При анализе неврозов и психозов очень часто уже в самом раннем детстве обнаруживается жестокость. Разумеется, было бы неверно соотносить поступки двухлетних детей с моральными мерками взрослых; применение силы детьми, которые еще стоят по ту сторону добра и зла, нельзя классифицировать как садизм или грубость, как это часто бывает, когда родители и педагоги рассказывают предысторию психопатов. Психическими, или, в нашем смысле, невротическими, эти проявления становятся лишь тогда, когда служат какой-то определенной цели и конструируются именно для этого, при использовании абстракции и с тенденцией на перспективу; то есть когда они принадлежат некоей системе отношений. То обстоятельство, что они всегда опираются на возможность и способность переживать сильные эмоции, не дает оснований предполагать в них конституциональный фактор.

На самом деле такую черту характера, как жестокость, всегда находят в качестве компенсаторной надстройки у детей, которых чувство неполноценности вынуждает к очень раннему и поспешному выстраиванию личностного идеала. Сопровождающие черты – упрямство, вспыльчивость, раннее половое созревание, честолюбие, зависть, корыстолюбие, злость и злорадство, которые, как правило, навязываются руководящей фикцией и помогают формировать и мобилизовать воинственные и аффективные готовности, – создают пестрый и изменчивый образ трудновоспитуемого ребенка. Очень часто в качестве исходной точки можно обнаружить ощущение собственной кротости, оцениваемое как женское, и тенденцию заглушать склонность к самоотверженности грубыми и жестокими поступками. Боязнь проявить свои чувства, нерасположенность к нежностям, поздравлениям, соболезнованиям, приветствиям – все это попытки «подорвать» социальное чувство.

Властолюбие таких детей отчетливо проступает в семье и в игре, часто в походке, осанке и во взгляде. В игры и в самые ранние мысли о выборе профессии жестокость нередко проникает завуалированно и заставляет таких детей представлять в виде идеальной фигуры палача, мясника, полицейского, могильщика, дикаря, а кроме того, кучера – «потому что он может бить лошадь», учителя – «потому что он может бить детей», врача – «потому что он может резать», солдата – «потому что он может стрелять», судью и т. д.[268] Нередко сюда примешивается исследовательский интерес, и отсюда же берут свое начало, словно для тренировки, издевательства над крупными и мелкими животными, над детьми, размышления и фантазии о возможных несчастных случаях, которые могли бы произойти с ближайшими родственниками, интерес к похоронам и кладбищам, к садистским рассказам, вызывающим ужас.

Еще одна цель этой подстегиваемой жестокости – не позволить появиться и осуществиться всегда присутствующим одновременно с ней наклонностям к слабости, состраданию, любви, потому что они противоречат мужской направляющей линии. Широко распространенное стремление быть мужественным, которое должно привести к превосходству над другими, нигде не проявляет себя так ярко, как в «невинном» злорадстве; правда, у нервозных людей это может сильно акцентироваться и применяться самым нелепым образом ради возвышения личностного чувства. Ларошфуко в своей насмешливой манере замечает, что «в несчастье наших друзей всегда имеется нечто такое, что нам не так уж неприятно». Это изречение очень вдохновило проницательного Джонатана Свифта.

Я слышал, как один пациент громко рассмеялся, когда ему рассказали о землетрясении в Мессине. Этот пациент имел выраженные наклонности к мазохизму. Навязчивый смех часто овладевает пациентом, когда он оказывается перед тем, кто превосходит его, например перед учителем или начальником, когда требуется нечто большее, чем обычная вежливость. У таких пациентов находят выраженную склонность доминировать над другими или мучить их, иногда у них бывают садистские фантазии, а потом обнаруживается, что навязчивый смех, властолюбие и садизм надстраиваются над «слабым местом» – чувством неполноценности, чтобы компенсировать его. Так, пиромания – получение удовольствие от пожаров и едва подавляемое навязчивое желание представить пожар в театре, церкви или даже закричать: «Пожар!» – по некоторым нашим наблюдениям, может указывать на неполноценность чувствительности мочевого пузыря и светочувствительности глаз и, соответственно, на подготовку к их компенсации. Прежде всего, конечно, это подготовка к тому, чтобы прославиться, как Герострат, при невозможности совершить подобную акцию.

Однако в нашей культуре с ее этическими императивами человеку, находящемуся на этой линии мужской жестокости, угрожают серьезные опасности и неудачи, поэтому жестокость необходимо скрывать, и очень часто она осуществляется лишь в фантазии. В большинстве случаев невротик использует различные обходные пути, на которых садистские побуждения полностью или частично теряют свою силу. И тогда нервозному человеку удается обеспечить себе такое же превосходство над слабым за счет кротости и мягкосердечия, или же он так ловко оперирует на этой новой линии, что заново создает агрессию, чтобы овладеть другими людьми и мучить их. Он становится благодетелем. При неврозах навязчивых состояний нередко может показаться, что больные отказываются от своего усиленного властолюбия и начинают предаваться покаянию и предпринимать защитные меры, которые носят совершенно тот же навязчивый характер и давят на окружающих не меньше, чем прежние аффективные готовности. Эти меры позволяют пациенту оставлять жизненные проблемы нерешенными, а также они годятся для того, чтобы сделать очевидными для наблюдателя болезненное честолюбие невротика, парализующее его, и «предстартовую лихорадку»[269].

В больших припадках так называемой аффективной эпилепсии, истерии, в приступах невралгии тройничного нерва, мигрени и проч. властолюбие сворачивает на невротический путь готовности к припадку, но окружающие при этом испытывают не меньшие, а скорее большие страдания и бессилие, чем при открытой ярости и враждебности, которые в интервалах между приступами чаще всего проявляются, как и прежде, в открытую. Такие пациенты могут выступать против вивисекции, в защиту животных, могут быть вегетарианцами, заниматься благотворительностью, они хорошо понимают чужие страдания; они «не могут видеть истекающего кровью гуся, но хлопают в ладоши, если их конкурент обанкротился на бирже»[270]. Влечение к сектантству возникает у них из-за их враждебной, антисоциальной позиции, как и резкое оспаривание чьей-то значимости еще до того, как они составят суждение об этом человеке. Им совершенна чужда терпимость, если только они сами громогласно не призывают к ней.

Я описываю здесь черты, которые можно встретить повсюду, и все-таки это черты повсеместно распространенной нервозности и признаки глубокой неуверенности, лежащей в ее основе. Они ни в коем случае не заложены в человеческой природе, это только формы неудавшегося мужского протеста, который призван защищать личностное чувство. Если он терпит неудачу на какой-то главной линии, то переходит на невротические окольные пути, и тогда, посредством изменения формы и повышения интенсивности руководящей фикции, случается «вспышка» невроза или психоза.

Я также отрицаю «врожденные» криминальные наклонности ребенка, равно как и преступника, вопреки убеждениям Ломброзо и Ферреро[271]. Здесь нет ничего кроме инстинкта агрессии, повышенного из-за чувства неполноценности, который направлен за пределы полезной сферы жизни, потому что внутри этой сферы человек потерял надежду сыграть роль героя. При этом происходит своего рода тренировка в нарушении социальных норм. Резкий переход в очевидный невроз осуществляется посредством более сильного отступления. Там, где отсутствует принципиальный страх перед принятием решения – ранний плод защищающего невроза, – где усиливается тенденция к обесцениванию жизни, брака и имущества ближнего, там и возникает преступление[272].

Однако при развитом неврозе часто обнаруживаются следы воспоминаний о жестокости и криминальных поступках, так же как и о чрезмерной сексуальности. Эти воспоминания тенденциозно усилены, ложно сгруппированы и крепко удерживаются в памяти. Совесть и чувство вины преувеличиваются силой воображения, и из-за этого мужской протест отказывается от прямолинейной агрессии и сворачивает на сконструированную траекторию мягкосердечия. И только по аффекту, который иногда прорывается наружу, в анализе припадка, по проступившим вдруг чертам характера, как это часто бывает при вспышке психоза, и по конечной цели невротических обходных путей и вытесненных с этого направления черт характера, по факту установления господства вопреки явному подчинению, по тенденции мучить других посредством самоистязания и по примеси вспыхнувшей вдруг изначальной, прямолинейной агрессии – по всему этому можно заметить, что старая завышенная цель существует, просто изменение формы фикции направило стремления на другие, порой кажущиеся противоположными пути.

Так, после периода сильной агрессии, потерпев какое-то поражение или предчувствуя его, психопат лучше, чем прежде, или даже слишком настойчиво приводит такие свои черты, как корыстолюбие, жестокость, склонность к насилию, в соответствие всеобщим моральным образцам благодаря тому, что конструирует некую фиктивную инстанцию – совесть, так же как до этого из чувства неполноценности проступали линии эгоцентрических злонамеренных желаний. «Что ж, я готов стать злодеем» – в таком или похожем виде, только незаметно и бессознательно, оформляется фиктивный жизненный план многих невротиков, и они следуют ему, пока взгляд в бездну не заставит их, охваченных головокружением, бежать из опасного места и искать более сильные гарантии безопасности, чем это безусловно необходимо.

Совесть конструируется под давлением предохранительной тенденции из более простых форм – предвидения и самооценки, наделяется признаками власти и возводится до уровня божества, чтобы нервозный человек мог следовать направляющим линиям, якобы созвучным социальному чувству, чтобы ему было легче ориентироваться в неопределенности происходящего, чтобы он выбрал защищающее сомнение из тех приемов и способов ведения боя, к которым его влечет воля к власти. Но невротик потому предается бесплодным угрызениям совести, раскаянию, сожалению и скорби, что их обманчивая видимость возвышает, облагораживает и приукрашивает его и одновременно освобождает от решения жизненных проблем. «Угрызения совести неприличны!» (Ницше). Всегда подозрительно, когда кто-то демонстрирует преувеличенное благородство, выходящее далеко за рамки нормы. Видна ли какая-то общая польза от этого благородства – вот на что надо смотреть, чтобы вынести верное суждение.

Но для того чтобы «не потерять хватку», невротик сам преобразует эти черты характера. Так, будучи в страхе перед сексуальным партнером, он приписывает ему эгоизм, жестокость и коварство, а себе – благородство. Он будет охотно выискивать и преувеличивать те из своих воспоминаний и побуждений, которые подтвердят его сердечность, мягкость и открытость. Чтобы доказать это, он даже будет поступать так, как если бы его добродетели были врожденными и непреходящими.

Необходимо коснуться еще одного важного момента. Почти все наши невротические пациенты приходят к нам в стадии добродетели, то есть после поражения. Поэтому их стремление к превосходству следует не столько видеть в прямолинейных чертах характера и аффективных готовностях, сколько с трудом отыскивать в невротических поворотах, усиленных защитах и в анализе их сновидений и невротических симптомов. И оказывается, что детский фиктивный образец становится еще более эффективным, и для описанных только что случаев невротические симптомы быстрее и надежнее приводят к обесцениванию других, чем более ранние направляющие линии жестокости и садизма. Ибо все эти линии протянуты между первоначальной неуверенностью ребенка из-за его неполноценности, конституциональной или субъективной, и его недостижимой фиктивной личностной идеей. Как бы ярко ни были выражены в детские годы садизм, перверзии, сексуальное либидо или мужской протест и конструктивные линии характера, они всегда выстроены по некоему жизненному плану и зависят от него. «Извлечение» садизма из невротических готовностей и коварных секретов из бессознательного можно приравнять к возвращению невроза на более раннюю стадию, в период до перенесенного поражения.

Научные достижения Фрейда, сколь бы значимыми они ни являлись для понимания неврозов, не дают правильной картины невротической психики. Фрейд так же, как и невротики, слишком много занимается второстепенными для структуры невроза аспектами. Невротические готовности к усилению аффекта, чрезмерная агрессивность, сверхчувствительность и прямолинейные компенсирующие свойства характера нуждаются в избавлении от неоправданного перенапряжения, а не в оправдании отсылкой к «врожденным компонентам инстинкта». Точно так же нуждаются в этом и невротические наклонности к перверзиям, иногда сконструированные очень рано: они призваны избавить невротика от универсального страха принятия решений вроде бы через кажущееся образование компромисса, а на самом деле путем исключения нормального решения любовных проблем, вызывающего страх. Поэтому надо стремиться упразднить ошибочно повышенное чувство неполноценности и возникшую как его следствие тенденцию к обесцениванию – эти два важных полюса любой невротической установки, разъясняя пациенту их суть. Ибо они, вместе со своими сексуальными аналогиями и формами проявления (садизм, мазохизм, фетишизм, гомосексуальность, инцестуозные фантазии, кажущееся повышение или ослабление сексуального инстинкта), стали фундаментом невроза, а не человеческой психики вообще[273].