Попробуем теперь разобраться, как и почему компенсирующая руководящая идея «хочу иметь всё» иногда сворачивает с прямого пути и, пользуясь окольными путями или с помощью своего рода трюков, приводит к странным невротическим, порой преступным, а иногда к творческим достижениям, с тем чтобы в конечном итоге достичь своей цели и каким-нибудь способом повысить личностное чувство либо по крайней мере – пока невроз остается продуктивным – уберечь его от принижения. Уже бережливость, скаредность и аскетизм некоторых невротиков показывают нам подобный окольный путь, на котором пациент чувствует себя так, как будто он неуязвим, и именно поэтому выбирает его. И тогда он движется строго по этим фиктивным руководящим линиям, верит в них, а в ситуациях особой незащищенности доводит свое ненормальное состояние до психоза. В меланхолии с преобладанием фантазий на тему обнищания пациент предвосхищает будущее с целью избежать реальной опасности подобно тому, как при ипохондрии опасаются реальных состояний, он пытается реализовать фикцию, акцентирует чувство неполноценности и использует свое страдание для защиты личностного чувства. Выражением этой алчности (желания «иметь всё») также являются навязчивая потребность покупать[181], фетишизм, невротическая страсть к коллекционированию и клептомания. Во всех таких случаях всегда очевидно стремление прорвать границы, установленные реальностью, сообразно с фиктивной направляющей линией, чтобы избежать чувства обделенности. При этом апперцепция всегда происходит по принципу строгого образного противопоставления «верх – низ» и часто заставляет пациента расставлять такие акценты, которые должны доказать, что он мужчина. В качестве средства выражения для этого вполне подходит сексуальный символ, что иногда дает в итоге утрированные мужские линии направления на странных окольных путях. Здесь пристраиваются нервозная лживость, бахвальство, склонность к аферам, а также попытки играть с огнем, с любовью, рисковать и подходить к краю пропасти, таким образом отодвигая заданные границы как можно дальше. Более безобидные проявления – это патологическая страсть к путешествиям, вырождением которой следует считать бродяжничество, фугу[182] невротических и психотических личностей[183]. Как правило, в образцовой модели у таких нервнобольных содержится личностный идеал, вершины которого они стараются достичь подражанием или своенравным, негативистским поведением. То же стремление расширить мужские возможности до предела лежит в основе устойчивой склонности читать или слышать о жутких, вызывающих ужас поступках, наблюдать за ними или совершать их самому. Нередко обнаруживаются также телепатические, спиритические наклонности, склонность к суевериям и к вере в чудеса.

Чем сильнее это стремление к бесполезному обладанию, тем в большей мере оно фальсифицирует нормальные склонности и нормальную оценку. Это похоже на то, как турист лишь симулирует любовь к природе, преувеличенно восхищаясь ее красотами, а на самом деле хочет только отметить на своем альпенштоке взятые вершины. Список Лепорелло[184] показывает нам эту алчность в любви, и к Дон Жуану можно приравнять и Мессалину, нимфоманку, которая всегда мнила себя голодной и обделенной, потому что при таком невротическом оформлении реальные возможности получить удовлетворение всегда недостаточны. При этом нельзя не учитывать, что здесь существенное значение имеют сковывание и обесценивание партнера, как и страх перед тем единственным партнером, который кажется никем не превзойденным.

«Душа моя, где я только не бывал», – отвечает Мюнхгаузен Иммермана[185] на вопрос, знакомо ли ему некое отдаленное местечко. Реальное удовлетворение, которое дают подвижные игры, верховая езда, вождение, быстрая езда, авиация, в своей глубинной основе происходит из овладения чем-то, экспроприации чего-то. Поэтому каждый ребенок хочет стать кучером, кондуктором, машинистом локомотива, авиатором, но в неменьшей степени – кайзером или учителем, чтобы властвовать над другими и находить очевидное, конкретное выражение своего превосходства; врачом, чтобы подчинить себе смерть и расширить границы жизни; генералом, чтобы командовать армией; адмиралом, чтобы повелевать морем.

Ложь, воровство и другие преступления детей представляют собой попытки расширения границ вне сферы полезной деятельности. Чаще всего это остается в фантазиях и мечтах. При анкетировании, которое я провел в старшей школе для девочек, все 25 опрошенных девочек, а также их учительница вспомнили о мелкой краже, совершенной ими когда-то[186]. При ближайшем рассмотрении всегда оказывалось, что поводом для этого стремления «подняться» является невыносимое состояние возбуждения, рождающееся из чувства неполноценности. Часто ребенок под давлением этого чувства становится любопытным, любознательным или лакомкой, старается узнать свои дефекты и создать простор для развития своей личности. Недостаток чего бы то ни было, недуги, чувство незащищенности и неполноценности часто приводят – по аналогии с компенсацией в органической сфере – к бурному развитию психической надстройки. В «Претендентах на престол» Ибсена Ятгейр говорит: «Я получил дар боли и тогда стал скальдом». Во множестве случаев можно найти подтверждение тому, что особенно сильное чувство неполноценности вызывает к жизни исследовательский инстинкт. «Вступительный аккорд жизни художника, достигающего в зрелости гармонии искусства и жизни, начинается горьким диссонансом»[187]. Клара Шуман до восьми лет страдала глухонемотой[188].

Еще один способ, которым часто пользуются дети, чтобы выказать родителям свое превосходство, я описал в «Психическом лечении невралгии тройничного нерва»[189]. Он состоит в том, что в борьбе за превосходство или как будто из мести дети, помня свои более ранние недостатки или подражая кому-то, удерживают такие состояния, как кажущаяся глупость, слепота, глухота, хромота, заикание, энурез, размазывание испражнений, неуклюжесть, потеря аппетита, рвота, лень и запущенность. Из этих предварительных психических жестов, которыми ребенок отвечает на свое ощущение, что его принижают, психика постепенно формирует психические готовности, которые в неврозе очерчивают картину симптомов сообразно направляющей линии: поступай так, как если бы ты благодаря одному из этих недостатков, этих недугов мог обеспечить себе безопасность и чувство превосходства. Такой способ привлечь к себе негативное внимание явно имеет целью удовлетворить тщеславие и нередко доставляет окружающим немало хлопот. А еще это действенный способ мести за отказ в паритете. Отличие его от симуляции часто заключается лишь в том, что данный феномен вызван не только размышлением. Выработанная готовность к симптомам вводится в структуру памяти в качестве автоматической защиты против возможного унижения подобно тому, как музыкант-виртуоз благодаря беглости пальцев всегда готов реагировать на соответствующие вызовы[190]. Вся эта армия невротических симптомов – покраснение лица, головная боль, мигрень, обмороки, боли, тремор, депрессия, экзальтация и так далее, возможно, сводится к таким заблаговременно выработанным психическим установкам.

При направленности на нормальные цели ответ на вызовы внешнего мира тоже не всегда дается в мыслях и словах, часто это движения мышц, изменения кровообращения, дыхания и т. д. Смех, плач, мимика (разинуть рот и вытаращить глаза от удивления) – вот некоторые примеры. При известной игре в шуточные вопросы – «Что такое компактный?», «Что такое винтовая лестница?», «Что такое колокольня?» – вы увидите, как в ответ разыгрывается целый двигательный комплекс. Все почти так же, как при вышеописанных случаях, только там эта система более разветвленная и завуалированная.

Благодаря моему подходу я установил один факт, который касается более или менее осознаваемого чувства неполноценности у всех девочек и женщин, обусловленного самой их принадлежности к женскому полу. Душевная жизнь женщин настолько отягощена этим, что они постоянно проявляют черты мужского протеста, причем большей частью в форме обходных путей, используя неполноценные, кажущиеся женскими черты, как мы описывали их выше. Воспитание и необходимые приготовления к будущему вынуждают их выражать свое превосходство, мужской протест скрытно – внешним смирением. И все-таки из-за повышенной «эмоциональности» женщин (Хейманс[191]) такие черты, как властолюбие, скупость, зависть, желание нравиться, склонность к жестокости и т. д., так часто бросаются в глаза, что их можно легко разоблачить как компенсаторные мужские черты, упорядоченные по мужской направляющей линии. П. Вебер так же, как и я, обнаружил в этом виде защиты от принижения основу истерических феноменов.

Как акцию мужского протеста можно понимать и готовность к преступлению у лиц, компенсирующий идеал которых толкает их к обесцениванию жизни, здоровья, благополучия ближнего. В случае повышенной незащищенности, лишений, унижений, угрожающего личностному чувству ущерба, так же как и при судорожных попытках быть «наверху», обеспечить себе превосходство, такие люди, если их чувство неполноценности искало компенсации в аффективной готовности, будут стараться приблизить свой личностный идеал посредством преступления, принципиально следуя своей направляющей линии, абстрагируясь от реальности. Доктор А. Яссни на материалах архива криминальной антропологии[192] превосходно разобрал этот механизм, который отчетливо прослеживается в преступлениях в состоянии аффекта, в профессиональных преступлениях и преступлениях по неосторожности, совершенных женщинами.

Огромное значение в жизни человека имеет любовь, и поэтому невротическая алчность «хочу иметь всё» регулярно примешивается в отношения мужчины и женщины и разворачивает разрушительную тенденцию, принуждая игнорировать действительность и предпринимать попытки, нацеленные на возвышение личностного чувства. В этом заключается сущность невроза – в стремлении ослабить чувство неполноценности, беспрестанно доказывая свое превосходство. Любимая персона обязана совершенно отказаться от своей личности и раствориться в личности партнера/партнерши, она должна стать средством для возвышения личностного чувства последнего/последней. Говорить о любви истинной, свободной от невротических тенденций, можно лишь тогда, когда один из партнеров продолжает любить, да еще и поддерживает другого, при том, что этот другой сохраняет свою собственную значимость. Но такие случаи редки. Гораздо чаще в отношения полов привносятся такие черты, как бесконечное испытывание партнера, выискивание недостатков, недоверчивость, своенравие и своекорыстие, которые чем дальше, тем больше разрушают радость любовного общения. Желание брать постоянно превалирует над желанием давать. Здесь в порядке вещей принципиальные требования, и одна «невротическая сцепка» сменяется другой, причем легко можно распознать, куда направлено «острие». Как будто обе стороны столкнулись с какой-то загадкой, которую они хотят решить любыми способами. Как правило, анализ вскрывает страх перед сексуальным партнером как следствие чувства неполноценности и связанную с этим борьбу за превосходство. Но любовь и брак не подходят для такой схватки. У них своя логика, и чужеродные требования – такие, как борьба за власть, – подрывают их основы.

Отчасти мы уже познакомились с этой скрытой борьбой в случаях, где имеют место усиленное чувство неполноценности, врожденная неполноценность органов, у избалованных или нелюбимых детей[193]. Благодаря всей сумме невротических готовностей отчетливо проявляются некоторые черты характера, позволяющие оставаться в тесном контакте «с врагом». Возможно, наиболее социально значимые из них – это недоверчивость и ревность в сочетании с властолюбием и неуступчивостью. В зависимости от предыстории пациента, от используемых им предварительных «упражнений» и тенденциозных воспоминаний то одна, то другая черта проступает сильнее. Все они находятся под гнетом фиктивной конечной цели, мощно прорываются при угрозе личностному чувству, или оказывается, что они действуют даже тогда, когда гордость вытесняет их в бессознательное. Во всех случаях эти черты характера имеют в своем распоряжении невротические готовности, которые – в виде депрессии, или страха одиночества, или боязни открытых пространств, или бессонницы, или в сотне других симптомов – должны вынудить «противника» сложить оружие. Самые сильные моральные принципы, такие, как, например, фанатичная любовь к истине, имеют ту же значимость, что и, например, желание нравиться и супружеская измена из мести, если ощущение приниженности требует восстановить равноправие или нанести поражение другому.

Протестующая мстительность мужчины при недостатке чувства превосходства чаще всего прямолинейна и выражается в «игре в дикаря», в интрижках на стороне и пренебрежении, но порой – в импотенции, в чрезмерном покровительстве детям и сомнении в их легитимности, часто также в избегании домашнего очага и домочадцев, в алкоголизме, в поисках увеселений. Умысел в такого рода поведении настолько прозрачен, что его понять легко. Он заключается в том, чтобы женщина почувствовала себя приниженной. Частый бред ревности у алкоголика никак не связан с импотенцией; но алкоголизм, импотенция и усиленная ревнивость – это скоординированные невротические формы выражения у предрасположенного человека, испытывающего мощное чувство неполноценности, и в алкоголизме он ищет оправдание тому, что он «не первый», и одновременно мстит кому-то. Как и каждый невротик, такой человек имеет невротический тип апперцепции, благодаря чему постоянно измеряет дистанцию между действительностью и тенденциозно завышенным идеалом. Но это одна из самых действенных позиций невротика – так сказать, pollice verso[194] соразмерять реального человека с неким идеалом, так как при этом можно сколь угодно сильно обесценить любого.

Мстительность отвергнутой, униженной женщины тоже пользуется невротическими симптомами, и выдающуюся роль среди них играет фригидность. Умысел здесь в том, чтобы оспорить «мужественность» мужчины, показать ему, что даже при взаимном согласии его влияние небезгранично, и обеспечить себе таким образом своего рода непобедимость. О каком-либо взаимодействии здесь речи не идет.

Углубленным анализом можно доказать, что эта мощная конструкция есть следствие изначального чувства обделенности женщины, требующего компенсации. Иногда восприятие какого-то принижения, или аналогичного опасения, или какого-то желания происходит по образу противопоставления мужчины и женщины, соответственно повышение личностного чувства ощущается и оценивается как мужское, понижение – как женское. Или же на место ощущения приниженности ставится идея кастрации (женская) в фантазиях и сновидениях. Довольно часто мужская направляющая линия, игравшая большую роль уже в предыстории, преобладает в неврозе и усиливает мужские черты, как только личностное чувство ставится под сомнение, что у женщин, как правило, легко заметить. Одновременно женщина отстраняется от общества и сферы полезной деятельности.

Помимо готовности к ревности, у нервозных женщин находят и другие симптомы, «взращенные» на мужской направляющей линии. Такие женщины не расположены к любви, особенно к половым сношениям, и могут назвать тысячи причин этого вместо одной истинной – неудовлетворенности женской ролью и страха поражения; они пытаются, насколько это возможно, «маскулинизироваться». Тогда неприятие любви и брака сохраняется в течение всей жизни, или же с годами мужская направляющая линия принимает такую форму, что порождает своего рода внутреннее противоречие: страх не суметь пленить мужчину угнетает личностное чувство и приводит к формированию невротических любовных влечений. При этом имеют место беспрестанные колебания, обусловленные тем, что эта новая направленность – заполучить мужчину ради возвышения личностного чувства – уже несет в себе свою противоположность: уменьшение личностного чувства, потому что, заполучив мужчину, женщина вынуждена будет «смягчиться». Часто в таких случаях пробуждается невротический скептицизм, и он распространяется на самые банальные отношения, пока не откроется гермафродитическое содержание актуальной ситуации – неисчерпаемый источник колебаний и сомнений. Любое намерение вызывает противоположное побуждение в «контрсознании» (Липпс[195]), и тогда оба воспринимаются и оцениваются в противопоставлении «мужское – женское», так что пациентка либо одновременно, либо поочередно играет и женскую, и мужскую роль. Приведенный ниже случай наглядно демонстрирует такое состояние.

Молодая женщина 30 лет, зарабатывающая на жизнь уроками, пришла с жалобами на беспокойство, беспрестанные сомнения, бессонницу и суицидные мысли. С тех пор как умер ее отец, она обеспечивает всю семью, то есть замещает мужчину, кормильца; в своих фантазиях и сновидениях она представляется себе вьючным животным, лошадью, которая все тащит на себе. Она работает до изнеможения и жертвует всем ради брата и сестры. Насколько она помнит, она всегда хотела быть мужчиной. В детстве она была по-мальчишески крепкой, и даже в 15-летнем возрасте, когда она отдыхала на водах, ее еще принимали за мальчика.

Нойссер[196] в своей работе о статусе тимико-лимфатикусе указал на физические черты противоположного пола при этой конституционной аномалии. Я в своих работах по неврологии также приводил данные о физических чертах противоположного пола и доказал, что невротик часто использует их, будь то в целях подчеркивания неполноценности из-за принадлежности к женскому полу или ради мужского протеста. Более ранние работы Флисса, который так же, как и Халбан, привлек мое внимание к этой области, не касаются этого психического механизма в моем понимании. Утрированные, несостоятельные гипотезы о физической принадлежности не к своему, а к противоположному полу чрезвычайно распространены и ошибочно допускают душевную противоположность пола.

Не такой уж редкий вариант – это когда пациентка сразу же, придя к врачу, разоблачает свой мужской протест тем, что горячо отвергает возможность бесплатного лечения. Она бы не хотела, чтобы ей что-то дарили, неоднократно подчеркивает она, и позже она объяснила свою позицию уже знакомым мне образом: это не по-мужски – позволять себе принимать подарки, и она всегда отвергала их. Сама же она любит делать подарки и особенно часто практикует это в своей семье, ощущая себя в роли отца.

В истории ее детства я выделил одно важное обстоятельство: когда ей было восемь лет, ее дядя попытался ее изнасиловать. Напуганная, она вела себя пассивно, а потом не вспоминала об этом нападении. Когда ее нервозность стала прогрессировать, она заставила себя признать, что уже ребенком была очень чувственной и могла бы отдаться любому. И такой же она будто бы осталась и по сей день. Таким образом, перед нами уже известное нам практическое применение воспоминания в целях обезопасить себя, ведь результатом подобного хода мыслей было то, что до 30 лет она избегала всех мужчин.

Начиная с девятилетнего возраста и еще пять лет назад, пациентка, как она утверждала, усердно занималась мастурбацией. И развила из этого чрезвычайно сильное чувство вины, еще больше убедившись в своей чувственности, а затем пришла к выводу, что вообще недостойна того, чтобы вступить в брак. Это убеждение должно было еще больше повлиять на ее поведение с мужчинами.

Это обычная роль мастурбации в неврозе – обезопаситься от партнера, аранжируя чувство вины[197], а одновременно и пользуясь ее результатом как возможностью отказаться от партнера. Здесь видно как на ладони сходство со случаями подобной защиты путем усиления какого-то детского дефекта – энуреза, заикания – или посредством невротических симптомов. Изначальное чувство неполноценности остается как оболочка, которая наполняется фантазиями на тему обделенности и ощущениями вины и вынуждает достигать мужского ориентира обходными путями. Все поведение нашей пациентки строится по направляющей линии: я хочу быть мужчиной с его превосходством, я не хочу играть низшую женскую роль.

За несколько лет у нее развилась навязчивая идея, четко отражающая наше понимание невроза. Пациентка полагает, что из-за мастурбации она утратила некую выступающую часть гениталий, которая в ее описании представляется пенисом. Итак, теперь она якобы совершенно непригодна для брака, так как она бы не пережила, если бы муж узнал о ее пороке. Судя по всему, защита полностью удалась, и отчетливо видно, как пациентка противопоставляет фиктивный мужской образец своей реальной женственности, при этом последнюю она подчеркивает, ощущает как неполноценность, но именно этим трюком защищается от женской роли в реальности.

Среди вспомогательных черт характера особенно должны были проявиться честолюбие и тенденция к обесцениванию: первое – в семье, в ее занятиях и в отношениях с подругами, второе – в скудном общении с мужчинами. Оба эти качества помогали ей оградить себя от общественных отношений и ограничиться только кругом семьи. Это почти закономерное явление у девушек, которые в своем мужском протесте развивают страх перед мужчиной.

Но даже эта защита, какой бы надежной она ни казалась, не могла надолго удовлетворить личностному идеалу пациентки. Подруги покинули ее, выйдя замуж, а когда обручилась и младшая сестра, направляющая линия нашей пациентки стала шаткой, потому что ее честолюбие устремилось также и к «господству над мужчиной». Она принципиально решила (как в большинстве случаев и поступают нервозные, неуверенные в себе девушки): пусть будет первый встречный! И отправилась на костюмированный бал, где познакомилась с почтенным человеком, который вскоре пожелал стать ее супругом. Однажды «на природе» она отдалась ему, потому что, как она рассказала, испугалась, что при каком-нибудь прикосновении он обнаружит ее дефект и ее позор. Так что лучше уж терпеливо вынести все остальное. Когда позднее этот мужчина доброжелательно попросил ее откровенно сказать, первый ли он у нее любовник и почему она так холодна, пациентка обрушила на него лживое откровение: она уже принадлежала другому. После этого мужчина разорвал отношения с ней.

Легко догадаться, что случилось потом. Пациентка, постоянно печалясь о совсем иной потере – своей мужественности, вновь почувствовала себя обделенной, лишенной нового триумфа. Она опровергла свою ложь; позднее она пыталась мне объяснить, что говорила так для того, чтобы помучить мужчину и наказать его за нанесенное ей «поражение», обесценить его и лишить триумфа. Она и ему объяснила это положение вещей, но он окончательно ушел, в основном из страха перед дальнейшей дисгармонией в браке с такой нервной особой. Тогда наша пациентка воспылала к нему любовью, сделала его своим божеством, проводила ночи без сна, думая о нем, и поклялась, что будет принадлежать только ему и никому другому. Но тем самым она ясно выразила, что не будет принадлежать никому, поскольку не надо было быть провидцем, чтобы понять, что именно этот «единственный» потерян для нее навсегда. Таким образом, с помощью разных невротических трюков она в конце концов вернулась к своей старой направляющей линии, обрела фиктивный идеал, уклонилась от женской роли, и так было вплоть до лечения.

При проведении психотерапии особое внимание следует уделять тому, чтобы самому не стать жертвой тенденции пациента к обесцениванию, работающей вслепую, ведь его болезненное состояние регулярно используется для того, чтобы лишить психотерапевта значимости. Пациент делает это в своей обычной манере и лишь обостряет нюансы: усиливает старые симптомы, выказывает новые, пытается создать напряженные отношения, зачастую даже любовные и дружеские, но всегда с намерением, диктуемым его невротической целью, – повелевать врачом, принизить его, навязать ему «низшую» роль, свести его значимость на нет. Здесь необходимы тактические и педагогические приемы, которые ослабят борьбу пациента с врачом, помогут пациенту осознать ее, продемонстрируют его невротическое поведение в целом и станут главным фактором исцеления. Но не стоит недооценивать также тихий протест невротических пациентов – будьте готовы к нему вплоть до конца лечения и особенно в самом конце, подчеркивайте его в спокойной, объективной манере как самоочевидную агрессию и силовую политику пациента, идентичную его неврозу, так как она создает невротические готовности и черты характера. О гипотезе «переноса любви» Фрейда я еще скажу позднее. Это не что иное, как трюк пациента, призванный лишить врача его фактического превосходства. Еще Беццола[198] и другие авторы наглядно изобразили те обходные пути, на которых нервнобольные хотят умалить личность врача. При этом всегда проявляется невротическая направляющая линия, призванная обеспечить пациенту превосходство. Наиболее легкий способ осуществить свой инстинкт агрессии невротик видит в том, чтобы держаться за свои симптомы, потому что они сами по себе уже являются частью инстинкта агрессии.

Вот выписка из истории болезни одной пациентки незадолго до окончания лечения, показывающая на примере вспышки враждебности обесценение врача как одну из психических готовностей ее мужского протеста. Пациентка лечилась по поводу тревожных состояний и ночных вскрикиваний; в свои 36 лет она была девственницей. Чтобы развернуто представить эту невротическую картину, начну с описания следующего сновидения:

«Я лежу у ваших ног и тяну руку вверх, чтобы ухватиться за вашу шелковую одежду. Вы делаете непристойный жест. На это я говорю, смеясь: „И вы не лучше других мужчин!“ Вы утвердительно киваете в ответ».

Тот, кто, следуя методу Фрейда в толковании сновидений, выдвигает на первый план сексуальный мотив, не замедлит истолковать сон в этом смысле: сексуальная основа тут лежит на поверхности. И можно было бы удовлетвориться этим, как это сделала пациентка, припомнив один эпизод из своего детства, когда она похожим образом добивалась внимания отца: ее невротическая предохранительная тенденция уже давно с преувеличенной тщательностью подбирала все предостерегающие события, чтобы «анафилактически» подготовить ее к их повторению. Да, было бы легко добиться согласия пациентки на то, чтобы внезапное возникновение воспоминаний, равнонаправленных с нынешними переживаниями, счесть ее собственным «вытесненным» волевым импульсом. Ибо ее невротическая психика выискивает такие преувеличения или даже реальные воспоминания и создает из них операционный базис, потому что они укрепляют убежденность пациентки в ее неполноценности, вине, пороке, ее чрезмерной женственности, и тогда она может с большей яростью отстаивать свое превосходство, мужественность и усугубить свою осторожность. Но этот усиленный мужской протест, который образуется из ошибочной, упреждающей позиции пациента, естественным образом лишь усиливает невроз. Только если разрушить эту позицию – основу невротической апперцепции, – перегородить фиктивные притоки, впадающие в русло мужского протеста, и, наконец, довести до сознания пациента его языческую веру в некую абстрактную направляющую линию, ее обожествление – только тогда появятся рычаги для успешного устранения невроза.

У нашей пациентки примерно в тот период, когда ей приснился этот сон, завязался роман с женатым мужчиной. Когда он стал настойчиво приглашать ее к себе на квартиру, пока его жена пребывала на курорте, у пациентки возникли всевозможные опасения, в которых я ее существенно укрепил. Тем не менее она живо поддерживала эти отношения и играла с огнем, потому что, как она объяснила, нетерпеливый трепет мужчины забавлял ее. Наряду с этим ее образ действий был враждебным актом, направленным против ее родных и против меня, такого рассудительного стража морали. Ее собственное понимание ситуации можно было бы толковать как дешевый предлог. Однако предыстория этой пациентки, ее поведение на протяжении двадцати лет болезни и во время лечения отчетливо показывали, что она находилась в сильнейшем мужском протесте, что она, может быть, и желала подчинения мужчины, но была вынуждена с тревогой и страхом отвергать женскую роль – и, соответственно, ее болезнь заключалась в тревожных состояниях и испуганных ночных вскрикиваниях. Глубинная суть ее психического поведения состояла в страхе перед мужчиной, которого она, по ее мнению, была недостойна, и этот страх она старалась компенсировать тем, что сама держалась по-мужски и принижала мужчин.

Итак, мы можем смело приступить к толкованию сновидения. Пациентка преувеличивает свою психическую зависимость от меня и подкрепляет эту убежденность, используя отличное средство – облачая ее в образы сновидения. «Как будто я лежу у ваших ног». Это «нахождение внизу» принято ею за операционный базис, и мы вправе полагать, что вслед за построением фиктивной женской роли произойдет взлет мужского начала, как это можно обнаружить в каждом сновидении. Пациентка тянется рукой вверх. Продолжением оказывается лишение меня мужской сущности, «оскопление» (я ношу шелковую одежду). Тот же психический механизм обесценивания прослеживается в сновидении и дальше. Я предостерегал пациентку – и в сновидении делаю непристойный жест, в котором был виновен ухажер, то есть я стою на той же ступени, я «не лучше других мужчин»[199]. К тому же я молчу и утвердительно киваю. Мысль о том, что я мог бы оказаться лучше других, непереносима для пациентки, ведь это означает, что я получаю в некотором роде превосходство, поэтому из этой мысли выводится ее упреждающая, охраняющая, выстроенная с невротической позиции фикция в сновидении. Пациентка чувствует себя в безопасности, только будучи убежденной, что все мужчины в принципе одинаково плохие. Тогда она оказывается на своей старой направляющей линии и ощущает превосходство. В сновидении это превосходство отражено в ее улыбке и в моем молчании. Существенная задача при моем толковании – показать пациенту, как он все фальсифицирует и выхватывает аргументы из воздуха. И так он поступает не только в сновидении, но и в состоянии бодрствования.

Достойно внимания то обстоятельство, что пациентка завязала свой первый опасный роман с женатым мужчиной. Во всех подобных случаях можно доказать, что заводить такие отношения – это способ обезопасить себя от брака, а чаще всего и от половых сношений. Мужская направляющая линия сохраняется, но реальность дает о себе знать акцентуацией женских влечений и ощущений; как я уже отмечал не раз, это мужской протест, выражаемый женскими средствами, что напоминает о психическом гермафродитизме. В довершение ко всему, в любовном треугольнике имеет значение и такой фактор, как превосходство любовницы над законной супругой, что, конечно, является во всех таких случаях сильным дополнительным стимулом.

Следуя принципам сравнительной психологии, попробуем пойти дальше и найти сознательное выражение компонентам, лежащим в основе апперцепции этой пациентки. Зададимся вопросом: откуда у нее эта готовность, психические приготовления к тому, чтобы «оскопить» мужчину, пользуясь женским средством – своим любовным влечением, и одновременно поднять свое мужское личностное чувство и превзойти какую-нибудь женщину? Ответ будет такой: из ее отношения к отцу и к матери. В семье она приобрела этот навык – приблизиться к отцу как к конкретному идеалу, любя и ценя его, а также научилась повелевать отцом и таким образом показывала свое превосходство над матерью. Если абстрагироваться от мужского протеста невротичного ребенка и самостоятельно искать аналогии этим событиям по сексуальной схеме, как это часто делает невротик, то получится «комплекс инцеста». И тогда можно извлечь из него, как я показал в более ранних работах, то, что привнесла в него мужская направляющая линия: сохранение личностного чувства под предлогом какого-то условия в любви. В психоаналитической литературе постоянно встречается утверждение, что либидо невротика якобы фиксировано на отце или матери, поэтому он ищет похожие условия, собственно говоря, он ищет любимого им родителя. Но единственное значимое условие в любви создается у нервнобольного «волей к власти и к видимости». И он ищет этот ориентир со всей присущей ему осторожностью, но неуклонно, со всеми своими хорошо развитыми и предварительно выстроенными готовностями, которые предохранительная тенденция создала жесткими и исключительно действенными и которые сопротивляются любому видоизменению. Значение, придаваемое невротиком определенным условиям в любви, есть не что иное, как защита личностного чувства, причем движущую силу следует искать в мужском протесте, который и создал видимость инцестуозной констелляции. В тех случаях, когда фиксация на одном из родителей кажется очевидной, она сконструирована и аранжирована с определенной целью[200] – уклониться от принятия положительного решения относительно других партнеров, любви и брака. Потому что чаще всего невротик уже разрушил или «оставил недостроенной» свою готовность к любви и браку как несовместимую со своей, «малосоциальной», конечной целью.

Но при ближайшем рассмотрении самая первая ситуация «треугольника» – «ситуация инцеста» – из-за «мании величия ребенка» вынужденно становится асексуальной и выявляет все невротические черты предрасположенного ребенка: зависть, упрямство, ненасытность, раннее созревание, властолюбие и недостаток социального чувства. Побудительная причина сохранения наиболее подходящих воспоминаний, их фальсификации и утрирования – это страх поражения в жизни. И те моменты, когда сексуальный инстинкт действительно давал о себе знать, когда для ребенка открывалась возможность инцеста, сохраняются в памяти как пугающий след, напоминание. Но невротической психикой управляют не воспоминания, не реминисценции, а фиктивная конечная цель, применяющая их практически, в свою пользу, в форме готовностей и черт характера. Едва ли что-то меняется, когда эти реминисценции «вытесняются» личностным чувством, выталкиваются в бессознательное и когда остается только равнонаправленная с ними позиция; в любом случае невротический характер и все остальные психические жесты с их бессознательным механизмом противодействуют включению в социум.

Так же обстояло дело и с нашей пациенткой. Например, она сообщила, что всегда хотела перетянуть отца на свою сторону и достигала этого тем, что тщательно соотносила свое поведение с его убеждениями и желаниями. Ей не составило труда оторвать его от матери. С 14 лет она стала уклоняться от его поцелуев, потому что испытывала при этом тревожащее эротическое ощущение. Добавлю здесь, что с 12 лет пациентка демонстрировала отчетливые признаки невроза. Ее тогдашняя ситуация позволяет нам понять смысл ее защиты, выстроенной из эротических готовностей. Она всегда была необузданной, как мальчишка, и уже тогда ощущала власть сексуального инстинкта и научилась мастурбировать. Примерно в то же время начались и преследования со стороны мужчин, на что она реагировала сильным страхом. За несколько лет предохранительная тенденция развилась настолько, что у пациентки усилилась тревожная готовность, выстроенная поначалу на реальных ощущениях страха; теперь же она могла вызывать у себя состояние страха галлюцинаторно, когда опасалась принижения, связанного с женской ролью, и предусмотрительно, так сказать, усугубляла это состояние при любом поводе, как будто боялась, скажем, случайной беременности. Это предвосхищение и галлюцинаторное пробуждение ощущений, которые соответствуют какому-то поражению, грозящему в будущем, – результаты предварительной работы предохранительной тенденции, и, как я уже отмечал[201], они составляют сущность ипохондрии, фобии и многочисленных неврастенических и истерических симптомов.

Кратко упомяну здесь, что сущность бреда основывается на похожем догматическом, предвосхищенном представлении о каком-то опасении или желании, которые предохранительная тенденция предлагает для большей уверенности при состоянии незащищенности, а при усиленной опоре на фиктивную направляющую линию – для защиты личностного чувства. Наша пациентка своим тревожным состоянием предчувствовала и галлюцинаторно удерживала возможную ожидаемую потерю престижа и тем самым оказывалась лучше всего защищенной от этой потери. Порой галлюцинаторное возбуждение нуждалось в дальнейшем усилении, тогда пациентка вызывала у себя защищающее навязчивое представление, будто она умертвила новорожденного ребенка. В анализе обнаружился страх перед мужчиной, иногда вырождающийся в боязнь открытых пространств и связанный с предостерегающими наставлениями матери. Это означает, что пациентка выудила из своих воспоминаний даже слова матери, с которой она постоянно боролась, поскольку они годились для обеспечения безопасности[202].

Произошло и еще одно событие, настоятельно потребовавшее поспешного выстраивания предохранительных готовностей: одна из ее кузин родила внебрачного ребенка, что вызвало величайшее возмущение в добропорядочном семействе, особенно когда соблазнитель исчез в голубой дали. Все глубже постигая особенности развития нашей пациентки, мы можем понять, почему это событие должно было форсировать выстраивание ее невроза и каким образом получилось так, что более высокую ценность приобрели слова матери, к которой обычно она мало прислушивалась. С раннего детства пациентка была диковатым, необузданным ребенком, физически крепким, она предпочитала мальчишеские игры и с крайним неудовольствием высказывалась о любых женских побуждениях. Она все еще помнит, как наотрез отказывалась играть в куклы и заниматься рукоделием. В ее глазах личность отца в поразительной степени превосходила личность матери. В их семье жила еще незамужняя тетка, женщина с выраженными мужскими манерами, растительностью на лице и мужским тембром голоса. К этим ярким, постоянно всплывающим воспоминаниям примкнуло еще одно, из более позднего времени, и создало необходимый резонанс с тенденцией, которая владела пациенткой с детства, – с желанием стать мужчиной; это было воспоминание о том, как одна ее давнишняя школьная подруга – псевдогермафродит – превратилась в мужчину. Подобные сообщения пациентов и, в частности особый интерес к гермафродитизму, по моему опыту, являются достаточными, чтобы предварительно установить, что эти пациенты хотят оспорить свою видимую женственность (и не имеет значения, женского они пола или мужского), приобрести мужские качества, как если бы они твердо верили в свою способность «превращения», и что они не оставляют попыток выдвинуться на более высоко ценимую мужскую роль. Среди таких попыток corriger la fortune[203] нас особенно интересуют две: выстраивание невротического характера и выработка невротических готовностей в форме невроза и его симптомов.

В качестве весьма распространенной черты характера у таких пациенток я хотел бы упомянуть склонность обнажаться и вести себя фривольно. Причем эта черта обнаруживается в детстве или в более позднем возрасте, в сновидениях, фантазиях или невротических припадках, когда они срывают с себя одежду; в психозе, когда они раздеваются так, как если бы могли обойтись без «женской» стыдливости. Благодаря таким случаям становится понятно, что перверзия, в частности эксгибиционизм, не произрастает из «врожденной сексуальной конституции»; причина перверзии в том, что защищающий личностное чувство невроз стремится подавить, вытеснить чувство неполноценности, потому что в неврозе выражается сильнейшее желание быть полноценным мужчиной, быть более высокоценимым. Сексуальный жаргон при этом лишь способ выражения, своего рода «как если бы», сексуальное содержание мыслей и фактов только символ жизненного плана.

Преувеличенная, женская стыдливость у таких пациентов – тоже всего-навсего трюк, хотя и противоположной направленности, его цель – скрыть недостаток мужественности[204]. Бесстыдство в таких случаях замещает желаемую мужественность и является мужским протестом; проявляемая стыдливость, как правило, указывает на мучительные мысли о смирении и поэтому вызывает те протестные побуждения мужского типа, которые значительно усиливают честолюбие, желание «быть наверху», желание «иметь всё», упрямство и т. п. В дальнейшем течении невроза радость завоевания и желание торжества, как и тенденция к обесцениванию других, могут проявиться также в форме враждебных фантазий на тему кастрации и их рационализации. Склонность обезоружить партнера, ощутить свое превосходство, как правило, является главным содержанием эксгибиционизма и обнаруживается довольно часто. Иногда недостаточную обходительность и неприличное поведение у девушек можно понимать как след заявляющей о себе фикции: я хочу быть мужчиной! Долой женскую роль! Несомненно, эти недостатки – прежде всего признаки избалованности.

Все эти черты характера, какими бы противоречащими друг другу они порой ни казались, работали в одном направлении, ради фиктивной конечной цели нашей пациентки. Нетрудно было определить предварительное условие ее мужской установки: в стадии незащищенности в раннем детстве она, еще несмышленая, под влиянием нездоровой акцентуации и своего честолюбия, питала надежду когда-нибудь, со временем, превратиться в мужчину. Эта конечная цель – из гермафродитического состояния (Дессуар) превратиться в мужчину – становится ясна, если понимать мальчишеское поведение пациентки как подготовку этого ее фиктивного ожидания. Сюда же относится и ее склонность носить мальчишескую одежду; это явление, например при трансверзиях Хиршфельда[205], обусловлено описанной психической динамикой.

Ее идеал стал для нее особенно отчетливым в детских фантазиях и грезах. Под впечатлением сказок и мифов («Карлик Нос», «Тысяча и одна ночь» и др.) она грезила о разнообразных превращениях, иногда воображала себя русалкой, морской девой, у которой нижняя половина тела заканчивается рыбьим хвостом, что имело для нее особый смысл. В этой связи у нее появился к тому времени более выраженный невротический симптом. Бывало, что она не могла ходить, как если бы у нее вместо ног был рыбий хвост. К этому присоединился фетишизм обуви, который тоже намекает на мужскую направленность, и он развился настолько, что она стала носить большие ботинки (мы бы сказали – мужские), потому что в другой обуви у нее болели ноги. Она страстно любила читать, и очень рано ей в руки попались «Метаморфозы» Овидия, откуда она заимствовала еще один образ, и во время лечения он всплыл в ее сновидениях: она превратилась в существо, у которого нижняя часть тела оканчивалась крепко укорененным стволом. Так она дала себе ответ на вопрос о своей будущей половой роли[206], и ответственность за это преобразование она предпочитала приписывать не самой себе, а какому-то чуду, волшебству, как и все невротики, испытывающие страх перед жизнью.

Разбирая этот и похожие случаи, мы не удивимся, узнав, что и позиция пациентки в отношении женщин находилась под влиянием мужской конечной цели. В ее подготовке к будущему должны были найти свое место также любовные и половые отношения, и вскоре наша пациентка стала идеальным, «мужественным», защитником своей младшей сестры, нежной и слабой. В дальнейшем же она совершала, в частности, садистские поступки в отношении маленьких девочек и прислуги, но также и нежных, женственных по натуре мальчиков. Таким образом, в мужской направляющей линии пациентки можно увидеть переплетение вторичных черт, вспомогательных линий, поддерживающих гомосексуальность[207] и мужской садизм; обе эти перверзии образовались в результате выстраивания мужской установки, они казались ей единственно возможной заменой мужской сексуальности и были обоснованно выбраны благодаря ее невротической тенденциозной апперцепции, из массы жизненных впечатлений. Кроме того, обе эти перверзии, как будет показано ниже, – суть обходные пути и невротические трюки, вторичные направляющие линии, которые проистекают из мужского протеста. Вопрос о конституциональной причине перверзий не имеет никакого значения, так как защищающий невроз, тенденциозно подбирая свой материал, может исходить из самых безобидных обстоятельств, придавая им такие меру и значимость, какие могут выходить за все пределы, если это нужно неврозу.

Однажды, когда пациентке было 14 лет, к ней на лестнице пристал мужчина с какими-то предложениями, и это привело к бредовой идее, причины которой довольно прозрачны. Уже несколько месяцев пациентка воображала себя убийцей горничных Гуго Шенком[208], и таким образом, с помощью усиленной абстракции, введенной в целях защиты, она сплела воедино свои мужскую, гомосексуальную и садистскую фикции, выразив их более четко и в то же время предвосхищая событие, которого опасалась. Три условия необходимы для формирования бреда во всех случаях: сильное абстрагирование от реальности, укрепление мужской направляющей линии, ведущей «наверх», и предвосхищение идеала в какой-то конкретизированной облицовке. Роль эндогенных и экзогенных ядов часто состоит в том, что они повышают чувство незащищенности и выключают социальное чувство, тормозящее силовую политику; такой же эффект могут вызывать какие-то психические события и аффекты. Но истинной причиной формирования бреда всегда является невротическая предохранительная тенденция, которая естественным образом усиливается при повышенной незащищенности. Бредовые идеи в этом случае сильнее оттягивают в свою сферу невротический способ апперцепции и благодаря этому перекрывают доступ к реальности. В бредовой конструкции нашей больной женская прислуга является выражением тенденции к обесцениванию женского пола. В ее бредовую конструкцию еще и мощно проникает страх, ясно распознаваемый как защита от мужчины и поэтому скоординированный с целями бреда, – еще одно выражение обостренного мужского протеста[209].

Другое направление перверзии у нашей пациентки, неясно ею осознаваемое, состояло в фантазии на тему фелляции. Предрасполагающие к этому реалии, использованные ее невротической фантазией, были пациентке хорошо известны. Она всегда была большой лакомкой и в детстве с удовольствием предавалась этой склонности. И теперь еще это качество нередко дает о себе знать. Но случалось и так, что она без отвращения брала в рот всякую гадость. В своем бегстве от женской роли[210] пациентка пыталась представить себе эту извращенную ситуацию (фелляцию) как возможную, поскольку, как вытекает из подробностей ее истории болезни, именно акт родов казался ей неприемлемым и «самым женским». Толчком послужил один подслушанный ею разговор. Об этой перверзии упомянула ее соседка, состоящая в любовной связи, но при этом незамужняя. Пациентка, очень рано отказавшаяся от мужчин, пыталась все-таки при случае вступать в соприкосновение с реальностью, и, отвергая акт родов, опираясь на свою преувеличенную и натренированную способность переносить отвращение, она набрела на такую вот фантазию о фелляции. Однако и против этого восставал ее мужской протест. Ее ночные вскрикивания обычно были связаны с такого рода ситуациями в сновидениях, аранжированными как бы для пробы, и этим мужским протестом в виде крика и защищающего страха она отвечала на извращенное требование женской роли, выдвинутое ею же самой.

Описанная вначале психическая позиция пациентки существенно изменилась. Правда, остатки страха перед мужчинами и ее мужского протеста все еще присутствовали, но спустя короткое время они исчезли, и ее поведение стало нормальным. Однако ее подход к трудной, социально неполноценной ситуации заставлял задуматься, а изменить его можно было только дальнейшим вмешательством. Но возможно ли более благоприятное разрешение проблемы этой пациентки – стареющей, лишенной всех социальных связей из-за своего длительного невроза и малоимущей?

При всей тяжести и упорстве, присущих невротическим симптомам и невротическому характеру, они тем не менее столь же часто оказываются изменчивыми и неустойчивыми, что привлекло внимание многих авторов. Капризность, переменчивость настроения, внушаемость и подверженность влиянию (Жане, Штрюмпель и др.) не без оснований были приведены как важные признаки психогенной патологии. Но в случае психических явлений, которые, как мы доказали, представляют собой только средства выражения, практические готовности, вариативность часто сохраняется, поскольку она ведь сама по себе может быть вспомогательной линией и служить конечной цели – возвышению личностного чувства. Разумеется, невротическая самооценка будет принимать эту вариативность за отправную точку рассмотрения, преувеличивать суждение о собственной слабости, тенденциозно усиливая внушаемость, подкреплять это суждение специально подобранными и чаще всего неверно оцененными воспоминаниями, чтобы невротическим способом получить для себя более сильный импульс. Приведем один поучительный случай. Недавно в Вене некий врач публично проводил внушения в состоянии бодрствования, и в некоторые вечера ему это хорошо удавалось с одной дамой. Когда однажды в один из следующих вечеров эта дама вновь была приглашена для демонстрации, она «ответила», в качестве мести, истерическим припадком такой силы, что в дальнейшем лекции этого врача были запрещены полицией.

При психотерапевтическом лечении нужно все время быть готовым к тому, что у пациента по мере его включения в лечебный процесс будет усиливаться мужской протест, готовность к припадку, и первым делом следует пресекать эту неизбежную реакцию. Любое улучшение состояния воспринимается пациентом как принуждение и поражение, и часто за этим следует ухудшение, но только потому, что ему предшествовало хорошее самочувствие.

Многообразные полярные, амбивалентные (Блейлер) черты невротиков и психотических больных выстраиваются на основе гермафродитического расщепления невротической психики и повинуются только личностному идеалу, защищаемому с повышенной трепетностью и большой осторожностью. Их согласованность, если она правильно распознана, всегда дает картину единства психики, например в таком виде: «Оттого что я слаб, беспечен, мягкосердечен и склонен подчиняться, мне приходится внешне представляться сильным, осмотрительным, жестким, властным», и при этом в зависимости от своеобразия характера те или иные стороны этой «амбивалентности» всегда выступают на передний план. На заднем же плане скрыты компенсирующие черты.