В предыдущей главе мы могли видеть многообразные попытки, приготовления и готовности у пациентки, обусловленные ее мужской установкой. При этом страх перед мужчиной был так велик, что каждый раз препятствовал завязыванию любовных отношений, пока лечение не предоставило возможностей для этого. Во многих случаях мужской протест внешне проявляется прямо противоположным образом: пациентки беспрестанно заводят новые отношения, которые, правда, быстро чахнут и подвергаются самым диковинным испытаниям судьбы. Такие пациентки также способны заключать браки один или несколько раз, а равно и расторгать их. Очень часто они загораются сильнейшей любовной страстью, которая способна смести все препятствия и даже может усилиться благодаря последним. Подобные явления можно наблюдать и у невротичных мужчин. При ближайшем рассмотрении у них обнаруживаются уже известные нам невротические черты, и в первую очередь властолюбие, которое, как и другие качества, пользуется любовными отношениями как средством добиться признания. У женщин страстное желание «иметь всё» выражается здесь в такой форме, что целью завоевания становятся все мужчины, а иногда вообще все люди, причем пышным цветом расцветают кокетство и потребность в нежности, недовольство доставшимся жребием. Нередко бросается в глаза «невротическая сцепка» любви с трудностями. Миниатюрная девушка предпочитает только высокорослых мужчин, или любовь вспыхивает, только если на это есть родительский запрет, а то, что достижимо, удостаивается лишь пренебрежения и неприязни. В разговорах и рассуждениях таких девушек всегда присутствует ограничительное словечко «только». Они желают только образованного мужчину, только богатого, только мужественного, или – только платоническую любовь, только бездетный брак, или – только такого мужчину, который даст полную свободу, и т. д. При этом тенденция к обесцениванию часто бывает настолько сильной, что в конечном счете едва ли останется хоть один претендент, удовлетворяющий всем их требованиям. В большинстве своем они имеют готовый, часто бессознательный идеал, к которому примешаны черты отца, брата, какого-нибудь мифического героя, литературного или исторического персонажа. Чем лучше знакомишься с этими идеалами, тем больше убеждаешься, что они установлены как фиктивная мерка, с целью обесценить действительность.

Психическая направленность с сопутствующими чертами «не-женской» природы способствует проявлению таких «мужских» черт, как сексуальная свобода, неверность и распутство, и отчетливо нацелена на идеал равенства с мужчинами. При анализе легко обнаруживаются первоначальная неполноценность органов, чрезмерное чувство неполноценности, явно завышенная изначально оценка мужчины, которая влечет за собой его обесценивание в качестве защиты. Есть и другие защитные механизмы, которые подкрепляют наше понимание невроза. Принципиальные убеждения невротичных женщин – такие, как: все мужчины грубые, все тираны, от всех дурно пахнет, все они чем-то заражены и т. п. – обнаруживают влияние тенденциозной апперцепции. У нервозных мужчин можно найти преисполненные недоверчивости фундаментальные суждения такого рода: все женщины порочны, ненасытны, легкомысленны, слабоумные от природы, а их сексуальность не знает границ. Таким же фикциям нередко привержены наши «властители дум» – философы и поэты, формирующие для нас идеалы нашего времени, «тайного императора» (Зиммель[211]). А нервозный человек охотно подхватывает их, чтобы приобрести надежный ориентир в суматохе жизни. Помимо религиозных деятелей и отцов церкви, самые популярные клише о женщинах создали Шопенгауэр, Стриндберг, Мёбиус и Вейнингер. За учеными диспутами клириков – есть ли у женщины душа, человек ли она – последовал «Молот ведьм» и позор инквизиторских костров. Подходящая сюда эротика – перверзия или мастурбация и частые поллюции, а глубинное намерение при этом – обойтись без женского партнера. И только эти «обломки» эротики и остаются, когда исключена норма. Легко понять, что все построения в психологии относительно фаз сексуального развития, особенно принадлежащие Фрейду, базируются не на естественном «превращении либидо», а на искусственном, обусловленном влиянием нашей культуры. А значит, идея о врожденных перверзиях, извращенных компонентах рассыпается на глазах.

Искусство – все еще почти исключительно мужское занятие, поэтому невротическая апперцепция у девушек предлагает гораздо меньше подходящего материала для построения надежных схематических фикций и последние заимствуются из детского мировоззрения, так что их еще труднее согласовать с реальностью. Но там, где реальность может воздействовать на невротическую фикцию девушек, благодаря ей часто созревают такие черты характера и тенденции такого рода, что девушка все еще довольно четко будет проявлять мужскую склонность одолеть мужчину, в том числе при самой сильной предохранительной тенденции, также и в гомосексуальном смысле, или она будет искать для любви и брака наименее «боеспособного» мужчину. Истинное положение вещей часто завуалировано выражением жалости, и любовь становится свободной, если мужчина – это слабый, опустившийся человек, калека, старик. Навязчивость мужской руководящей фикции отражается в фантазиях, сновидениях, галлюцинациях, где мужчина оскоплен, превращается в женщину, в труп, оказывается «внизу», но особенно сильно эта фикция проявляется в тенденции представить мужчину беззащитным, маленьким, униженным, а наивысшее свое выражение она находит в некрофилии[212].

В другом варианте линия «хочу иметь всё» ведет, как уже упоминалось, к невротическому кокетству. При этом мужской протест выражается: 1) в тенденции компенсировать изначальное чувство неполноценности, обделенности тем, чтобы обладать многими, всеми мужчинами; 2) через отказ от женской роли в сексуальных сношениях, в браке; вместо этой роли, оцениваемой как унизительная, используются искусные трюки, диктуемые мужской направляющей линией, такие как сексуальная анестезия и перверзии всех видов, среди которых преобладают садистские, унижающие мужчину. Блох[213] очень хорошо выразился о власти кокеток[214]:

«Кокетство, которое можно определить как старания женщин привлечь к себе мужчин и подчинить их своей власти, пользуется для достижения своих целей чисто чувственными средствами, и в этом отношении оно есть продукт подлинно гинекократических инстинктов».

Мы можем лишь добавить, что эти «гинекократические инстинкты» сконструированы по образцу равенства с мужчиной, следовательно, они зависимы от некоего мужского личностного идеала, хотя при этом, в качестве искусного трюка, находят применение женские средства как единственные имеющиеся в распоряжении и более эффективные. Все внимание и интерес таких невротиков – среди которых особенно примечательны нервнобольные мужского пола, стремящиеся осуществить свой триумф, оцениваемый как мужской, женскими средствами, – направлены в высшей степени на то, чтобы создать хорошее впечатление и заставить других служить себе. Невротическое усиление этой вторичной линии – кокетства – ведет к завышенной самооценке, к усилению таких черт, как властолюбие, гордость и обесценивание других. При этом не приходится удивляться, что из-за нарциссизма (Нэкке[215]) пациента объект его вожделения, как правило, представляется переоцененным или исключительным. Такая переоценка – предварительное условие для конструирования отношений, и в ней отражается ощущение собственного величия[216]. В процессе психотерапевтического лечения в основном именно такие пациенты создают видимость «влюбленности во врача». Но нетрудно понять, что этот «перенос любви» – только одна из многих возможностей воинственной готовности сломать сопротивление, а значит, и превосходство мужчины, в данном случае – врача-мужчины. И нетрудно увидеть, что чувство обделенности у пациентов, вызывающее эту причудливую, запутанную форму мужского протеста, проистекает из их ощущения собственной женственности, которая воспринимается ими как неполноценность.

Но как бы далеко ни зашла в своем кокетстве нервозная женщина, ее цель не согласуется с подчинением мужчине. Рано или поздно мужчине грозит на этом пути обесценение, а именно тогда, когда ситуация становится для невротической пациентки «слишком женской». Этот момент может наступить в разное время, но, как правило, предохранительные тенденции усиливаются при интимном прикосновении, поцелуе, ожидании полового акта или при опасении беременности и родов и могут вызвать ту самую вспышку, которую обыкновенно и называют неврозом или психозом. Тогда включается более сильное абстрагирование от действительности, более отчетливо проступают фикции силовой политики, потребность обесценить мужчину толкает к таким поступкам и деяниям, которые с виду лишены какого-либо смысла; враждебные готовности, инстинкт агрессии, а с ними и невротические черты характера становятся очевидными.

В каждом невротике есть что-то от этого нарциссического кокетства, ведь оно возникает из его гипостазированной личностной идеи и основывается, как и сама эта идея, на изначальном чувстве неполноценности. Собственно, кокетство есть эгоизм, это результат действия предохранительной тенденции у человека, который чувствует себя слабым. С этой чертой хорошо согласуется тот факт, что любой невротик, но особенно рассматриваемого типа, с трудом расстается с людьми или вещами. Расставание с людьми, даже вроде бы с не особенно близкими, не говоря уже о любимых, может вызвать тяжелейшие невротические симптомы, приступы невралгии, депрессию, бессонницу, истерические рыдания и пр. А с другой стороны, нередко звучат угрозы разрыва, развода, которые должны доказать собственное влияние.

В невротическом кокетстве властвует мужской протест, что видно по нескольким моментам. Сильное нерасположение к явной женской роли мы уже подчеркивали; как было показано, в этих случаях оно может вызывать поразительную картину – видимость double vie, расщепления сознания, амбивалентности (Блейлер). В анализе всегда обнаруживается ряд доказательств, подтверждающих стремление к равенству с мужчиной. Сновидения, фантазии, галлюцинации, вспышки психоза наглядным образом показывают стремление быть мужчиной или один из многих эквивалентов этого стремления, например страх женской участи, активного ухаживания. Сильная тенденция к обесцениванию мужчины проистекает из борьбы за равенство и толкает к фикции мужской роли в любовном опыте, которая находит выражение во фригидности и таких ситуациях, где мужчина ставится в рабскую, приниженную позицию.

Нередко манифестацию невроза отсчитывают от тех моментов, когда страх принятия решения, страх перед экзаменом, публичным выступлением, боязнь открытых пространств требуют врачебной помощи. Этот страх возникает при внезапном противоречии в мужском протесте, когда попытка добиться власти грозит возможным унижением, женской участью, каким-то поражением и тем самым может вынудить признать собственное несовершенство.

Так было с одной моей пациенткой, которая несколько лет назад перед своим первым выступлением заболела «спазмом музыканта»[217]. Этот невроз предоставил ей хороший предлог избежать поражения, которого она опасалась. Углубленный анализ обстоятельств заболевания вскрыл невротическую иллюзию, которая заключалась в том, что пациентка при взгляде на ноты вспоминала мужские гениталии. Вроде бы нет ничего проще, чем увидеть здесь повышенную, но вытесненную сексуальность, которая и выразилась в «спазме музыканта», в «вытеснении склонности к мастурбации». Вывод, однако, получился совершенно другим.

Публичный триумф должен был означать равноправие с мужчиной, тождественность мужчине. Но эта фикция состояла в противоречии с действительностью, с ощущением себя «всего лишь» женщиной – очень многие одаренные девушки и женщины терпят крах по такой же причине. Публичное выступление было равносильно окончательному взвешиванию фактов. «Чувство реальности» пациентки не могло допустить этого, и она выстроила фиктивное препятствие путем символического восприятия нотных знаков – головок и черточек, напомнившее ей о ее женственности и тем самым давшее сигнал к отступлению[218].

У этой пациентки противоречие в мужском протесте возникло, как это обычно бывает в неврозе, из-за неосуществимости фикции, как раз перед принятием решения, когда в мыслях всплывает закономерный, самоочевидный факт – возможность поражения. Тогда боязливость, застенчивость, «предстартовая лихорадка» усиливаются и либо сами по себе служат отговорками, либо создают равнонаправленные приготовления и готовности. Из-за вчувствования и судорожного напряжения рук возникают боли и тугоподвижность, как в нашем случае, и это отвлекает внимание от угрозы мужскому протесту.

Но даже в этом случае поражает сила мужской направляющей линии, преобразующая «бегство в болезнь» в мужскую воинственную готовность. Эта девушка, пианистка-виртуоз, выбрала данное поприще под давлением непреклонной матери, вопреки собственной воле. Крушение честолюбивых планов матери означало для дочери победу, которая отчасти ее вознаградила. То, с чем не справились ее упрямство, ее мужской мятеж, удалось с помощью болезни, как только головки нотных знаков, как угрожающее напоминание, закричали ей: ты ни к чему не способная женщина, гляди в оба, не позволь матери навязать тебе роль послушной дочери – подчини себе мать!

Еще одна конструкция – предлог, чтобы обрести операционный базис против матери, – заключалась в том, что пациентка остро чувствовала себя обойденной по сравнению со старшей сестрой. Этот ход мыслей, как и ее борьба за исключительное обладание любым человеком, матерью, всеми членами семьи, всеми окружающими, даже собакой, отражается в ее усиленном кокетстве и хорошо виден, например, в одном из последних ее сновидений об отношении к врачу. Ей приснилось:

«Я сижу напротив вас и спрашиваю, любите ли вы других пациентов так же, как меня. Вы отвечаете: „Да, всех, и моих четверых детей тоже люблю“. Вдруг вы превращаетесь в женщину и засыпаете. Какая-то женщина всматривается в черные ноты».

Любовная готовность этой пациентки такова, что она не терпит соперников. Ей необходимо удостовериться в своей победе, чтобы ощутить превосходство. Я врач, который дает ей понять, что с одинаковым интересом лечит всех пациентов и к тому же любит своих детей; из-за этого я являюсь теперь объектом нападения ее властолюбия, как до этого – мать, мужчина, за которого она недавно вышла замуж, и все лица из ее окружения – прислуга, деловые знакомые, поставщики, учителя и т. д. Ее эгоистическая сущность не нуждается в «переносе», так как пациентка привносит в процесс лечения только законченные, застывшие готовности и с первого мгновения встречи с врачом вводит их в игру. Разве что новая ситуация причиняет затруднения и препятствия – и тогда воля к доминированию через любовь не разворачивается в полной мере. Понятно, почему в сновидении отсутствует моя жена. Как раз это упущение и является ключевым моментом в данной ситуации: моя жена окончательно устранена. До этого рубежа простираются женские средства, характеризующие женскую линию, которой придерживается пациентка. А дальше отчетливо вступает мужской протест. Я перестаю быть мужчиной, предохраняющая иллюзия пациентки – ноты как защищающий символ мужских гениталий – вступает в свои права, это она сама «всматривается», чтобы обезопасить себя и в какой-то момент не упасть в своем мужском личностном чувстве, не потерпеть поражения.

То обстоятельство, что я засыпаю в ее сновидении, показывает мне ее похожую позицию по отношению к мужу. Пациентка ощущает как сильнейшее унижение то, что ее муж, очень устающий на работе фабрикант, часто засыпает раньше нее. Ответ на это – «оскопление» мужчины, так же как и продолжительная бессонница, конструктивное значение которой заключается в том, чтобы действовать против мужа. Так она может отказать ему в его мужском праве и отсылает его из спальни, поначалу среди ночи, а затем и вообще насовсем. Потому что он «храпит, и это мешает заснуть». Если бы этого аргумента не было, наша пациентка легко нашла бы другой, и было бы грубой ошибкой не увидеть здесь невротическую конструкцию по той только причине, что в данном случае невротик оказался прав. Чтобы оказаться правым, невротик будет приводить убедительные аргументы; стигма невроза как раз и состоит в тенденции демонстрировать свое превосходство любыми способами. Еще более отчетливо этот механизм виден в кверулянтстве.

Невроз у нашей пациентки уверенно выстраивается дальше. С бессонницей связывается, чтобы закрепить ее, повышенная слуховая чувствительность. Механизм такой чувствительности заключается в тенденциозном внимании, сконцентрированном на функции слуха, и мы можем сказать, что именно поэтому пациентка просыпается от малейшего шума, едва заснув. Поскольку она всю ночь не спала, она имеет право поспать днем и тем самым уклониться от женских домашних обязанностей, подобно тому как благодаря предстартовой лихорадке и судорогам в пальцах она ускользала из-под власти матери[219].

Этот и похожие случаи помогли мне увидеть, как внушаемость служит предохранительной тенденции: убеждается ли пациент в своих маленьких слабостях, чтобы в решающий момент быть во всеоружии, или он проявляет неожиданную податливость, чтобы завоевать другого[220]. Прямолинейные попытки добиться господства так сильно контрастируют с этим случаем, что при поверхностном рассмотрении этого оказывается достаточно для констатации расщепления сознания. Равным образом тщеславие, гордость, самолюбование в некоторых случаях ведут невротика к той же цели, какой он достигает искусными трюками, изображая скромность, демонстрируя простые и небрежные манеры в поведении и одежде. Чаще всего невротик много времени проводит перед зеркалом, уделяя особое внимание наружности и осанке. Нередко можно обнаружить нарциссические черты, важную конструктивную основу которых представляют попытки доказать окольными путями равенство с мужчиной и тем самым компенсировать чувство обделенности. Литература – в частности, мемуары Башкирцевой[221] и Хелены Раковица[222] – чаще всего дарит нам примеры таких попыток мужского протеста в утонченных формах.

К тому времени, когда мои представления о сомнении нервозного ребенка в его будущей половой роли и о неизбежно вырастающем из этого мужском протесте давно уже определились, я получил интересные данные из ряда анализов, когда самые диковинные впечатления детства сберегались в памяти в более чистом виде, чем в других случаях. Некоторые пациенты совершенно отчетливо помнили, что до 12 или 14 лет испытывали сомнение: мужского они пола или женского. И вряд ли случайностью оказалось то, что все эти пациенты были мужчинами. Временами у них появлялась мысль, не гермафродиты ли они, так что в других случаях, где мысль о гермафродитах всплывала в воспоминаниях пациента отчетливо и назойливо, впрочем, причем спонтанно, я был склонен предполагать, что она есть крайнее выражение сомнения насчет собственной половой принадлежности. В литературе, в историях болезни нервнобольных и психотиков я тоже часто наталкивался на этот знаменательный след, однако не видел, чтобы авторы ясно понимали фундаментальное значение этого сомнения в половой роли. Мешеде[223] описал показательный случай навязчивого мудрствования, Фрейд – случай деменции по биографии Шребера[224], в которых можно было бы без труда распознать мотив психического гермафродитизма с его безграничной силовой политикой и его крушением. Выражался ли этот интерес пациента какими-то изображениями на плакатах, в лексиконе, круге чтения, в каких-то демонстрациях или инцидентах, я оставил без внимания «научную» интерпретацию, которая, кажется, фокусировалась на мужских «периодах», мужском климаксе, на исследовании мужских и женских компонентов в организме индивидуума и т. п. Для меня ключевое значение имело очевидное подчеркивание взаимосвязи и противопоставления «мужское – женское».

В последние годы, с тех пор как я проследил этот основной феномен невроза, я нередко задавал себе вопрос: а не довлело ли и надо мной в детстве подобное сомнение, хотя вроде бы проблема гермафродитизма привлекла меня только как критика, следовательно, вторично и значительно позже. За контраргумент я также счел бы свое отрицание биологического гермафродитизма как причины невроза (Флисс), если бы мне не был хорошо известен тот факт, что часто отрицание – это проявление старого неосознанного интереса. И все же мое мировоззрение говорит о том, что я, пожалуй, справился с тем старым детским антагонизмом во мне, и при этом у меня не развился чрезмерный мужской протест. И в жизни, и в научной деятельности, после некоторой первоначальной переоценки абстрактного мужского принципа, я спокойно и объективно отклонил весь поток аргументов за изначальную неполноценность женщины. Что же касается критиков «мужского протеста», то, исходя из их воинственной позиции и упорного недопонимания, осмелюсь заметить, что неумеренная резвость их нападок в строго научном вопросе почти так же, как и страх перед понятием «гермафродитизм», выдает какое-то их старое детское впечатление, которое пугающим образом имитировало сильно акцентированную женственность или гермафродитизм. Впрочем, этим замечанием я не собираюсь удерживать кого бы то ни было от научной критики.

Нет лучшего реактива на невротическую психику, чем вопрос об оценке другого пола. Усиленное отрицание равноправия полов, обесценение или завышенная оценка другого пола обязательно связаны с невротическими готовностями и невротическими чертами характера. Все они зависят от невротической предохранительной тенденции, все обнаруживают четкие следы мужского протеста в действии и свидетельствуют о принципиальной, более абстрактной привязке к руководящей фикции. В совокупности они суть искусные трюки человеческого мышления, применяемые для того, чтобы повысить личностное чувство. Позже мы еще будем говорить о фундаментальном значении своевременного распознавания половой роли. Здесь же ограничимся лишь следующим: кто недооценивает женщину, будь он сам мужчина или женщина, тот наказывается неврозом.

Из положений моей психологии неврозов вытекает, что жизнь женщины, в будущем подвластная какому-нибудь мужчине, – рожать детей, быть на вторых ролях, быть вынужденной повиноваться, уступать мужчине в знаниях, возможностях, силе, уме, быть слабой, ежемесячно переносить менструации, жертвовать собой ради супруга, детей, превратиться в старуху, которой все пренебрегают, но такая жизнь предощущается со страхом и ужасом, причем как мальчиками, так и девочками, если ребенок предрасположен к неврозу. Выше описывалось, как этот ужас перед будущим разжигает в ребенке эгоистические черты характера. Показательный случай одной маленькой девочки я приводил в «Предрасположенности к неврозу»[225]. Самые тяжелые случаи неврозов и психозов часто наблюдаются тогда, когда недовольство половой ролью, оцениваемой как «не-мужская», не допускает справедливой замены. Полная разобщенность с жизнью создает основу для постоянного недовольства, склонности к конфликтам, бесцеремонности и бегства от мира. Нередки воспоминания о детском недоумении – почему существует только два пола? – и выдают они изначальную неудовлетворенность.

Некоторые случаи так называемого лактопсихоза[226], имеющие в основном шизофренический характер, буквально заявляют об отказе от брака и счастья иметь детей. Например, такая пациентка требует, чтобы ей позволили вернуться к братьям и сестрам. Или она отвергает все женские обязанности, ожидая, что она ослепнет или, скажем, превратится в змею. Если исследовать эти случаи глубже, то обнаружится, что и много раньше такие больные выполняли свои задачи лишь с большим трудом.

Случай одной моей пациентки с желудочным неврозом демонстрирует поведение, которое регулярно наблюдается в процессе психического развития невротиков. Это касается предугадывания, предощущения, предчувствия всевозможных ожидаемых неприятностей. Эта склонность видна уже в раннем детском возрасте, когда она сильно подпитывается неполноценностью органов и связанными с этим недугами. Часто для подобных предчувствий выбирают время перед отходом ко сну, и тогда неудивительно, что в образах сновидения эта попытка «думания наперед» продолжается, раскручивается, нередко в жуткой форме. Но «думание наперед» – функция бодрствующего мозга, параллельное этому состояние в сновидении, как и в неврозе, – предчувствование, когда чувства, ощущения «работают» особым образом, как в галлюцинации.

Галлюцинаторная возбудимость, как я уже подчеркивал в «Учении о неполноценности органов»[227], – это развитая способность перенапряженного мозга, перетрудившегося в целях компенсации, и она служит невротической предохранительной тенденции; тем, что она представлена в сознании, она обязана тенденциозной памяти и невротической апперцепции, нацеленной на осторожность. В еще неразвитой душевной жизни ребенка можно заметить самое большее слабые следы галлюцинаторных ощущений, которые следует понимать как фиктивные приготовления для некоей цели, как антиципацию небезопасных времен. Таковы улыбки во сне, приятные ощущения от предвкушения какого-либо органического удовлетворения или каких-то гарантий защиты.

Галлюцинаторное возбуждение в неврозе и психозе служит всегда только руководящей фикции личностного идеала. В картине нервных заболеваний большое значение имеют также болевые галлюцинации и галлюцинации страха. Глубокое изучение механизма галлюцинации однозначно показывает нам, что она складывается из тенденций к абстракции и к антиципации и что галлюцинация, как усиленная фикция или напоминание, приобретает свое значение потому, что побуждает к сохранению личностного чувства. Тот факт, что она сопряжена со следами воспоминаний, то есть что она «регрессивна», может и не быть существенным. Психика работает только с содержанием сознания и с ощущениями, которые дает опыт и которые происходят из прошлого. Функция психики, и особенно невротической психики, заключается в особом выборе следов воспоминаний и их тенденциозном связывании с невротической апперцепцией. Следовательно, подстегиваемая неврозом предохранительная тенденция пользуется очень развитой функцией предугадывания – галлюцинацией, которая более абстрактно и образно проигрывает какую-то сцену с ее предварительным финалом, с предвосхищаемым завершением; и финал этот либо вдохновляющий, с тем чтобы галлюцинант мог «навести мосты», либо пугающий, чтобы он выбирал другие пути и средства. Таким образом, галлюцинации, так же как сновидение, как другие предварительные попытки психики, предназначены для того, чтобы разыскать дорогу, ведущую к повышению или сохранению личностного чувства. Галлюцинация отражает чаяния пациента, его надежды, суждения или опасения.

Вышеупомянутая пациентка как раз собиралась вступить в брак, когда у нее начался желудочный невроз. Она страдала болями в области желудка, отрыжкой, рвотой, отсутствием аппетита и запорами. Однажды вечером, перед тем как идти спать, она отчетливо услышала слово «эскадамбра». Как известно, бессмысленные с виду словообразования часто встречаются в речи нервнобольных. Обычно они составляются как будто по некоей схеме подобно тому, как дети изобретают свой язык, используя который хотят добиться чувства превосходства. Пфистер[228] сумел истолковать словесные образы, рождающиеся у «проповедников-харизматов»[229]. В некоторых случаях я находил, что звон в ушах является пугающим напоминанием о бушующем море и связанных с ним опасностях как аллегории жизни[230] подобно тому, как Гомер сравнивает с бушующим морем народное собрание в Древней Греции. При паранойе, мании и dementia praecox такие побуждения к превосходству отчасти облекаются в форму галлюцинации и обеспечивают эту психотическую схему акустическим или визуальным завершением.

Что касается такого завершения некоего психического движения и превращения его в слуховую галлюцинацию, то мы можем принять, что сильная внутренняя потребность привела к перенапряжению предохранительной тенденции, для чего слово «эскадамбра», непонятное и ничего не значащее для пациентки, может представлять только меру и сигнал[231]. Но можно ожидать, что убедительное объяснение этого слова позволит понять душевное состояние девушки. Как правило, истолковать такого рода галлюцинации легко, не сложнее, чем короткий отрывок сновидения. Когда пациентке был задан вопрос о ее впечатлении от нового словообразования, ей припомнилась Альгамбра. Ее уже с давних пор интересовало это место: когда-то великолепный город в Испании, а теперь руины, развалины. Начало слова «эск» вроде бы содержится в слове «эскимос», а также эти буквы есть в слове «э(тру)ск». Еще ей приходит на ум народность «баски», в этом слове тоже присутствуют две из трех букв начального «эск». Таким образом пациентка показывает путь, которым она шла, образуя новое слово: она связала фрагмент названия народности и фрагмент названия разрушенного города. В конечном счете ее «эскадамбра» тоже была только фрагментом, и мы можем подозревать, что в галлюцинации содержится мысль о состоянии развала, об умалении, обделенности. Фрагмент «скад» связан, как легко догадывается пациентка, со словом «каскад». Она даже уверена в этом, так как по поводу своих недавних месячных выразилась так: «Это был просто каскад».

Принимая во внимание, что пациентка собирается вот-вот заключить брак, можно с ходу понять связь нового словообразования с ее психической ситуацией. То, что она не хочет замуж, проистекает из ее невроза, который предлагает пригодное препятствие[232] к этому. В галлюцинации есть фрагментарный набросок примерно такого хода мыслей: «Великолепие моей невинности будет разрушено. Я должна буду родить, то есть продолжить род (народность). Мне придется ради этого пролить целый каскад крови».

Когда я в своем толковании дошел до этого места, пациентка помогла мне продвинуться дальше, рассказав, как она в восьмилетнем возрасте услышала об одной женщине из числа знакомых их семьи, которая умерла при родах. С тех пор пациентка уже не могла отделаться от страха перед родами.

Так в чем же смысл этой галлюцинации? Можно ли его хотя бы приблизительно описать словами «исполнение желания» или «желание смерти»? Все в совокупности говорит против этого. Смысл этого нового словообразования – предварительное указание в направлении ожидаемой опасности, унижения; страх превратиться в «развалину», как она часто называла мать; страх умереть, как та женщина из ее детского воспоминания.

Эта тенденция, направленная против женских функций – а пациентка даже сознательно сопротивляется браку, – еще более старая и происходит из самого раннего детства. Тогда она воплощалась в желании быть высокой, здоровой, сильной, как отец, а не слабой, подавленной и больной, как мать. Потом эта тенденция развилась в фиктивную направляющую линию и наполнилась логическим содержанием, которое группируется вокруг руководящего мужского личностного идеала, и равнонаправленным страхом женской роли. Отсюда последовательно вытекает компенсирующая цель – остановиться, не вступать в брак. Из дальнейшего материала пациентка смогла уяснить смысл своего желудочного невроза: это были галлюцинаторные возбуждения, которые заранее отражали жалобы при беременности, с тем чтобы пациентка держалась от всего этого подальше. Соответственно, в бодрствующем состоянии, в сновидении, в галлюцинации и в неврозе сохранялась одна и та же предохранительная тенденция: не будь женщиной, не подчиняйся, будь мужчиной! Эта девушка в обращении с людьми была грубой и категоричной и вечно со всеми ссорилась. Честолюбие буквально полыхало в ней и делало ее нетерпимой. От своего жениха, с которым она обращалась очень плохо, она требовала безусловного подчинения и время от времени вообще прекращала всякое общение с ним. Но когда он однажды уделил внимание другой девушке, пациентка приложила все силы, чтобы удержать его при себе. Ей многое позволялось с ним. Одной из ее детских грез была фантазия о том, как все человечество вымерло и она осталась одна на земле – аналогия с мифом о Всемирном потопе, в которой отчетливо видны эгоцентрическая, враждебная к миру сущность этой пациентки, недостаток у нее социального чувства. Чтобы вызвать у себя дискомфорт в желудке, она, как это обычно бывает в таких случаях, едва ли сознательно заглатывала воздух, что усиливалось при волнении.

У многих пациентов, у которых эта черта «хочу иметь всё» выражена очень отчетливо, как у вышеописанной девушки, обнаруживаются также противоположные черты характера. Часто это настолько утрированные честность, скромность и невзыскательность, что их особое подчеркивание уже вызывает подозрение в аранжировке. В таких людях постоянно говорит «совесть», у них всегда наготове чувство вины[233], оживающее при любом возможном поводе. Решение этих старых загадок человечества вытекает из понимания предохранительной тенденции, которая, в интересах социального чувства, обрывает прямолинейные, агрессивные направляющие линии, пресекает порывы наказуемой корысти и невоздержанности, как только они начинают угрожать личностному идеалу. И тогда предохранительная тенденция устанавливает, так сказать, промежуточную руководящую фикцию – совесть и ее опережающее усиление – чувство вины. Проходя через эти две инстанции, все затеваемые действия и приготовления преобразуются в такую форму, чтобы они, не нанося ущерба воле к власти и видимости, тем не менее позволили бы сохранить высокую самооценку. В этот момент мы замечаем нечто противоположное первоначальному чувству неполноценности как некую моральную компенсацию чувства неуверенности. Теперь невротик может уверенно исключить ряд таких средств для достижения власти, которые могли бы его унизить.

Также и в других отношениях можно обнаружить воздействие предохранительной тенденции, в морали, религии, суевериях, побуждениях совести и чувства вины. Все они создают застывшие формулы и лозунги, которые очень любит неуверенный в себе невротик. И он может тогда «упражняться» на мелочах, апробировать на чем-то ничтожном свои моральные готовности и особенно – principiis obsta![234] – обезопаситься, предвосхищая свое моральное поражение, от каких-то неприятных осложнений и моральных ловушек, которые он заранее сильно преувеличивает. Этот галлюцинаторный искусный трюк подобен защите посредством невротического страха, поскольку совесть, чувство вины и страх в неврозе часто дополняют или замещают друг друга. Для психотерапевтов это знание имеет большое значение применительно к связи между мастурбацией и неврозом, из которой тоже вытекает защищающее значение чувства вины, выстроенного на факте онанизма. Если это чувство вины оказывается в «сцепке» с мастурбацией, с целью притормозить сексуальность, то затем то и другое – то есть вся эта «сцепка» – формирует операционный базис, на котором пациент развивает свои невротические готовности, чтобы противостоять принижению его личностного чувства. Как правило, то и другое – чаще всего с помощью предвосхищаемых «последствий», таких как импотенция, спинная сухотка, паралич, забывчивость, – используется как предлог, чтобы уклониться от принятия решений, а также усугубить страх перед сексуальным партнером. Подобные связи я не раз описывал и в этой, и в более ранних работах. Однако обычно чувство вины в неврозе – это попытка без больших усилий признать свой моральный долг. И тем самым намекнуть на свою власть и проницательность. В то же время при этом тормозится всякая деятельность в полезной сфере жизни.

Честность и добросовестность в неврозе отчетливо граничат с педантичностью. Поэтому неудивительно, что эти достоинства часто приобретают истинную ценность в силу созданной ими готовности принижать других, вступать с ними в конфликты, возвышаться над ними, заставлять их служить себе. Именно невротик, чье властолюбие следует схеме «хочу иметь всё», кто нередко хранит воспоминания о каких-то пороках, будет тщательно остерегаться выдать свою тайну, если она может принести ему поражение. Скорее, он будет мучительно, обычно также со страхом, стараться сохранить видимость – пугливо покраснеет, поднимая с пола свой бумажник, никогда не останется один в чужой комнате, чтобы в случае какой-нибудь пропажи его не заподозрили в воровстве. Точно так же я находил у пациентов, которым любая задача представлялась дополнительным ущемлением их личностного чувства, упорное желание всегда платить вперед, не оставаться никому ничего должным. Они предпочитали «ужасный конец» «ужасу без конца», но при этом испытывали чувство превосходства над получателями и неплательщиками и заполняли свое время ничтожными пустяками.

Подобным образом у многих невротиков обнаруживается фанатичное правдолюбие – вспомним прообраз этого, infant terrible[235]. Как правило, это акт мести слабого человека превосходящему по силе противнику. Вот предыстория одного больного кататонией, которого, по его рассказам, постоянно притесняла и унижала жена. Однажды ночью он разразился рыданиями и признался жене, что изменил ей со служанкой. Его мужской протест воспользовался искусным трюком – попыткой измены, чтобы привязать к ней открытое признание, то есть это была уже знакомая нам форма – невротическая «сцепка». Оказалось, что у его жены не только была более сильная воля, но и имелся денежный сундук. Сам же пациент не обладал таким престижем и вынужден был жить на ее доходы, что служило жене и ее родственникам поводом для многообразных оскорблений. Чтобы защититься от превосходства жены, не подпасть под ее влияние окончательно, он прибегнул – также в борьбе за мужское господство – к аранжировке психогенной импотенции. Жена, со своей стороны, воспользовалась этим и публично унизила мужа. Флирт со служанкой был началом его мести. Однако эта месть могла быть действенной только в том случае, если бы он мужественно признался в прелюбодеянии. И он ухватился за свою любовь к правде, которая уже и раньше нередко служила ему средством для выражения злости по разным поводам. То обстоятельство, что он плакал, признаваясь в своем проступке, соответствует его колебаниям при принятии решения, а с другой стороны, так ему легче было сообщить жене столь болезненное для нее известие.

Дальнейший ход событий показал, что все обернулось против мужского триумфа этого психического гермафродита: жена еще больше разозлилась, ушла из дому и пожаловалась своим родственникам, которые обрушились на него с самыми тяжелыми упреками. Тогда он впал в апатию под влиянием усилившейся предохранительной тенденции, теперь он хотел, чтобы этого бесцельного проступка никогда не было, так как тот не помог ему добиться мужского триумфа, и нашел решение проблемы в такой фикции: это было очистительное чудо, которое совершил с ним бог. Так он опять оказался на высоте, развернулась вовсю его фантазия о собственном предназначении, он состоял в непосредственной связи с богом, получал от него задания и приказы и из этого создал бредовую конструкцию, что он пророк на земле. Также и мастурбацию, которую он практиковал иногда, он называл чудом, чтобы таким образом избежать чувства приниженности. Среди всего прочего у него появились такие двигательные стереотипы: время от времени он резко выпрямлял корпус и вскидывал голову – это движение я истолковывал в случаях истерики как мужскую позу, ассоциированную с эрекцией.

«Говорить всем горькую правду!» В этих словах заключена суть подобных взглядов. Невротик использует правду, чтобы сделать другим больно. Приятную правду от нервозных пациентов никогда не услышишь без того, чтобы вскоре у них не наступила реакция, обычно обострение болезни. Любое побуждение любви, которое ощущается как женское, как подчинение, влечет за собой побуждение ненависти в обличье правды – «слово мужчины!». При шизофрении также можно обнаружить такую стадию, когда сомнение в собственной мужественности преодолевается благодаря искусным трюкам и напряжению руководящей фикции в мужском протесте, когда компенсирующая предохранительная тенденция заставляет воспринимать буквально и аранжировать некий руководящий символ (как если бы вы были учителем, кайзером, Спасителем и т. п.).

Другие черты – капризность, необщительность – тоже легко распознаются как позиции готовности, всегда пригодные для того, чтобы свести на нет чье-то превосходство, не дать другому проявить его волю. Нервозный человек – типичный чудак и нелюдим; отклонившись от своего великого идеала, он впадает в сильнейшую неуверенность; он всегда готов гипостазировать и обожествлять свои собственные направляющие линии и перечеркивать линии других людей.

Эти черты находят и более широкое применение. Невротик принимает свою строптивость, свои разрушительные нападки за доказательства того, что другие хотят навредить ему, и, защищаясь, возводит стену своих принципов, в границах которой может чувствовать себя как царь и бог. Здесь возникают такие тенденции, как страстное стремление к одиночеству, иногда даже – желание быть погребенным или такой образ – быть сокрытым во чреве матери, словно погребенным заживо (Г. Грюнер). Порой я подмечал, что со стремлением пациента уединиться, чтобы реализовать свою жажду господства, связана его склонность подолгу сидеть в клозете. Абсолютно в том же направлении – добиться господства – ведут невротика его чрезмерная уступчивость и «прилаживание», оцениваемое им как женское качество. При этом пациент всегда ожидает, что таким способом он сможет пленить более сильного, отойти на линию превосходства и насладиться своим открытым триумфом.

Такую же воинственную готовность обеспечивает невротику его чрезмерная разборчивость. При этом он может обесценивать всех и всё, избегать принятия решений и вести себя как капризный ребенок, которого трудно накормить. Он будет разборчив там, где это лучше всего соответствует его тенденциям и где он может использовать наиболее выгодные приемы против других людей. Тем самым он обеспечивает себе определенное преимущество в выборе друзей, в еде, в любовных отношениях, в общении. Все должны с ним считаться, потому что он ведь больной, он ведь нервный. Эта черта характера достигает больших высот, когда ее начинает подпитывать страх перед половым партнером, страх вступления в брак. Тогда все девушки, все мужчины представляются ни на что не пригодными, и при таком обесценивании всех и каждого невротик находит опорную точку в некоем эфемерном идеале. В других случаях и в другом отношении эта черта обнаруживается как аранжировка, как осторожность человека, еще не преодолевшего свое слабое место – чувство неполноценности: он может довольствоваться уже тем, что «ветер дует с северо-северо-запада»[236], если этого требует его воля к власти. Нужно быть слепым, чтобы проглядеть в таких случаях надменность и высокомерие тех, кто требует «другого мира», «других людей», другого соотношения полов вместо того, чтобы решать насущные жизненные проблемы.

Всегда есть простой способ успокоить ребенка, если он выказывает какое-либо недовольство: заверить его, что в будущем, когда он станет большим, взрослым, все будет хорошо. От самих детей часто можно услышать: «Когда я стану большим, я буду…» Проблемой роста ребенок озабочен чрезвычайно, она беспрестанно всплывает в процессе его развития. Это относится к величине его тела, росту волос, зубов и, как только он начинает обращать внимание на сексуальный аппарат, – к росту волос на лобке и размерам гениталий. Установка ребенка на мужскую роль, о чем мы много говорили, требует совершенно определенных размеров собственной персоны в целом и частей тела по отдельности. Там, где ему в этом отказано – и здесь мы опять возвращаемся к основам, к неполноценности органов (в частности, это рахит, возможно, аномалии тимуса, аномалии щитовидной железы, половых желез, гипофиза и т. д.), – он оказывается в позиции мужского протеста, страстно желая достичь мужской значимости. И тогда у него усиливается повод для зависти, недоброжелательности, хвастовства, корыстолюбия, обостряется чувство масштаба, и он постоянно сравнивает себя с другими, особенно со значимыми лицами в его окружении, наконец, с героями сказок и прочих историй. Он смотрит в будущее, полный страстного ожидания, и его фантазия, подстрекаемая предохранительной тенденцией, исполняет все желания, а действительность и общество отступают на задний план. В результате невроз всегда означает также пустое разбазаривание времени.