я нередко слышал от нервных людей, что в моменты опасности или когда им угрожает поражение они ощущают как бы укорачивание и стягивание гениталий, иногда даже болезненное и настолько сильное, что это заставляет их немедленно завершить данную ситуацию[309]. Чаще всего это явление отмечается при боязни высоты, при страхе падения. Сокращение гениталий при купании почти всегда вызывает у нервных людей приступ дурного настроения, а иногда также ощущение давления в голове.

Мы уже говорили, что гомосексуализм – и как склонность, и как поведение – происходит из страха перед партнером противоположного пола. К этому можно коротко добавить, что высокая оценка однополого партнера одновременно поднимает и самого невротика в его собственных глазах. Гомосексуализм в неврозе, даже если он реализуется на деле, всегда только символ, означающий, что собственное превосходство должно стать бесспорным благодаря исключению единственной трудности – женщины. Похожий механизм прослеживается в религиозной мании, когда близость к Богу означает собственное возвышение.

Одна из форм, под которую особенно охотно маскируется страх перед женщиной, – это сифилидофобия. Ход мыслей у таких пациентов[310] обычно следующий: из-за чувства неполноценности по какой угодно причине, а иногда и без осознанной мотивации, они боятся, что не смогут играть доминирующую роль в отношениях с женщиной. При этом путем все большего обесценивания женщины они впадают в недоверчивость и подозрительность и тем самым ограждают себя от любовных отношений. Женщина – загадка, женщина преступна по своей природе, на ее прихоти не хватит никаких расходов, и ее никогда не удовлетворить сексуально. Невротика не оставляют подозрения, что девушка желала только выгоды, рассчитывала подцепить обеспеченного мужчину, что она коварна, хитра и всегда готова причинить зло. Такой ход мыслей универсален, он встречается везде и во все времена. Он прослеживается в самых возвышенных и в самых ничтожных произведениях искусства, такие мысли копошатся в головах и мудрецов, и глупцов и создают у мужчины, а также и в обществе, некую постоянную готовность развивать в себе недоверчивость и осторожность, чтобы всегда оставаться в соприкосновении с врагом и вовремя отражать его коварные нападки.

Ошибочно полагать, что только мужчинам свойственна недоверчивость по отношению к половому партнеру. Такие же черты находят и у женщин, часто они менее отчетливо выражены, если фикция о собственной силе гасит сомнение в собственной значимости, но тем ярче проявляются эти черты, когда ощущение приниженности становится чрезвычайным и непреодолимым. В таком поведении особенно часто обнаруживается недостаток чувства сплоченности, единения с другими людьми.

В диспутах ученых клириков Средневековья всплывали вопросы о том, есть ли у женщины душа и человек ли она вообще, и всеобщее воодушевление от подобных мыслей превратилось на ближайшие несколько столетий в пламя безумных инквизиторских костров, к которым приложили руку правительство, церковь и ослепленный народ. Это преисполненное ненависти обесценивание женщины, до сих пор присутствующее, хотя и в более мягких формах, в христианских, иудейских и мусульманских религиозных установлениях и обычаях, извергается из души напуганного, неуверенного в себе мужчины и настолько завладевает мыслями невротика, что тенденция к обесцениванию партнера становится самой выдающейся особенностью невротической психики. Теперь передовые посты для защиты личностного чувства, стремящегося к власти, установлены, и невротические черты характера затевают своего рода игру. Беспрестанные проверки, прощупывания, желание подчинить, найти недостатки у партнера и принизить его – все это помогает, благодаря односторонней направленности внимания и тенденциозному интересу, оставаться в соприкосновении с врагом, чтобы не быть застигнутым врасплох. И пока сохраняется эта тенденция к обесцениванию с ее периферическими побегами – недоверчивостью, страхом, ревностью, негативизмом, властолюбием, об излечении не может быть и речи. Как мы уже упоминали, великие, признанные во всем мире произведения искусства и литературы тоже обязаны своим рождением этой тенденции. От «Лисистраты» к «Неграмотным просителям»[311] ведет та же линия, что от горгоны Медузы к «сифилитической гримасе»[312], и ее же придерживаются Ленау[313] и Гангхофер. Эта направляющая линия, задающая основной тон «Крейцеровой сонаты» Толстого, – принижение женщины – прослеживается в характере писателя уже в мальчишеские годы, когда он вытолкнул из окна свою будущую невесту[314], и эта же линия никуда не делась и в старости, когда он сбежал из дому, отправившись умирать вдали от семьи. Эта старая направляющая линия, изменяя свою форму, превращается в сифилидофобию; в древности это выразилось в мифе «о ядовитой девушке»[315], в Средневековье и в начале Нового времени – в страхе перед ведьмами, вампирами и русалками. Поджио[316] рассказывает об одном церковнике, который изнасиловал девушку, после чего она превратилась в черта и исчезла в облаке смрада.

Подобные мысли содержатся в сновидениях и психике невротика и показывают предусмотрительного, неуверенного в своей мужественности мужчину, который в стремлении обезопаситься от реальной жизни создает пугающие призраки, когда, почитая недостижимый идеал, отступает перед этой самой жизнью.

Нередко в такой позиции по отношению к женщине присутствует шутливая нотка, но она никак не меняет сути этой позиции. Она показывает скорее попытку не переборщить, соблюсти приличия и шуткой защититься от насмешек. Это очень ярко выражено у Гоголя: в тончайших нюансах его поэтики довольно ощутимы сильные предохранительные тенденции. В «Сорочинской ярмарке» один из персонажей изрекает:

«Господи, боже мой, за что такая напасть на нас, грешных! и так много всякой дряни на свете, а ты еще и жинок наплодил!»

В «Мертвых душах» этот великий писатель (который всю жизнь был невротиком, страдал навязчивой склонностью к мастурбации и умер в сумасшедшем доме[317]) вкладывает в уста своего героя следующее рассуждение об одной молодой особе:

«Славная бабешка! Но ведь что, главное, в ней хорошо? Хорошо то, что она сейчас только, как видно, выпущена из какого-то пансиона или института, что в ней, как говорится, нет еще ничего бабьего, то есть именно того, что у них есть самого неприятного. Она теперь как дитя, все в ней просто, она скажет, что ей вздумается, засмеется, где захочет засмеяться. Из нее все можно сделать, она может быть чудо, а может выйти и дрянь, и выйдет дрянь! Вот пусть-ка только за нее примутся теперь маменьки и тетушки. В один год так ее наполнят всяким бабьем, что сам родный отец не узнает. Откуда возьмется и надутость, и чопорность, станет ворочаться по вытверженным наставлениям, станет ломать голову и придумывать, с кем, и как, и сколько нужно говорить, как на кого смотреть, всякую минуту будет бояться, чтобы не сказать больше, чем нужно, запутается наконец сама, и кончится тем, что станет наконец врать всю жизнь, и выйдет просто черт знает что! – А любопытно бы знать, чьих она?»