Абстрагированные понятия «верх» и «низ» играют огромную роль в развитии человеческой культуры и возникли, вероятно, уже с началом прямохождения. И каждый ребенок повторяет это эпохальное событие в своем развитии, когда он «поднимается с пола»; воспитание, даже из общегигиенических соображений, многое делает для того, чтобы ребенку было неприятно находиться «внизу», сидеть на полу, ползать по полу, и это тоже вносит свою лепту – ребенок начинает выше оценивать «верх». Верное указание на это можно усмотреть в поведении маленьких детей, когда они из упрямства бросаются на пол, при этом даже, пожалуй, желая испачкаться, чтобы так продемонстрировать родителям свою значимость, но этим они выдают, что понятие «быть внизу» прорастает в них как фикция запретного, грязного, греховного. В этих психических жестах маленьких детей, думаю, можно усмотреть прообраз более поздних, сильно надстроенных невротических черт, особенно псевдомазохистского поведения.

Еще больше впечатлений дает нам знание культуры и психологии религии, и они, по-видимому, происходят из впечатлений от небесных тел. Как и ребенок, древние народы интуитивно отождествляли друг с другом такие понятия, как солнце, день, радость, возвышенность, «быть наверху», в то время как «низ» часто связывали с грехом, смертью, грязью, болезнью, ночью. Антагонизм «верх – низ», присутствующий в современных религиозных системах, не менее отчетливо прослеживается и в древних. В работе К. Т. Пройса[274] «Боги огня как отправная точка для понимания религий Мексики»[275] мы особенно четко видим отображение этого противопоставления понятий «верх» и «низ» и связи между ними. Бог огня – одновременно и бог мертвых, которые обитают с ним в месте нисхождения. Как образы «верх – низ», то есть низвержения в царство мертвых, рассматривались опрокинутые сосуды, сорвавшиеся вниз люди, и в этих пространственных образах были заключены идеи созидательной и разрушительной, пугающей деятельности[276].

Кроме того, исключительное воздействие на пространственные понятия «верх» и «низ» оказывают ощущения и впечатления детства, и они обостряют это противопоставление. Падение, падение вниз – это болезненно, постыдно, бесславно, иногда наказуемо. Нередко это следствие небрежности, неловкости, недостаточной осторожности, а также и повод для насмешек. Поэтому такие ощущения воспринимаются в течение долгого времени как предостерегающие воспоминания, и «быть внизу» может ощущаться как точное выражение «падения», небрежности, неловкости, поражения, что, однако, может вызвать или по крайней мере подстегнуть мужской протест, направленный против возникающего чувства неполноценности.

Далее, к этой категории «верх – низ», где одно всегда подразумевает противоположное другое, и у здоровых, и у невротиков примешивается антагонизм победы и поражения, триумфа и неполноценности. В частности, при анализе всплывают следы воспоминаний о верховой езде, плавании, полете, восхождении на гору, залезании на высоту и подъеме по крутой лестнице, а как противоположности этому – ощущение всадника у себя на спине, ночной кошмар с удушьем, погружение в воду, падение, низвержение, торможение при движении вверх или вперед. И чем более абстрактным и образным становится воспоминание – в сновидении ли, галлюцинации, отдельных невротических симптомах, – тем отчетливее можно проследить в нем переходы, показывающие акцентуацию «мужского – женского»; причем мужской принцип, часто лишь в смысле его большей силы, представлен как «верх», а женский – как «низ». Легко заметить ту же дихотомию в образах драки и ее исходов.

В подготавливающих к жизни играх детей (см. работы Карла Грооса) регулярно обнаруживается эта тяга «наверх» как борьба за превосходство. То же присутствует и в мыслях детей о будущей профессии[277]. В ходе дальнейшего психического развития, как правило, мы находим тормозящее воздействие реальности, так что абстрактное понятие «верх» ребенок пытается облачить во что-то конкретное. При этом необычайно часто вступает в действие осторожность в виде боязни высоты, и ребенок, мечтавший стать кровельщиком, выбирает профессию архитектора, авиатором – профессию авиаконструктора, а неисполнимое желание маленькой девочки стать такой же, как отец, превращается в исполнимое – командовать всеми, как ее мать.

Предохранительная тенденция и мужской протест в полной мере используют получившуюся направляющую линию «хочу быть наверху». Под давлением этой фикции невротик то преисполнен мужской решимости, готов к борьбе и спорам, к быстрому натиску, то склонен к осторожности, колебаниям, сомнениям. Он беспрестанно ведет какие-то счеты со своей жизнью, даже в тех случаях, на которые другие люди не обращают внимания. Он же вынужден предчувствовать, фиксировать, раздувать или организовывать такие ситуации, которые нам кажутся совсем незначительными. Проследим это поведение в деталях на одном примере.

25-летняя девушка маленького роста обращается ко мне с жалобами на частые головные боли, вспышки аффекта, нежелание работать и вообще жить. Пациентка имеет многочисленные признаки рахита. История ее детства раскрывает чудовищное чувство неполноценности, которое поддерживалось в постоянном напряжении, в частности, тем, что мать отдавала предпочтение младшему брату девушки, а к тому же он обладал интеллектуальным превосходством. Самым заветным бессознательным желанием пациентки всегда было стать большой, умной и быть мужчиной. Предварительные установки для достижения этого мужского личностного идеала она, насколько могла, заимствовала от отца. Там, где у нее, маленькой глупой девочки, отсутствовала такая возможность, она обеспечивала защиту воображаемого личностного чувства с помощью аффективных готовностей – вспыльчивости и ярости, а также симулируя глупость, неуклюжесть и болезнь и, не в последнюю очередь, аранжируя лень в общении с родными и особенно с матерью, как бы бросая ей вызов.

Я опущу здесь сконструированные ею линии мужественности, злости и упрямства, не буду также разбирать ни ее пламенные амбиции, ни склонность ко лжи и хвастовству, а ограничусь тем, что покажу, как в болезненном стремлении «быть наверху» все эти черты объединяются и служат тенденции к обесцениванию. С этой целью я буду опираться на одно из ее сновидений, которое содержит скромное указание на психологию «лунатизма». Сновидение такое:

«Я стала лунатиком и сижу на головах всех людей».

За несколько дней до этого пациентка слышала разговоры о лунатиках. При ее попытке объяснить образ сновидения всплыл ряд честолюбивых мыслей, в частности, ей представляется, как она властвует над своим будущем мужем. С давних пор она помнит сновидения, в которых ехала верхом на мужчине как на лошади[278]. Мне никогда не доводилось лечить истинного лунатика. Но иногда случайно можно найти этот невротический симптом как бы лишь намеченным. Как и полет или подъем по лестнице в сновидении, он оказывается динамическим выражением «желания быть наверху», то есть равноценным мужской агрессии. Один пациент, с сильной мазохистской акцентуацией, во время сна усиленно пытался залезть на потолок, перебирая ногами по стене. Толкование показало, что он выкрутился из какой-то ситуации, то ли воображаемой, то ли реальной, которую он оценивал как женскую и мазохистскую, благодаря тому, что превратил ее в мужской протест, одновременно выразив это в символическом modus dicendi через свое стремление «наверх».

Вторая мысль в сновидении пациентки – «я сижу на головах всех людей» – заключает в себе то же самое. Пациентка применяет привычный оборот речи, чтобы выразить, что она превосходит всех. Ее стремление наверх можно понять лишь диалектически, в противопоставлении чему-то, да и вообще мышление неуверенного в себе невротика всегда работает по принципу «или – или», как бы абстрактно, по схеме противоположностей «мужское – женское». Середины здесь нет, потому что оба невротических полюса – чувство неполноценности и перенапряженное личностное чувство – под влиянием усиленной предохранительной тенденции допускают апперцепцию только диаметрально противоположных ценностей[279].

Сюжет сновидения позволяет нам разгадать невротические готовности пациентки. Фактически ее мужской протест, склонность принижать других, ее честолюбие, чувствительность, упрямство, неуступчивость, своенравие достаточно очевидны. Из этого сновидения также можно вывести психическое значение ее головных болей. Предыдущий анализ выявил, что этот симптом всегда возникал в ситуациях, когда пациентка испытывала чувства унижения, обделенности, оженствления, то есть, говоря словами из сновидения, когда «ей садились на голову». Следовательно, головной болью она реагировала тогда, когда можно было ожидать реакции ярости, то есть благодаря созданию этой «готовности к боли» и затем болевой галлюцинации она ускользала из-под власти других людей, особенно матери, и могла повысить свое личностное чувство даже сильнее, чем упрямством и своенравием. Если коротко, она «садилась на головы».

У детей это стремление «наверх» бесспорно, и оно часто совпадает с желанием ребенка быть большим. Дети любят, чтобы их высоко поднимали, они с удовольствием влезают на кресла, столы и комоды и часто хотят таким образом показать себя отчаянными, смелыми, мужественными. Насколько близко граничит с этим тенденция к обесцениванию – показывает их радость оттого, что они теперь стали «выше» взрослых. В этом стремлении вскарабкаться наверх у нервных детей отчетливо обнаруживается и инстинкт агрессии. Бывает, что маленькие пациенты в ординаторской взбираются на стулья, кушетки и столы и таким способом демонстрируют неуважение к обществу и недостаточную подготовку к жизни в нем.

Опасность падения, несчастного случая при этом стремлении наверх, а также общепринятое воспитание трусости вынуждают таких детей к изменению формы их направляющей линии или к повороту на невротические обходные пути, причем обычно страх высоты, боязнь высоты (чаще всего в символическом виде) предстоит всем рискованным акциям в качестве напоминания и тем самым обосновывает уже имеющуюся готовность, которая действует как тормозное устройство и каждый раз заставляет пациента как бы застревать на пути. Боязнь открытых пространств выражает таким способом страх пациента спуститься ниже своего уровня и при этом почувствовать себя «маленьким». Иногда страстное стремление быть на высоте переходит большей частью в тенденцию принижать других. Это желание поставить других ниже себя может выражаться, кроме того, в склонности к брани, а также в невротической ревности и в бреде ревности.

Более развитый, довольно интересный способ принижения других я находил в заботливости нервнобольных, в их показной тревожности и опасениях за судьбы других людей. Они ведут себя так, словно другие не способны без их помощи позаботиться о себе и довести что-либо до конца. Они постоянно дают советы, выискивают новые опасности и не успокаиваются до тех пор, пока другой человек, напуганный и обескураженный, не отдастся им в руки. Нервозные родители причиняют этим большой вред своим детям, а, кроме того, многие трения возникают из-за такого «попечительства» в любви и браке. Этим невротик хочет добиться того, чтобы установить законодательство для других. Один из моих пациентов, который в детстве дважды попадал под машину, связывал свое ущербное личностное чувство с этим воспоминанием и каждый раз, когда шел с кем-то, при переходе улицы пугливо хватал спутника за руку, как будто не доверял его способности обойтись без посторонней помощи. Многие люди чрезмерно волнуются, когда их близкие едут на поезде, плавают или катаются на лодке, они беспрестанно дают указания няням и проявляют свою тенденцию к обесцениванию в преувеличенной критике и резких замечаниях по любому поводу. И в школе, и на работе постоянно можно слышать такое ворчание и унизительные придирки от нервозных учителей и начальников. В психотерапии главное требование – исключить подобное поведение со стороны врача, как бы его ни провоцировал пациент. Это требование сводится к отказу от подавляющего авторитета. Тот, кто знает, насколько сверхчувствительны нервнобольные, способен понять, как мало им надо, чтобы почувствовать себя задетыми. Один мой пациент, страдавший истероэпилепсией[280] и всегда изображавший своим поведением полное подчинение, однажды упал без чувств перед моей дверью. В подобных «случайностях» всегда можно распознать тенденцию к обесцениванию. Еще находясь в сумеречном состоянии сознания, он разговаривал со мной как с «учителем» и бормотал, что принесет какое-то письмо, а после приступа подтвердил, что в этот раз не хотел идти ко мне на прием. Анализ выявил, что он сделал меня учителем – а это было возможно в любой момент в нашей ситуации, – чтобы с помощью такого самообмана приобрести необходимую боевую дистанцию и вести себя так, словно он, как в школе, обязан был прийти ко мне и принести письменную «объяснительную». Вчувствовавшись в эту ситуацию неполноценности, он смог «включить» вытекающие из нее компенсирующие готовности, с тем чтобы меня напугать[281].

Двадцатилетняя девушка страдает навязчивой идеей, что она не может ездить в трамвае, потому что, когда она входит (поднимается) в трамвай, у нее всегда возникает мысль, что в это же самое время какой-нибудь мужчина может, выходя (спускаясь) из трамвая, попасть под колеса. Анализ выявил, что этот невроз навязчивых состояний представляет собой мужской протест пациентки в образе «быть наверху», соответственно которому мужчина вынужден спуститься «вниз» и быть униженным, понести ущерб, который он обычно причиняет женщине[282]. Вдобавок усиленная предохранительная тенденция создает дополнительный страх, который еще больше усугубляет страх перед мужчиной: даже если бы ее превосходство было гарантировано, она все равно не смогла бы решиться на брак, так как ее будущему мужу было бы с ней довольно плохо. И таким образом она, создавая невротические трудности, окончательно препятствует своему включению в женскую роль. Исходя из этого, можно понять непостижимое стремление некоторых невротичных девушек и женщин требовать от партнера больших жертв и подвергать его самым трудным испытаниям: таким способом они надеются возвысить свое личностное чувство и добиться видимости равенства с мужчиной. Одной пациентке мешала присоединиться (как женщине) к обществу навязчивая мысль, что она могла бы вдруг на людях издать громкий петушиный крик (мужской).

Итак, жесткоантагонистическое мышление уже само по себе есть признак неуверенности, и держится оно на единственном «реальном противопоставлении» – мужчины и женщины. Тем самым уже задается оценочное суждение, которое незаметно проникает в любую «антитетику», потому что она заключает в себе как бы разделение гермафродита на мужскую и женскую половины. Вероятно, в самом чистом виде эту идею выразил Платон. И человечество в своих воззрениях вплоть до Канта не могло освободиться из капкана этой созданной им самим фикции. Но невротически предрасположенный ребенок цепляется за антагонизм полов и связанную с этим завышенную оценку мужского принципа для того, чтобы избавиться от чувства незащищенности и найти направляющие линии для своей руководящей личностной идеи. Поэтому эта руководящая фикция обретает мужской облик, и все переживания и стремления невротика пронизывает мужской протест, как организующее и движущее начало. В вышеописанном символе – пространственном противопоставлении «верх – низ» – выражается в основном противопоставление полов. И понятно, что в каждом из наших психологических анализов должна каким-то образом проступать эта резкоантагонистическая схема. Используются ли для ее подкрепления реалии и впечатления раннего детства или наблюдения за половыми сношениями у людей и животных – этот вопрос остается открытым.

У нервозной женщины «желание быть наверху» обусловлено ее мужским идеалом и представляет собой попытку идентификации с мужчиной. Пусть даже она предпринимается на невротических окольных путях, но упорство и «жесткость мышления» при этом свидетельствуют об изначальной незащищенности и страхе однажды оказаться «внизу», быть униженной, быть «всего лишь» женщиной. Так становится доминирующей трансцендентальная личностная идея, потому что в перспективе, позже, «в потустороннем мире» она предполагает компенсацию, успокоение чувства неполноценности. «Я хочу быть наверху, хочу быть мужчиной, – говорит каждый жест, – потому что боюсь, что меня как женщину будут подавлять, помыкать мною», «потому что только мужчина может наслаждаться ощущением власти». Тем самым усиливаются честолюбие, зависть и т. д., и необычайно обостряется недоверчивость, чтобы предупредить любую возможность быть обделенной. Но при реальных унижениях вспыхивает мужской протест и приводит нервозных людей к неприятным трениям с окружающими по самым ничтожным поводам или без повода вообще. Принципиальность и неуступчивость невротиков, их любовь к справедливости, острая проницательность и прозорливость формируют готовности и наступательные приемы – передовой атакующий орган, помогающий утвердиться в чувстве власти. При этом всегда, особенно в периоды большей неуверенности, присутствует «взгляд вниз», обостренное восприятие пережитых оскорблений и обид, ущемления и пренебрежения, а в результате – аранжировка депрессии, тревоги, раскаяния, чувства вины и угрызений совести. Вслед за этим приводятся в действие усиленные защитные механизмы, конструируются новые невротические симптомы и обходные пути, невротические черты характера становятся более принципиальными и абстрактными, и картина развитого невроза предстает во всей своей красе[283]. Так разжигается бунт с целью повысить личностное чувство; вступление к нему образует болезнь как таковую и болезненную готовность, которая каким-либо образом используется для достижения власти над окружающими.

21-летняя пациентка приходит на лечение из-за тяжелой депрессии, бессонницы и навязчивой мысли, что она должна умереть. Выясняется, что она с детства имела невротические черты характера. Невроз навязчивых состояний манифестировал, когда отношения с мужчиной, который собирался на ней жениться, перешли на серьезный уровень. Эта типичная патогенная ситуация раскрывает невротическое «нет» – пациентка готовится к браку, без колебаний дает свое согласие, но в то же время аранжирует невроз и ведет себя так, как будто не хочет замуж. Во всех подобных, очень частых, случаях следующий шаг – «сцепка», которая заключается в следующем: я выйду замуж, когда буду здорова, когда избавлюсь от своих симптомов (нередко у мужчин – когда я обрету нормальную потенцию) и т. д. Благодаря такой «сцепке», обозначающей колебания, сомнения, особенную осторожность, пациент снимает с себя всякую ответственность, он на время тайком от всех «задвинул засов», но притворяется, что охотно открыл бы эту дверь. При анализе отчетливо проступают недоверчивость, неуступчивость, властолюбие и «желание быть наверху», и можно легко понять, что страх не соответствовать уровню партнера и недостаточная подготовка к жизни в социуме, угроза чувству превосходства, возникающая в любви и браке, вынуждают пациента к тайному отступлению и создают невротические симптомы. Нередко этому сопутствует тенденциозная оценка собственной сексуальности: без каких-либо доказательств, или с помощью воспоминаний, которые всегда можно подогнать подо что угодно, или даже путем бессознательной фальсификации каких-то событий пациент считает свою сексуальность недостаточной, или чрезмерной, или извращенной, так что он не может рисковать, вступая в брак. Гердер[284], собиравший свадебные песни, отметил тот поразительный факт, что все они трагичны по своему содержанию.

Далее наша пациентка рассказывает, что она не способна ни к какой деятельности, так как ее всегда останавливает мысль, что в любом случае все бесполезно, ведь все люди должны умереть. Эта нелепая вроде бы мысль, в то же время не лишенная логики, становится настолько доминирующей, что нарушает течение жизни, но прежде всего сводит на нет такие факторы, как время и развитие, и приходится очень кстати, делая для пациентки невозможным вступление в брак. У меня возникло убеждение, что она и к врачу обратилась только по принуждению и не для того, чтобы излечиться, а наоборот – чтобы получить доказательство своей неизлечимости. На это во многом указывает одно из ее сновидений:

«Ко мне приходит врач и говорит, что, когда у меня появляются мысли о смерти, я могла бы прыгать и петь. Якобы тогда эти мысли исчезнут. Потом появляется ребенок, – пациентка колеблется, – довольно крупный. У него что-то болит, он плачет. Ему дают какое-то лекарство, чтобы он успокоился и заснул».

Врач в сновидении – это врач, который когда-то лечил ее от скарлатины. В сновидении он произносит слова, которые она не раз слышала от своих родственников и от врачей во время своего нынешнего заболевания. Врач дает ей советы, как ребенку, и все они совершенно бесполезны. Эти мысли адресованы мне и выражают ее ожидание, что и мои средства совершенно бесполезны. Само собой разумеется, сон она видела в ту ночь, когда все-таки спала – в первый раз после длительного периода бессонницы. Поскольку в этом пациентка видит отчасти успех моего лечения, она реагирует большей агрессией: мои средства тоже ни на что не годятся. Ибо все должны умереть!

Вторая сцена – аллегория родов. Нерешительный акцент на «величине» ребенка показывает, где пребывают мысли сновидицы: они о маленьком ребенке, новорожденном. Выражение «появляется ребенок» (добавлю – «на свет») взято из идеи родов и выражает эту идею в эскизном описании сновидения. Далее в сновидении показана ситуация, которую пациентка предчувствует, в которую она вжилась: кричащий ребенок! И она еще должна слушаться врача? То есть прыгать и петь? Иными словами, этим сновидением пациентка заявляет: я не могу спать, потому что думаю о родах и родовых муках. Рожать, мучиться от боли, умереть – в этом она видит предназначенную ей судьбу и поэтому думает о смерти, чтобы ей не пришлось рожать. Она уклоняется от главного.

Преувеличенная защита от деторождения – это изменение формы и интенсивности ее мужской фикции. Чтобы гарантированно избежать женской роли, которую пациентка воспринимает как поражение, она вступает на невротический обходной путь. Она выбирает из всех предвосхищающих тенденций мысль о родах и смерти как напоминание и фиксируется на этом. Лучше уж она сама будет ребенком и проглотит порошок, чем вылечится психотерапевтическим методом. Ибо излечение означает для нее включение в женскую роль. И поэтому обостряется борьба против врача, который хочет вылечить ее бессонницу. Она вынуждена сохранить превосходство над ним, заставить его говорить нелепости и требовать, чтобы он лечил ее так, как ее лечили в детстве – какими-нибудь лекарствами. Невроз навязчивых состояний представляет собой ее личную философию суетности бытия, защищающую от женской роли.

При нашем подходе к психологии неврозов всегда создается впечатление, будто невротическая манера поведения, которая бросается в глаза, точно направлена на определенный финал, фиктивную конечную цель, как будто вы просматриваете один из средних кадров кинофильма. Задача состоит в том, чтобы распознать эту манеру, а именно симптомы, готовности и черты характера, и научиться видеть их цель[285]. В каждом невротическом жесте скрыт намек на начало и цель. Этот вывод и есть фундамент индивидуально-психологического метода, и он согласуется с другими нашими данными. При анализе любого симптома или сновидения всегда найдется «низ» (ощущение неполноценности) и «верх» – восприятие фиктивной конечной цели в виде неясных следов какого-то психического жеста, направленного вверх, какого-то резкоантагонистического образа на невротическом обходном пути, характеризующего тенденцию преодолеть сопротивление при помощи искусных трюков. Нередко эти феномены как бы разлагаются, так что в чередовании и колебании психических явлений обнаруживается то «низ», то «верх». Часто это «желание быть наверху» выражено очень образно, особенно в сновидениях, но также и в симптомах, оно может быть символически представлено как состязание в беге, взлет, восхождение на гору, подъем по лестнице, всплывание в воде и т. п., в то время как образы «низа» – это падение, подземелья, всевозможные задержки в пути, опоздание на поезд и т. п., коротко говоря – любое движение вниз.

Приведу здесь сновидение одного пациента, который из-за воспоминаний о своей слабости и выраженном женственном поведении опасался за свое мужское будущее. В раннем детстве ему приснился сон (который еще долго наводил на него ужас), как его преследует бык. Будучи сыном крестьянина, он довольно рано понял, что этот преследователь – мужчина – гонится за коровой, в качестве которой выступает сам пациент. Кстати, когда он в первый раз пошел в школу, то двинулся прямо по дороге к школе для девочек, и в школу для мальчиков его пришлось вести силком. Свою жизнь он бессознательно воспринимал как забег, к которому беспрестанно готовился. Когда он ухаживал за одной девушкой, его друг перешел ему дорогу. И в силу своего невроза наш пациент просто отступил. Когда он собрался жениться, то, опасаясь превосходства своей будущей жены, стал предаваться навязчивой мастурбации, у него появились частые поллюции и тремор, мешавший ему в работе и продвижении в должности. Естественно, пациент создал «сцепку»: жениться только тогда, когда он выздоровеет. Мысль вроде бы здравая и оправданная, но на самом деле она позволила пациенту тайно, как за завесой, делать все, чтобы этот брак не состоялся, так как он пугал его возможной неудачей и унижением личностного чувства из-за якобы большей образованности его невесты. Тремор при этом представлял собой предчувствие паралича, которого пациент опасался из-за эксцессов мастурбации.

После того как он таким образом обезопасил себя, ему потребовалось еще одно подтверждение неизлечимости его страдания, так что, обращаясь к врачам, он плакал. В результате наших бесед передо мной предстал образ чрезвычайно честолюбивого человека, который всегда хотел принижать других, но страшился принимать серьезные решения. Любовные отношения тоже были для него в основном средством получить доказательство собственного мужского превосходства. Как бы энергично ни добивался он девушки, в тот момент, когда она начинала отвечать на его ухаживания, он тут же утрачивал к ней интерес, так как его стремление к власти теряло почву под ногами и оказывалось под угрозой. Кроме того, подойдя вплотную к помолвке, он завязывал другие бесперспективные отношения или сам делал их бесперспективными, получал отказы, чтобы, ощутив отсутствие своего влияния даже на будущую невесту, иметь возможность оценить себя как неполноценного – и остановиться. В дальнейшем он благодаря всему этому имел постоянный стимул для того, чтобы скрыто противодействовать вроде бы желаемому браку. Вот одно из его сновидений:

«Я в гостях у своего старого друга, и мы разговариваем об одном общем знакомом. Друг говорит, что тот имеет хорошие доходы от вложений своих денег, но так ничему и не научился».

Старый друг, который перешел дорогу нашему пациенту в ухаживании за девушкой, потерпел крах в начальной реальной школе и бросил учебу. В этом пациент превосходит его, так как окончил техническое училище. Он исповедует возвышенные взгляды: знание важнее, чем деньги, – особенно потому, что такое исповедование его фикции – «быть наверху» – ему на руку и утешает его. Общий знакомый в сновидении замещает богатую девушку, за которой они оба ухаживали. Таким образом, гонка начинается снова. И соперник объявляет нашего пациента победителем.

Второе сновидение той же ночью показывает это еще более отчетливо. Пациенту снится, «как будто он повалил на землю и обесчестил девушку из простонародья». Фикция этого сновидения еще более явно подчеркивает тот нюанс, что он «наверху». Девушка, которой он ранее добивался, здесь принижена, в понимании пациента; она обеднела и признает в нем своего господина. Недостаток чувства товарищества и социального чувства в этом случае «состязания» совершенно очевиден, так же как преобладание силовой политики.

Вкратце замечу, что несколько сновидений за одну ночь можно объяснить тем, что были предприняты многократные попытки «думания наперед», пробного решения одной проблемы. При этом, как правило, оказывается, что единственного пути к руководящей личностной идее недостаточно для невротиков из-за их осторожности. И под влиянием сильной предохранительной тенденции каждое следующее сновидение становится все более абстрактным и образным, так что, истолковав все сновидения одной ночи, можно выявить несколько психических установок, сравнить их и гораздо более отчетливо увидеть динамику невроза и его цель. В только что описанном случае в первом сновидении соперник подчиняется, а богатство девушки, ее власть обесцениваются в смысле их значимости. Второе сновидение также лишает девушку власти, она поставлена в женскую ситуацию, «вниз», причем путем максимальной абстракции, так что в этой девушке не остается ничего личного, только ее подчиненная роль. Впрочем, пациент не раз высказывал мысль, что ему подошла бы лишь необразованная деревенская девушка, над которой он бы всегда доминировал. Девушка же, которую он выбрал в невесты, пугает его своим интеллектом. Эта черта многих невротиков всегда заставляет их выбирать партнера ниже их социального уровня, и в мыслях, а порой и на деле они выбирают для любви и брака проститутку, маленькую девочку и т. п. Во всех подобных случаях можно наблюдать в действии тенденцию к обесцениванию партнерши, и эта тенденция призвана инициировать унижение женщины, конструируя недоверчивость, ревность, властолюбие, определенные этические принципы и требования. То есть чувство неполноценности препятствует выстраиванию социального чувства.

Вот еще одно сновидение, в котором довольно наглядно показано состязание:

«Я ехал в поезде и посмотрел в окно, бежит ли еще рядом с поездом собака. Я подумал, что она, может быть, погибла, попав под колеса. Мне было ее жаль. При этом мне пришло в голову, что теперь у меня другая собака, но она какая-то неуклюжая».

Со своим старым другом и соперником пациент часто ездил наперегонки на велосипедах и обычно отставал. Теперь его друг находится в худшем социальном положении, чем он, и «пусть теперь догоняет», как говорят в Вене, хвастаясь своим превосходством. Превращение в собаку – это продукт тенденции к обесцениванию, и довольно нередкий. В одном случае dementia praecox больной давал всем собакам имена знаменитых женщин. У нашего пациента собака олицетворяет его будущую невесту, которая ведь тоже оспаривает его первенство. Если бы она умерла, это избавило бы его от страхов, а еще он был бы свободен, если бы она выказала благосклонность другому претенденту, чего он из осторожности нередко желает, или если бы она попала под колеса… Если бы такое произошло, он бы очень переживал. «Я же благородный человек!» В сновидении он представляет, что это произошло, и предвосхищает свою печаль. «Неуклюжая собака» – это девушка, которая примерно в то время выказывала ему свое расположение; с ней он тоже вскоре разорвал отношения.

Его неприязнь к тем, кто стоит «выше» него, безгранична и принципиальна. Однажды ночью ему приснилось:

«Наш певческий кружок давал концерт. Место дирижера пустовало».

Он был членом певческого кружка, и однажды им пришлось выступать без дирижера, потому что тот опоздал на поезд. Эта ситуация представляется ему оптимальной: нам не нужен никакой дирижер! И подобная установка для него обычна во всех ситуациях, в которых дирижером является не он.

Как и у нервозных мужчин, навязчивая склонность к мастурбации у женщин тоже возникает из-за тенденции уклоняться от принятия решений, избежать сексуального общения и благодаря этому остаться «наверху». В фантазиях девушек о мастурбации часто женщина оказывается в роли мужчины. У мужчин же мастурбация служит: 1) доказательством, что можно обойтись и без женщины; 2) предлогом и препятствием, чтобы уклониться от полового сношения, которого мужчина опасается из-за превосходства женщины. Следовательно, мастурбация возникает из предохранительной тенденции. Довольно часто в мастурбационных фантазиях однонаправленный антагонистический принцип невротика – победа или поражение – выражается в картинах садизма или мазохизма. Если ситуация требует более сильной подстраховки, то наступает импотенция или развитый невроз, не как следствие отказа от мастурбации и не по причине аутоэротизма, а как усиленная защита. Проблема не в том, что мастурбацию практикует подавляющее большинство подростков, а в том, что она сохраняется потом; индивидуальная психология рассматривает ее как эротику изолированного от общества и враждебного ему человека.

В числе подготовительных действий и невротических готовностей, которые должны обеспечить безопасность стремлению «наверх», исключительную роль играют любопытство, исследовательский инстинкт, жажда увидеть все что возможно, вуайерство. Эти влечения всегда являются доказательством первичной незащищенности, и направляющие линии исследователя проектируются так, чтобы ее компенсировать. Они служат, особенно в развитом неврозе, таким вторичным целям, как промедление любого рода, помогают уклониться от планирования и принятия решений и часто сами превращаются и в жизни, и в эротике из средства в цель, с которой соотносятся все побуждения психики. Склонность к исследованиям, поискам истины, желание во всем разобраться, известная невротическая основательность – все это черты, которые должны выстроить, повысить или уберечь личностное чувство. У детей нередко страсть к чтению служит удовлетворению честолюбия и одновременно помогает уклониться от более серьезных требований, например в школе. Кроме того, таким способом можно нарушить домашний распорядок и тем самым проявить неповиновение родителям.