Из-за препятствий, чинимых реальностью и особенно социальным чувством, навязчивое стремление невротика наделить личностный идеал более высокоценимыми мужскими чертами толкает его к изменению его главных направляющих линий таким образом, чтобы достичь равноценной цели окольными путями. Страстное желание реализовать для себя несбыточный идеал сбивает его с толку. Если на главной линии мужского протеста ему грозит поражение или он предчувствует таковое, то он ищет хотя бы временную цель-замену, воспринимаемую как равноценную, прибегая к усиленным защитным трюкам. С этого момента и начинается тот процесс психического преобразования, который мы называем неврозом, если только руководящая фикция не ведет к насилию над реальностью, а пациент воспринимает ее лишь как помеху, как это имеет место при неврастении, ипохондрии, неврозах страха и навязчивых состояний, при истерии. В психозе вперед выступает руководящая мужская фикция, облаченная в образы и символы из детства. Тогда пациент ведет себя уже не так, как при неврозе: как если бы он хотел быть мужчиной, быть «наверху», пытаясь достичь этого всеми средствами на более легком пути, вне практической сферы жизни, – а так, как если бы он уже был таким, благодаря искусному трюку предвосхищения; и только между прочим, как правило вначале, он упоминает, словно для обоснования (депрессии, идеи преследования, мании греховности, бреда обнищания), что он «внизу», что он немужественный, слабый. Существенно для психоза то, что пациент отрекается от того, что всех нас связывает, от логики, отказывается от «универсальности разума», тем самым демонстрируя также, что у него утрачено социальное чувство, функция которого и есть логика.

Теперь для наглядности я перейду к описанию некоторых черт невротического характера, которые либо напрямую устремляются к личностному идеалу, наполненному мужским содержанием, либо примыкают к нему так близко, что само собой напрашивается понимание их лишь как малых обходных путей мужского протеста; по общепринятому мнению, это активные, то есть мужские черты, и невротик всегда может апеллировать к этому мнению. Выше мы уже пытались показать, что при конструировании мужских черт характера выбор их зависит от фиктивной конечной цели и лишь в ограниченных пределах диктуется сознательным восприятием невротика или постороннего критика. Невротик также пользуется такими направляющими мужского протеста, которые, по общепринятой логике, не всегда или только отчасти представляются мужскими, как, например, кокетство, лживость и т. п. В качестве более прямолинейных черт характера, используемых для мужского протеста и более выраженных, чем в норме, можно выделить часто сознательно проявляемые тенденции быть полноценным мужчиной, быть отважным, агрессивным, открытым, жестокосердным, грубым, превзойти всех в силе, влиянии, власти, уме и т. д. Когда нервозный человек с уверенностью ожидает какого-то поражения или предчувствует его, то лежащее в основе характера чувство неполноценности требует усиленной надежной компенсации; осуществляется она через усиление воинственных готовностей, которые устремляются к мужскому чувству превосходства теперь уже окольными путями, абстрактным образом, используя одновременно зачастую противоположные черты – как искусный трюк. И тогда невротик может проявлять вместо упрямства или наряду с ним – покладистость, если нужно – неумеренность или скромность, грубость или мягкость, отвагу или трусость, властолюбие или смирение, мужественность или женственность. Они всегда служат ему для того, чтобы обезопаситься от поражения, или позволяют ему окольным путем повысить его личностное чувство либо обесценить других. То, что возможно победить, проявляя слабость, смирение, скромность, хорошо видно на примере женщин, а также многих прецедентов мировой истории.

Господство самостоятельно созданных идолов – руководящей фикции и ее вспомогательных линий – легко распознается во всех случаях, а в психозе проявляется со всей очевидностью. Одна моя пациентка, 22-летняя девушка, страдала ночным энурезом, днем у нее часто бывали приступы гнева и дурного настроения, только со мной и ни с кем другим она могла быть миролюбивой, и еще ее нередко мучили суицидные мысли. На примере ее сновидения я хочу показать, что все эти явления, плюс властолюбие, упрямство, но также и робость, были обусловлены мужским протестом, который, однако, зависел от конституциональной неполноценности органов мочеиспускания, что вкупе с некрасивостью и замедленным умственным развитием при статусе тимико-лимфатикусе вынуждало к компенсации – установке усиленной мужской направляющей линии. Чтобы этот случай стал более понятен, скажу сразу, что пациентка использовала для защищающего невроза реалии своего детства, образовав из энуреза готовность, и с этим симптомом «бросалась в бой» каждый раз, когда ее личностное чувство принижали. В этом примере также обнаруживается колоссальная власть тенденции к обесцениванию в аранжировке приступов, что вынуждало ее мать к полному самоотречению при выполнении нелегкой задачи и тем самым вводило ее в бессильное отчаяние. Но в то же время эта тенденция проявлялась в весьма распространенной простой форме, когда пациент как бы намекает на то, что виноват не он, а кто-то другой, тем самым принизив этого другого. Следующее сновидение пациентки особенно ясно показывает, против кого направлен ее невроз:

«Мать показала моей подруге грязную простыню с кровати. Мы принимаемся спорить. Я говорю: „Эта простыня от тебя – и начинаю сильно плакать“. Я просыпаюсь вся в слезах».

Незадолго до этого она рассказала, что часто просыпается в слезах, не зная причины своего плача[237]. Исходя из патогенеза ее болезни, уже тогда мне совершенно понятного, получалось, плач имел особое значение в отношениях с матерью, представляя собой одну из обычных детских наступательных готовностей с целью уменьшить превосходство матери и вызвать мягкое обращение с ее стороны. Рассказав сновидение, пациентка замечает: «Вы, конечно, подумаете, что правы в своем мнении о моем плаче». Такие и подобные замечания регулярно слышишь во время психотерапевтического лечения, и нужно не пропустить скрытую в них критику врача – как проявление тенденции к обесцениванию, направленное против всех. Данное умеренное ее проявление при отсутствии более резких реакций позволяет ожидать, что энурез уже поддается излечению. (Раньше в подобных случаях она едко и пристрастно отмечала, что я совершенно не прав, или якобы «забывала» те сновидения и мысли, которые подтверждали мою правоту.) Я утвердился в своем предположении, когда пациентка сообщила, что сразу после этого сновидения она сняла постельное белье, которое было лишь немного запачкано, и тайно его выстирала. Прежде она никогда так не поступала, потому что вид грязного белья предназначался для матери.

Сновидение пациентка объяснила так: она твердо убеждена, что мать рассказывала о ее энурезе всем знакомым. Кажется, все родственники знали о ее недуге. Как-то раз дядя, очевидно, чтобы ее утешить, рассказал ей, что и он, и другой брат матери довольно долгое время мочились в постель. В сновидении пациентка с упреком дает понять матери: эта болезнь – из твоей семьи, ты виновата, что я пачкаю постель, «грязная простыня – от тебя!». Далее она рассказывает, что, меняя белье, нередко берет вместо простыни пододеяльник; один закрытый, а другая открытая, добавляет она, а в ящике можно легко перепутать.

За этой мыслью отчетливо распознается проблема «открыто и закрыто» как выражение противоположности полов. Пациентка обвиняет в своей болезни мать, но, так сказать, краем глаза видит и первоначальную причину, «приводную пружину» ее страдания – принадлежность к женскому полу, в которой тоже виновата мать, и выдает нам в мужском протесте своего сновидения то, как мало она учитывает разницу между мужчиной и женщиной. Это похоже на заявление Жорж Санд, что будто бы существует только один пол. Споры и плач – преобладающие формы агрессии пациентки против матери, так она пытается усилить привязанность матери, и энурез служит той же цели. Из других особенностей ее невротической психики видно и то, что она оперирует готовностью к энурезу также и против мужчин, против брака и таким способом пытается уклониться от «господства мужчины».

На примере этой пациентки можно проследить, как изменялась форма руководящей фикции. Первоначально это было «Я хочу быть мужчиной», в вышеупомянутой стадии лечения – «Я хочу превзойти мать так же, как мужчина», а ближе к концу лечения ее фикцию можно описать примерно так: «Я хочу принизить мать женскими средствами». В одном сновидении – то есть в предварительной попытке, в качестве пробного удара – эта направляющая линия находит более яркое выражение. Сновидение такое:

«Я лежу в горящей кровати. Вокруг меня все причитают и вопят. Я громко смеюсь».

Этому сновидению предшествовали разговоры и рассуждения на тему «свободной любви». Горящая кровать, как полагает пациентка, олицетворяет любовные утехи. Переведем это сообразно нашему пониманию сновидений: «Что было бы, если бы я предалась свободной любви? Тогда бы моя мать была опозорена, а я бы смеялась над ней, я бы превзошла ее».

Обратите внимание на понятие «гореть» в противоположность «воде» (моча, энурез)[238] – такое часто наблюдается в психической надстройке мочевыделительной функции – и на выраженную на этом «мочевом языке» метафору. Смех в этом сновидении равноценен плачу в предыдущем. То и другое показывает направленность агрессии, нацеленной на то, чтобы почувствовать власть над матерью. Этот случай также наглядно демонстрирует несостоятельность гипотезы расщепления личности. Ошибочным было бы и предположение о реальном сексуальном желании; разве что с целью принизить мать пациентка разыгрывала роль властного мужа – тогда бы это средство подошло.

Руководящая фикция равенства с мужчиной тем или иным образом выражается у всех девушек и женщин. Как показано в вышеописанном случае, это изменение ее формы обусловлено реальностью и маскирует мужской протест. Кроме того, при анализе невротических пациенток важно обнаружить тот момент в их душевной жизни, когда они протестуют против своего чувства женственности. Такой момент находят всегда, так как стремление к возвышению личностного чувства заставляет пациенток конструировать надежные направляющие линии, противоположные идее «женского». У нормальных девушек и женщин это в основном идеи эмансипации, воинственные черты, направленные против мужчины и его привилегий. В частности, стремление по возможности сократить дистанцию между полами выражается в одежде, манере держаться, обычаях, законах, мировоззрении. Во всех этих аспектах у невротиков поднимается мужской протест. В одежде отдается предпочтение ярким, но по-мужски простым вариантам моды, часто удлиненным фасонам и очень высокой обуви. Или же отвергаются все «женские» фасоны одежды. Особенно ожесточенная борьба ведется против корсетов, она направлена против «сковывания», но может служить и другим целям: нередко такая борьба инсценируется для того, чтобы уклониться от общества, или она направлена против матери; впрочем, сегодня мода на корсеты уже устаревает. Манера держаться и привычки невротичных женщин порой настолько «мужские», что это бросается в глаза с первого взгляда. Сидеть нога на ногу, скрещивать руки на груди – вот предательские признаки, так же как и идти по левую руку от спутника, как обычно ходят мужчины, не позволять никому встать перед собой (например, в танце) и т. д. Выраженная переоценка мужского начала в мировоззрении невротической пациентки с избытком перевешивается обесцениванием мужчины на практике. В сексуальных сношениях преобладает анестезия[239]; предпочитаются мужские или унижающие мужчину позиции.

Схожие особенности присущи невротической психике мужчины. Он исходит из фиктивного, женского, восприятия, чтобы достичь чувства совершенной мужественности. Один из моих пациентов, страдавший невротической астмой, очень наглядно продемонстрировал эту динамику. Он был хилым ребенком и страдал экссудативным диатезом – на эту связь указывал Штрюмпель. Частые катаральные воспаления давали ему возможность уже в раннем детстве помыкать матерью. Она брала его к себе в постель, ухаживала за ним и потакала всем его желаниям. Но он очень рано перешел под присмотр строгой гувернантки, с которой не мог справиться, несмотря на свою вспыльчивость и необузданность. С ней он чувствовал себя слабым и научился детским хитростям, помогающим ему избежать ее жестких методов воспитания. В частности, он симулировал и преувеличивал свои катаральные симптомы, аранжировал кашель и, произвольное поначалу, раздражение слизистых оболочек гортани и трахеи посредством своеобразного форсированного дыхания; он вызывал у себя астматические явления по образцу потуг при запоре – напряжением брюшного пресса, а также сильным смыканием голосовой щели. Вскоре он обнаружил, что с такими симптомами он может свободно приходить в спальню матери, и в течение нескольких лет развивал астматическую готовность, которую мог неосознанно активировать в любой момент, когда, движимый фиктивной направляющей целью, хотел повелевать всем домом, а вместе с тем и гувернанткой. В конце концов он добился того, что гувернантке запретили строго обращаться с ним и наказывать его.

Мы видим, что его личностный идеал теперь имел в своем распоряжении невротическое оружие, которое давало пациенту возможность избежать поражения и чувства неполноценности, и что он стремился взять верх окольными путями: не упрямством и вспыльчивостью, не отвагой и мужественностью, а с помощью хитрости и лукавства, немужского поведения, трусости и опоры на мать. Эти уловки, гипостазированные и переработанные в бессознательно действующие механизмы готовностей, обеспечили ему необходимую для жизни защиту. Его невротический симптом сохранялся и работал через вторичные вспомогательные линии «хочу иметь всё», через его властолюбие, своеволие и неуступчивость, а одновременно и через трусость[240], страх всего нового, страх перед мужчинами и женщинами и через постоянно оживляемую этим страхом тенденцию к обесцениванию, которая вкупе с его агрессивными готовностями играла важную роль. Этот невротический симптом стал для него как бы новым органом, своеобразным средством добиться значимости, завладеть своим окружением, и при этом он всегда мог искать защиты у матери. С ней он чувствовал себя в безопасности, как ни с какой другой женщиной, и таким образом дошло до того, что он неизбежно влюбился в свою мать, хотя при ближайшем рассмотрении эта влюбленность скорее походила на тиранию.

У него были фантазии на тему беременности, которые создавали ему унизительное ощущение женской роли и могли чередоваться с идеями кастрации и фантазиями о превращении в женщину. Навязчивая склонность к мастурбации показывает попытку победоносно эмансипироваться от женщины, избежать поражения, вести себя как мужчина, которая переросла в равнонаправленные фантазии величия: таковы были две формы его мужского протеста. Наглядным доказательством своей неполноценности он считал небольшие размеры своих гениталий, причем в его восприятии они были еще меньше, чем на самом деле. С детства он пытался отнести все свои неудачные акции и все поражения на счет маленького пениса, а также связывал с этим все свои переживания и группировал их с точки зрения взаимосвязанных противоположностей «мужское – женское». «Маленький пенис» был для него образным понятием, пограничным между мужским и женским началом, и оно было выстроено, как и поведение пациента, на идее физического и психического гермафродитизма и его трагизма. Неудивительно, что в психологическом анализе таких случаев со способом апперцепции «мужское – женское», который является одним из основ невротической психики, всегда наталкиваешься на сексуальные реляции. Их можно понимать как modus dicendi, как жаргон и образный способ выражения, и раскрывать соответственно этому; при этом в мужской сексуальной символике выражаются сила, победа, триумф, в женской – поражение, в той и другой одновременно – невротические искусные трюки, большей частью также в извращенной или гермафродитической символике. Из этой последней легко вывести тенденцию к тому, чтобы одолеть соперника.

У нашего пациента, помимо сексуального способа выражения, вскоре выявился еще и способ апперцепции, основанный на противопоставлении вдоха и выдоха и обусловленный неполноценностью его дыхательного аппарата (включая нос). Подобными образами мы пользуемся и в повседневной речи. Так, вздох облегчения, после того как «сдавило грудь», можно описать словами «теперь опять стало можно дышать». Пациент также мог пантомимически изобразить свою погоню за приоритетом, страстное желание быть первым у цели, вспоминая состязание в беге в мальчишеские годы. В одном сновидении, уже ближе к концу лечения, он использует образно понимаемую способность свистеть, чтобы подчеркнуть свою мужественность «респираторно». Сновидение такое:

«Мне снилось, что четыре человека свистят. Я отмечаю, что могу это делать так же хорошо».

Незадолго до этого он завязал отношения с гувернанткой в семье своего женатого брата и спросил у нее, часто ли брат посещает свою жену по ночам. Девушка ответила отрицательно. Умение свистеть – мечта всех маленьких мальчиков, да и девочки часто хотят овладеть этим мужским навыком. В этом сновидении пациент проводит пробное сравнение, проверяя, «дорос» ли он до своих родственников мужского пола; и от своей линии, происходящей от женского восприятия, приходит к мужскому протесту: да, он дорос до всей четверки.

Подтвердилось и мое наблюдение, что нервозный человек воспринимает свое сексуальное либидо по типу и величине и может изобразить его так, как этого требует фиктивная конечная цель; поэтому ничем не обоснована любая психологическая концепция, которая считает фактор либидо конституционно заданным в какой-то определенной величине и усматривает в его вариациях и судьбах сущность невроза. В частности, сексуальные желания и сексуальное возбуждение легко аранжировать, и они всегда тем или иным образом подчинены мужскому протесту. Идентификация мужественности с сексуальностью происходит в неврозе посредством абстракции, символизации и образного «языка органов», и этот фальсифицирующий искусный трюк невротика наполняет его мышление сексуальными образами в основном потому, что он и в любви пытается подчинить себе другого[241].

Неуступчивость и скрытая страсть к ссорам, состоящая в теснейшей связи с тенденцией к обесцениванию, ставят перед психотерапевтом трудную тактическую и педагогическую проблему. Во всех случаях они выдают слабое место пациента – чувство неполноценности, которое принуждает его к компенсации. Простой и наглядный подход дает нам инструмент для разоблачения невротической агрессии пациента. Представьте себе, что нервозный человек чувствует себя обделенным, лишенным всей своей значимости, и понаблюдайте, с помощью каких искусных трюков он пытается восстановить эту значимость, компенсировать ее утрату. Прежде всего не стоит слишком принимать на веру его устное изложение и подчеркивание его желания. Даже при самых искренних заявлениях лучше поступить по примеру Одиссея у острова с сиренами и заткнуть уши. Добрую волю нужно видеть, а не слышать. Понаблюдайте за этим, как за пантомимой, и вас озарит светом истины. И тогда легко обнаружится множество готовностей, черт характера, симптомов и синдромов, которые могли бы репрезентировать некий идеальный орган, но нужно быть готовым к тому, что это загадка, которую надо расшифровать. Ибо этот идеальный орган – а именно невроз или психоз – имеет, вероятно, мужское происхождение, и его предназначение – не дать снизить личностное чувство пациента и вернее приблизить последнего к его цели – превосходству. Однако суровая действительность наотрез отказывается служить этой фикции, так что приходится выбирать самые причудливые обходные пути, и целью становятся бесполезные частичные и мнимые успехи. Почти никогда при этом пациент не приближается к своей конечной цели[242]. И без помощи психотерапевта, в роли которого лишь в редких случаях может выступать сама жизнь, сама судьба, все снова и снова поднимается при неудачах эта «воля к видимости» и усиливаются абстрактные, принципиальные линии старой руководящей фикции.

Один из наиважнейших обходных путей, на которых действует этот идеальный орган, а точнее, мужской протест, – это тенденция к обесцениванию. О ней мы потому так много и говорили, что она сразу бросается врачу в глаза и оборачивается против врача, и она всегда выражает силу невротического стремления. Это всегда имеющаяся в наличии отправная точка, исходя из которой пациент получает возможность самопознания, и она также всегда лежит в основе того явления, которое Фрейд описал как сопротивление и ошибочно истолковал как следствие вытеснения сексуальных влечений. С этой тенденцией к обесцениванию невротик приходит к врачу и ее же уносит домой после окончания лечения, но значительно ослабленную, до степени «нормальной». Разве что большее самосознание пациента теперь, как страж, пресекает ее проявления и таким образом вынуждает его проложить «полезные» пути для страстного стремления «наверх» и приглушить его.

Все сомнения пациента, любую критику с его стороны, его забывчивость, опоздания, всевозможные требования, ухудшение в его состоянии после начального улучшения, его упорное молчание, так же как и то, как цепко он держится за свои симптомы, – все это следует понимать как эффективные средства, которыми пользуется тенденция к обесцениванию, направленная также и против психотерапевта, и чтобы понять это, требуется известная смелость. Причем ошибиться тут трудно – такое понимание чаще всего оправданно и подкрепляется совпадением равнонаправленных тенденциозных проявлений и их сопоставлением. Часто речь идет о самых мелких проявлениях. Должен ли я добавлять, что даже очень большого опыта, даже самых обширных познаний, касающихся тенденции к обесцениванию, хватает ровно настолько, чтобы не быть захваченным врасплох? И что для успеха лечения совершенно необходимы чувство такта, отказ от высокомерного авторитета, постоянно ровное дружелюбное отношение, бдительный интерес и уравновешенность по отношению к больному: с ним нельзя вступать в борьбу, которую он, однако, в любой момент может начать.

Одному заикающемуся пациенту пришлось разъяснить на схеме расположение гортани. Он собирался взять рисунок домой, чтобы еще раз поразмышлять над ним, но вместо этого оставил его у меня на столе. На следующий день он опоздал на четверть часа, зашел сначала в туалет, рассказал о другом пациенте, который жаловался на меня, а затем, помолчав, сообщил о сновидении следующего содержания:

«Мне приснилось, что я рассматриваю рисунок. От круга отходил цилиндр и шел не прямо, а вбок».

Толкование показало, что речь шла о рисунке гортани, на котором гортань была изображена отходящей прямо вниз. В сновидении пациент спорит со мной, как будто хочет сказать: а как бы это выглядело, если бы мой врач был не прав (идущий наклонно цилиндр)? И этим демонстрирует мне свою недоверчивость, опасение, что его обманут, а также направленную против меня тенденцию к обесцениванию. Она-то и выразилась в его бессознательных приемах – забывчивости, опоздании, тенденциозном сообщении о другом пациенте и, наконец, в пробной попытке в сновидении счесть меня неправым. Можно было обоснованно ожидать, что пациент с той же целью применит против меня и свое заикание. Несмотря на множество противоречий, он навязывает мне роль своего бывшего учителя, которого часто поправлял. Так он может действовать против меня своими старыми готовностями[243]. Это явствует из его замечаний о сновидении; в дальнейшем также становится ясно, что он ухватился за свою болезнь и держался за нее, чтобы обеспечить себе превосходство над отцом и тем самым обесценить его.

Одна пациентка попала ко мне на лечение из-за депрессии, суицидных мыслей, истерик с судорожным плачем и лесбийских наклонностей, и после короткого курса я направил ее к гинекологу, заподозрив поражение половых органов. Гинеколог удалил большую миому и пообещал, что после этой операции невроз пройдет. Пациентка уехала к себе на родину и написала мне оттуда, что теперь она узнала: гинеколог был прав. Хочется надеяться, что операция, выполненная им одной графине, о чем пациентка вычитала в газете, на этот раз удалась ему получше. Вскоре после этого пациентка появилась у меня, покритиковала одну из моих работ, которую где-то раздобыла, выказала свой чрезвычайный интерес к моему лечению, сообщила, что ее состояние такое же, как и до операции, и исчезла. Фрагмент из ее истории болезни во время лечения у меня показал среди прочего, что она была в разладе со всем своим окружением, абсолютно подчинила себе мужа, ненавидела маленький городок, в котором жила, и играла роль мужчины в отношениях со своей подругой, и в сексуальном, и в психическом смысле. У нее был чудовищный страх иметь детей, а половой акт был невыносим, потому что муж казался ей слишком тяжелым. Однажды в период курса лечения он посетил ее в спальне, а накануне ей приснился такой сон:

«Как будто вся комната охвачена огнем».

Она сообщила спонтанно, что это типичный сон, который почти регулярно повторяется в период менструаций. На этот раз до менструаций было еще далеко. Это сновидение позволило отчетливо увидеть попытку использовать чисто женскую ситуацию (менструации) для мужского протеста – отказа от сексуальных сношений. Более глубокий анализ наверняка вскрыл бы детский энурез (огонь – миома)[244], но лечение было прервано. Я получил от этой пациентки еще одно письмо, в котором она уверяла, что теперь она хочет, следуя моим советам, жить в мире со своим окружением. Думаю, что ей это все еще давалось бы нелегко.

Упрямство, дикость, неподобающее поведение тоже могут служить для пациенток доказательствами того, что они мало пригодны для женской роли. Приготовления к этому начинаются уже в раннем детстве и постепенно приводят к физическим и автоматизированным психическим привычкам в поведении, мимике, физиогномике и к определенной аффективной готовности. При этом характер оформляется в соответствии с идеальной направляющей линией, и к нему «пристраиваются» установки пациента. Во многих случаях эти черты выражены прямолинейно и служат непосредственно для демонстрации превосходства. Но нередко происходит изменение формы руководящей фикции, будь то из-за возникающих противоречий в направляющей линии в случае реального либо угрожающего поражения или из-за того, что́ обычно прикрывается этим, – сопротивления реальности, оцениваемого как непреодолимое. Тогда, под прикрытием соответствующей аранжировки – защищающего страха, защищающего чувства вины либо иных защищающих черт (по этому поводу мнения авторов разнятся) – происходит поворот на невротический обходной путь. Но готовности сохраняются. Просто, когда пациент должен бы ответить на какую-то ситуацию изначальной сформированной аффективной готовностью (яростью, гневом, агрессией), невротическая осторожность заставляет его отвечать страхом, чувством вины, припадком.

Часто обнаруживаются тенденциозно сгруппированные воспоминания о каких-то крайностях, мысли и обманчивые представления, будто ты безмерно чувственный, ненасытный, демонический, преступник, иногда очевидны аранжированные безрассудства и несчастные случаи – все это в качестве напоминания призывает к осторожности. Или же все снова и снова, непосредственно перед принятием решения, прямолинейная (мужская) агрессия прекращается, и этим очень часто отличаются или объясняются невротические любовные отношения. Под влиянием предохранительной тенденции в них также может произойти поворот в направлении перверзии, или направляющая линия ведет к поискам защиты у матери, отца, бога, в алкоголизме или в какой-то идее. Попытки невротичных женщин «подняться» женскими средствами, превзойти по крайней мере всех женщин имеют следствием чрезмерную чистоплотность, «манию уборки», мазохистское[245] подчинение или кокетство, желание нравиться и непрекращающийся флирт. И всегда тут же можно найти черты или предательские признаки того, что и в этих случаях руководящая фикция всесильна и стремится достичь своей цели этими окольными путями.

Повышенную в некоторых случаях сексуальность не следует понимать как подлинную, данную от природы; скорее, она связана с фикцией и объясняется тенденциозным вниманием, непрерывно направленным на эротику. То же относится и к перверзиям и якобы пониженному либидо – на самом деле они конструируются на невротических обходных путях. Любые сексуальные отношения в неврозе – это только притча, иносказание.

Страх перед превосходством мужчины и борьба против него часто облачаются в фантазии на тему оскопления, которые должны обесценить мужчину. В сновидениях невротических пациенток это ясно прослеживается и доказывается одновременными обесцениваниями, в нашем смысле, другого рода. Приведу здесь одно из таких сновидений. Пациентка пришла ко мне на лечение вскоре после операции по поводу свища, ее мучили навязчивая мысль и постоянное беспокойство. Навязчивая мысль была такая: «Я ничего не смогу достичь». Уже на первой нашей встрече она выразила сомнение в том, что я, врач, смогу чего-нибудь достичь. Та же линия обесценивания пронизывала ее сновидение. Ей приснилось:

«Я кричала во сне: „Мария, свищ снова открылся!“»

Хирург, делавший операцию, обещал ей полное излечение и сдержал слово. Он ей чем-то обязан, поэтому не хотел брать гонорар. Пациентка очень взволновалась из-за этого и восприняла это как унижение. Какое-то время она мучилась мыслями, как ей перестать чувствовать себя обязанной. Марией зовут ее горничную, с которой она никогда не разговаривала об операции. Если бы у пациентки снова открылся свищ, она бы пошла, естественно, к хирургу, а не к горничной, и высказала бы ему свое мнение. В сновидении Мария, женская прислуга, – это хирург. Пациентка представляет себе то, что требуется ее мужскому самоощущению: врач плохо прооперировал, не сдержал слова, он «баба» и служанка одновременно. Так она видит способ достичь всего, чего хочет, если бы все было наоборот, а она была бы мужчиной.

При изучении опубликованных анализов любой психологической школы всегда можно найти механизм невротического протеста. Я хотел бы подчеркнуть эту взаимосвязь на примере одного случая мигрени.

Пациентка сразу же рассказала, что в детстве постоянно ссорилась со старшими братьями, потому что хотела командовать ими. Следы воспоминаний подобного рода заставляют предполагать скрытую борьбу против мужского доминирования. И всегда будет верным предположение, что и другие черты характера укажут на эту борьбу, цель которой – сравняться с мужчиной. Не дожидаясь моих вопросов, пациентка продолжает рассказывать, что в детстве играла почти исключительно с мальчиками и они «обращались с ней как с равной». Это выражение отчетливо выдает отношение к мужскому полу и его повышенную оценку, что сближает девочек с отцом, а это легко истолковать превратно: как сексуальную влюбленность в отца и нечто относящееся к «комплексу инцеста». Сказанное в полной мере относится к нашей пациентке. Она сделала отца образцом для подражания, а когда однажды поймала мать на лжи, стала особенно ценить и культивировать в себе такие отцовские качества, как правдивость и пунктуальность[246]. Она вспоминает также, что отец часто высказывал сожаление, что она не мальчик, и что он очень хотел, чтобы она училась. В этой ситуации у пациентки естественным образом развилось личностное чувство, в котором не могли не присутствовать честолюбивые устремления. При этом и окружающие, и она сама замечали ее застенчивость, из-за которой многие ее замыслы заканчивались крахом. Подобную застенчивость всегда можно найти в предыстории невротиков. Она идентична чувству неуверенности, которое таким образом проявляется в отношениях с другими людьми. Покраснение лица, заикание, потупленный взгляд, отгораживание от общества взрослых, волнение перед экзаменом и «предстартовая лихорадка» – все это нередко сопровождает попытки сближения с чужими людьми, завязать с ними отношения. При этом, как правило, наблюдаются замкнутость и недовольство. В качестве источника этой неуверенности, с которой также связаны сильная стыдливость и склонность краснеть, анализ обычно вскрывает органически обусловленное чувство неполноценности: неполноценность органов, которая отражается в психике, детские дефекты, сильное психологическое давление со стороны родителей или братьев и сестер и, наконец, действительную или мнимую женственность, которая очень рано оказывается в сильном противоречии с кем-то из мужчин в семье (отец, брат). И тогда аналогией, по которой ребенок воспринимает многообразные ощущения обделенности, униженности, неполноценности, становится обычно символически понимаемая «не-мужественность», что означает идеи кастрации и мысли о женской роли в половых сношениях, об оплодотворении и зачатии, но кроме того, о преследовании, опасности быть заколотым, раненым, о падениях и «нахождении внизу». Все эти фикции возникают в грезах, галлюцинациях, сновидениях, поскольку они не полностью замещаются фикциями мужского протеста, и все эти фикции выражают чувство обделенности, которое выражается в мысли «Я всего лишь женщина!», в то время как личностное чувство стремится «наверх» и навязывает позицию мужского протеста.

Наша пациентка говорила, что представления о половых сношениях появились у нее очень рано, когда она еще за недостатком опыта не учитывала окончательность половой роли. В таких случаях мы всегда должны ожидать, что обнаружатся застенчивость, стыдливость и сомнения, а позднее – страх перед экзаменом и принятием решений во всех формах. Если разобрать эти черты характера психологически, то за ними можно вскрыть недостатки и несовершенства более значимые. Обычно уже очень рано обнаруживаются или выдвигаются на передний план поиски равенства с мужчиной, в то время как во многих случаях «вянет, как цветок, решимость наша»[247] под воздействием безнадежности. Так как прямой путь к мужественности закрыт или кажется таковым, женщины ищут окольные пути и выходы из этого положения. Один из таких выходов – полноценное социальное стремление к эмансипации женщины, другой – невроз, конструирование этого «идеального мужского органа», в частной жизни. В тяжелых случаях происходит полный отход от общества, изоляция, порой идентичная заключению в сумасшедший дом.

Наша пациентка в детстве стремилась повелевать мужчинами, братьями и отцом; с матерью она, по-видимому, справлялась легко. Отец был ею совершенно очарован. При некоторой практике можно было легко сделать вывод о тенденции ее невротических симптомов: в браке ее головные боли и мигрени служили ей средствами повелевать мужем. И в этом она искала своего рода замену «утраченной» мужественности.

Я знаю, какое здесь можно выдвинуть возражение. Это жалкое состояние при неврозе, ужасные боли при невралгии тройничного нерва, бессонница, обмороки с потерей сознания, параличи, мигрени – как можно пойти на все это ради такой шаткой цели, как равенство с мужчиной? Я сам долго боролся с этой очевидной вроде бы мыслью. Но разве это сильно отличается от тех случаев, когда люди всю жизнь готовы выносить какие угодно муки ради какого-нибудь другого мыльного пузыря? Разве не живет во всех нас «воля к видимости» (Ницше), заставляя нас переносить любые несчастья? И на этом же невротическом обходном пути к мужественности находятся, как я уже доказывал, преступления, проституция, психоз, самоубийство! Все эти доводы, как и то обстоятельство, что психические механизмы в человеческой психике действуют бессознательно, я могу привести в пользу моей точки зрения. Однако установленное мною преувеличение в оценке конечной цели, кажущейся более высокой, является надежным краеугольным камнем терапии неврозов. И из этого возражения я извлекаю пользу при работе с пациентами, стараясь показать им, как они, поставленные перед выбором между естественной ролью и невротическим мужским протестом, выбрали из двух зол большее.

Из предыстории нашей пациентки можно еще обратить внимание на то, что она никогда не любила играть в куклы и вплоть до замужества получала больше всего удовольствия от гимнастики и спорта. Эти занятия тоже служат заменой мужественности, и это ясно не столько потому, что они «мужские» сами по себе, сколько благодаря их взаимосвязи с другими «мужскими» склонностями и особенно той настойчивости, с которой пациентка рассказывает об этом. Она также страстно увлекалась туризмом, но после рождения ребенка (а она, несомненно, желала и ожидала только мальчика) от этой страсти осталась только сильная тяга к путешествиям.

Было бы ошибкой предполагать, что описанные здесь и отмеченные самой пациенткой черты характера – это лишь островки в бескрайнем море женской души. Скорее следует принять, что эти мужские черты образуются под давлением доминирующей тенденции, что они происходят из некоего жизненного плана; и они отчетливо проявились потому, что это было возможно, в то время как вокруг них существует неотчетливое, лишь при случае проступающее желание быть мужчиной, которое используется больше для препятствования и переработки влечений, кажущихся женскими, прежде чем стать самостоятельным. В этой борьбе мужских влечений против женских личностное чувство окончательно встает на мужскую сторону и использует всплывающие вдруг женские влечения, среди которых и сексуальный инстинкт женщины, для того, чтобы собрать[248], сгруппировать, преувеличить и подчеркнуть их как унизительные, несущие опасность; и тотчас же заменить их сторожевыми постами, чтобы они были лишены своего влияния. Эти сторожевые посты – различные защитные механизмы – простираются далеко за границы сферы женских влечений. Всегда оказывается, что эти защитные механизмы и бдительные готовности, а в их числе и болезненные симптомы, не только выполняют свое предназначение – предотвратить поражение, но и отравляют пациентов чрезмерной осторожностью, так что те в конце концов становятся ни на что не способными. Тогда только исчезает первичная неуверенность, которая, по сути, то же, что страх женской роли, но он переносится на все сферы жизни и выталкивает больного из социума.

На этой линии отступления мы и обнаруживаем всех наших пациентов, их симптомы являются гарантией того, что им не придется вновь окунуться в сутолоку жизни. Из этого складывается некий образ, в котором часто можно увидеть возврат невротика к более простым, детским отношениям и связям, совершается ли он лишь после изначально нормального развития или же вообще препятствует этому развитию. При этом пациент в некотором роде словно возвращается в свою детскую. Может необычайно усилиться привязанность к семье, или вместо любви к родителям развивается прежнее детское упрямство, и обе эти установки берутся за образец поведения, как если бы пациент во всех людях искал отца или мать. Несмотря на то что эта фикция ввергает его в противоречия с реальностью, он держится за нее, потому что когда-то в своей детской он чувствовал себя в безопасности. Р. Киплинг рассказывает, как наблюдал больного человека, лежащего в агонии, и как перед самым концом с его губ сорвался ожидаемый крик «Мама!». Чтобы понять это страстное стремление к безопасности, послушайте, как маленькие уличные мальчишки, попав в беду, тут же взывают к матери. Тем же желанием найти защиту пронизано почитание Божьей Матери[249]. У девочек жажда безопасности, как правило, более ярко выражена по аналогии асексуального отношения к отцу. Фантазии на тему материнской утробы, выдвигаемые на первый план Г. Грюнером, я находил у невротиков только тогда, когда они хотели выразить, что лишь у матери можно найти покой, или когда у них были суицидные мысли – как желание вернуться в состояние до рождения. (Гермафродитическое «Вперед – двигаясь назад»[250].)

Наша пациентка в детстве, будучи девочкой, тоже старалась опереться на отца, который ее весьма баловал. Мать, как это часто, к сожалению, бывает, больше была привязана к сыновьям, то есть к братьям пациентки. Эта особенность в конечном счете тоже обусловлена более высокой оценкой мужского принципа, который отцу, поскольку он сам мужчина, не соблюдать легче. Прежде всего пациентка вскоре заметила, что отец начинал усиленно заботиться о ней, как только она заболевала. Поэтому она особенно полюбила болеть, ведь тогда ее баловали еще больше, окружали любовью и кормили лакомствами. И это, наверное, означало для нее самую подходящую замену утраченной, как она считала, мужественности, поскольку она приобретала неограниченную власть в доме, все ее желания удовлетворялись, а еще можно было избежать неприятных стычек в школе и неприятных встреч в обществе, стоило только почувствовать себя больной. И да, она чувствовала себя в абсолютной безопасности, когда отец полагал, что она больна. И она стала иногда намеренно вести себя так, как если бы была больна, то есть прибегать к симуляции и аггравации[251].

Факт симуляции в детском возрасте очень часто обнаруживается в предыстории невротиков[252]. Я уделил много внимания этому явлению (в «Психическом лечении невралгии тройничного нерва»[253]) и рассказывал, как ребенок может прикидываться глухим, слепым, глупым, сумасшедшим и т. п. Е. Джонс также упоминает этот факт в своей работе о Гамлете[254] и указывает на аналогию притворства Гамлета с детским притворством. Исторических примеров – Саул, Клавдий, Одиссей и др. – вполне достаточно, и они показывают нам эту проблему в ее чистом виде. Доминирующая мысль при этом всегда одна и та же: как мне защититься от опасности, как можно избежать поражения? Ясно, что невротик, если его восприятие построено по аналогии «мужчина – женщина», усматривает в овладении какой-то ситуацией мужской эквивалент, замену мужественности и защиту от угрозы ее потерять. И техника симуляции заключается в том, что человек создает себе некую фикцию и ведет себя сообразно ей, то есть так, как если бы он имел соответствующий дефект, в то время как он твердо знает, что не имеет такового. Психически обусловленный невротический симптом проявляется, по нашему мнению, таким же образом, с той только разницей, что фикция не признается фикцией, за нее держатся как за истинную, подлинную (см. Теоретическую часть, глава III).

И как же часто понимание этой взаимосвязи позволяет нам увидеть не невротический симптом, а пограничный случай между двумя явлениями! Мы имеем в виду психологию сочувствия. Мы сочувствуем страданию другого так, как будто оно физически затрагивает нас самих. И да, мы можем даже предчувствовать это страдание еще до того, как оно наступило. Известные тому примеры – щемящее, тревожное чувство у некоторых людей, возникающее тогда, когда они видят других – горничных, кровельщиков или цирковых артистов – в опасных ситуациях или даже только думают об этом. Этот симптом встречается у людей, страдающих боязнью высоты: при опасности, угрожающей другим, они ведут себя точно так же, как если бы сами стояли, например, у окна или на скале. Движимые страхом, они отходят на безопасное расстояние от «опасного» места, то есть ощущают примерно то же, что ощущали бы сами, находясь в опасности. Обычно эти люди считают себя «стоящими наверху», и их важнейший жизненный принцип – «не упасть». В этом душевном напряжении отражаются противоположности «верх – низ», а также сильное чувство неполноценности – «Я не уверен!». Здесь явно видны чрезмерная осторожность и вчувствование, которые у невротиков настолько выражены, что иной раз они не перейдут мост из страха, что могут упасть в воду или броситься в нее. Похожие механизмы осторожности я находил при всех случаях боязни пространства; такие пациенты хотят уклониться от принятия решения, хотя могли бы справиться с ситуацией, с каким-то вызовом жизни или требованием сексуального партнера. Так же обстоит дело и при других фобиях, как я показал при обсуждении сифилидофобии[255]: это «вчувствование» в какое-то состояние, еще не наступившее, но с некоторой вероятностью ожидаемое, создает характерные симптомы и оказывается очень подходящим средством предохранительной тенденции, заменяя во многих случаях суровые предписания морали. При внимательном рассмотрении становится ясно, что подобное вчувствование в целях защиты от опасности лежит в основе любой черты характера, подобно тому как, согласно формуле категорического императива Канта, поступки каждого отдельного индивидуума должны быть такими, чтобы их можно было возвести до универсальной общечеловеческой максимы[256].

Итак, аналогично защитным фикциям симулянта[257], у всех людей, но особенно у невротически предрасположенных детей, имеются фикции, максимы, лозунги, которые предназначены для осуществления более сильной защиты соответственно их более сильному чувству неполноценности. И все эти формулы сводятся к простой сути: поступай так, как если бы ты превосходил всех или хотел этого! Содержание такого поведения, часто квалифицируемое как замена желания мужественности, предопределяется опытом ребенка или видом его органической неполноценности как цель, задающая направление, но при особых обстоятельствах из-за невротических событий претерпевает особые модификации, которые следует распознавать как изменение формы.

Посредством сопровождающих неприятных психических явлений неполноценность органов задает направление желаниям и таким образом включает процессы компенсации в психической надстройке. Здесь мы также видим предохранительную тенденцию в действии[258], и чаще всего она целесообразна и работает с неким страховочным коэффициентом, давая таким образом повод для сверхкомпенсации[259]. Превращение заикающегося Демосфена в великого оратора Древней Греции, глухонемой Клары Шуман – в музыканта-виртуоза, а также близорукий Г. Фрейтаг, многие поэты и художники с аномалиями зрения и музыканты с аномалиями слуха, ставшие известными благодаря своему творчеству, – все это примеры того, как посредством повышения внимания, усиленной тренировки и приобретенного мастерства осуществляется предохранительная тенденция к компенсации. То же самое происходит с болезненным ребенком, который хочет быть героем, и с неуклюжим мальчиком, страдающим гипотиреозом, который пытается быстро бегать и хочет впоследствии всегда быть первым.

Но чтобы направление предохранительной тенденции соответствовало цели, оно должно придерживаться конкретных примеров. И здесь мужчина представляется личностному чувству ребенка гораздо более выразительным образцом, чем женщина. По-видимому, женский образец берется для подражания только после предшествующей борьбы и только в том случае, если в восприятии ребенка это обеспечит достижение господства при меньшем расходе сил.

С нашей пациенткой дело обстояло так, как это довольно часто бывает в случае мигрени. Ее мать тоже страдала мигренями. Многие авторы утверждали, что мигрень часто «наследуется» от матери. Мы же допускаем мысль о наследовании мигреней в той же мере, что и мысль об органической обусловленности или наследовании неврозов и психозов[260]. Я уже как-то раньше[261] прояснял суть этого вопроса на случае одной семилетней девочки, а до этого часто убеждался, что приступу мигрени предшествует чувство незащищенности и обделенности и что этот приступ предназначается, большей частью по примеру матери, для того, чтобы поставить весь дом себе в услужение. Муж, отец, братья и сестры страдают от мигреней пациента не меньше, чем он сам. Так что мигрени можно поставить в один ряд с невротическими заболеваниями, которые должны обеспечить доминирование в доме, в семье. Тот факт, что это доминирование подразумевается мужским и часто может быть сведено к желанию быть мужчиной, выясняется из дальнейшего анализа. Но краткое рассуждение относительно того, что мигрени случаются в периоды менструаций, позволит нам и в этом случае увидеть недовольство женской ролью. Я нередко находил подобные взаимосвязи в случаях эпилепсии, ишиаса, невралгии тройничного нерва. Обычно оказывалось, что все эти заболевания были психогенными и возникали тогда, когда пациенту требовались более сильные гарантии безопасности. Так что причиной следует считать не наследование, а невротическую атмосферу в семье, отравляющую ребенка уже с раннего возраста. Неврозы, головные боли, мигрени, невралгия тройничного нерва и иногда эпилептические припадки наступают в такой психической ситуации, в которой надо было бы ожидать припадка ярости.

Сфера влияния нашей пациентки ограничивалась отцом, которого она, пожалуй, заполучила полностью; но это завоевание не могло полностью удовлетворить ее собственным целям, так что это «еще, еще больше!», как обычно бывает в неврозе, требовало закрепить ее право обладания отцом. Ее мать страдала мигренями, и периоды этих приступов были, как и у большинства таких больных, временем ее полного единовластия. Соответственно, наша пациентка, уже понимая ценность этой болезни, стала вести себя так, как будто тоже страдала мигренью[262]. И ей удалось то, что удавалось древнему человеку, дикарю, создавшему себе идола, который потом приводил его в содрогание: она сама сотворила себе мигрень. Конечное ее намерение, превосходство над всеми, стало самостоятельным и теперь могло вызывать у нее боль и печаль, как только пациентка нуждалась в них. Это театральное действо удавалось так хорошо, что пациентка благодаря его тенденциозной оценке уже перестала видеть в нем фикцию. Ведь этот спектакль дарил ей чувство превосходства и уверенности с мужем – так же, как раньше это было с отцом, когда эта уверенность почему-либо разлеталась вдребезги. Это была светлая сторона ее недуга, которой она, однако, никогда не могла насладиться, потому что и она сама, и ее родные, казалось, были поглощены только теневой стороной. Вызвать сочувствие мужа означало для пациентки доминировать над ним и сделать его послушным. А так как при этом всегда имелось какое-то «еще», то неизбежно должны были добавиться и другие замещающие образования, и важнейшим из них было – больше не рожать детей. Как и во многих подобных случаях (один из них я описал в «Практике и теории индивидуальной психологии»), дома этот вопрос даже не обсуждался: понятно же, что женщина с такими сильными головными болями не может иметь второго ребенка. Для полной гарантии к этому добавились бессонница, невозможность заснуть при любой помехе, упоминание о жилищных проблемах, необходимость защищать и баловать единственного ребенка[263].

То, что все эти явления были лишь новым обличьем ее старого желания равенства с мужчиной, доказал уже ее первый сон:

«Мы с мамой были на вокзале. Мы хотели навестить больного папу. Я боялась, что мы пропустим поезд. Тут вдруг внезапно появился папа. Потом я была в часовом магазине, я хотела купить часы взамен моих потерянных».

В отношении матери, которую она очень уважала, пациентка чувствует свое превосходство. Так же и в отношении отца, который делает ради нее все. Отец умер некоторое время назад. Вскоре после его смерти у пациентки случился страшный приступ мигрени. В сновидении отец оживает, и его личность означает для нее возвышение ее личностного чувства[264]. Она с давних пор была нетерпеливой, всегда боялась опоздать. Ее брат обошел ее – стал мужчиной. Она должна спешить, если хочет достичь вершины мужского личностного чувства: «Мужчина делает один прыжок там, где женщина делает сто»[265]. Накануне этого сновидения она торопилась на концерт, а мать задержала ее. Женщины часто опаздывают, а она так не хочет.

Действительность напоминает ей о том, что она все-таки женщина, как ее мама. Эта мысль заключена в картине совместного с матерью нахождения на вокзале. Ее воинственный аффект, идентичный мужскому протесту, направлен против мужчины, против отца. В ходе дальнейшего анализа часто всплывает обесценивающая мысль, что женщина сильнее, более жизнестойкая, более здоровая, чем мужчина. Добавляется еще один стимул к борьбе: то, что отец (мужчина) «вдруг внезапно появился». Таким образом, в то время как пациентка боится пропустить поезд, отстать, уступить кому-то другому (из контекста добавим: мужчине), она по мере приобретения все большего опыта замечает, что мужчина впереди, что он «наверху». Пространственные образы, абстрактные представления пространства, иллюстрирующие чувство, что тебя обошли, применяются в неврозе[266] в самом широком объеме, так как они подходят для того, чтобы посредством фиктивной, абстрактной противоположности – «всё или ничего!» – подготовить боевую позицию. Существует многократно испытанный (в основном мужчинами) бессознательный прием в живописи: власть женщины, так же как и страх перед нею, выразить тем, что поместить ее пространственно в более высокую позицию. В религиозных и космогонических фантазиях представление о превосходстве также часто выражается в том, что соответствующий образ помещается наверху. «Вечная женственность притягивает нас»[267]. В сновидении нашей пациентки просматривается антагонистическая схема «мужчина – женщина» в пространственном выражении, на что указывает, в частности, нахождение пациентки и ее матери рядом друг с другом – «мы с мамой».

Итак, первое сновидение пациентки во время лечения начинается с размышлений о роли мужчины и женщины. Даже если психотерапевт незыблемо убежден в большом значении этой проблемы для невроза, никогда не нужно упускать возможность беспристрастно истолковать продолжение сновидения и сопоставить новые подтверждающие данные с уже полученными. Дальнейшие объяснения пациентки касались цепочки для часов, которая была потеряна по вине ее мужа. Потери самих часов она не смогла припомнить. Когда я спросил ее о том, почему, по ее мнению, в сновидении вместо цепочки фигурировали часы, пациентка ответила с жаром, но несколько «не в тему», что огорчена потерей не цепочки, а висевшего на ней брелока, «висюльки». Если кратко, подвешенные на дамской цепочке часы идентичны с потерянной «висюлькой», о которой пациентка печалится и которой ищет замену.

Сновидение начинается с образного, пространственного противопоставления неполноценной женственности и полноценной мужественности и логично заканчивается выражением стремления к «замене» утраченной мужественности. На этой сконструированной фиктивной направляющей линии должны были располагаться также черты характера, аффективные реакции, готовности и невротические симптомы, что и обнаружилось впоследствии. Такие черты характера, как властолюбие, нетерпеливость, недовольство, упрямство и замкнутость, оказываются, как и многие другие, вторичными вспомогательными линиями, которые зависят от руководящей фикции – достижения «мужских» высот. Дальнейший ход мыслей показал, что она тенденциозно подчеркивает утрату отца, искусственно усиливая и продлевая свою скорбь, и это служит эффективным приемом в борьбе с окружающими.