Прежде всего я хотел бы поговорить о чертах характера, которые обнаруживаются с некоторой регулярностью у всех невротиков и выражаются в том, что пациент, обладающий большой алчностью, напрямую или окольным путем, сознательно или бессознательно, посредством рационального мышления и поведения или с помощью аранжировки симптомов, стремится к приумножению своего имущества, к увеличению власти и влияния, к принижению и умалению других людей. Чаще всего эти формы корыстолюбия и себялюбия обнаруживаются все вместе, и только при более внимательном рассмотрении можно распознать подавляющее преобладание окольных путей, пользуясь которыми невротик обманывает себя и окружающих. Обманывает он и науку. Он разыгрывает, например, бескорыстие, но в его припадках, неврозе – и в достигаемом благодаря последнему конечном эффекте – можно усмотреть повышенную алчность, о которой мы уже упоминали. Таким образом он производит впечатление двойственной личности, человека, страдающего расщеплением сознания, и при том, что фиктивная конечная цель заставляет его сильнее, чем здорового человека, втайне придерживаться схемы скупости, зависти, властолюбия, злобы, неуступчивости, тщеславия, в открытую он может – хотя бы из желания нравиться – разыгрывать из себя благодетеля и покровителя, миротворца и чуть ли не святого. Довольно часто такая игра оборачивается бедой, как, например, фанатичное правдолюбие Грегерса Верле в «Дикой утке» Ибсена. Страсть невротика «иметь всё» невозможно насытить, его жажду «быть первым» невозможно преувеличить, даже если лежащие на поверхности черты характера вроде бы противоречат этому образу. На самом деле пациентом движет самая недвусмысленная потребность в исключительной власти, а поскольку его личностное чувство считает многие средства недостойными, да к тому же власть других людей могла бы помешать его триумфу, он закрывает глаза на неприглядные черты своего характера, скрывая их от себя и от других, и, отлично понимая враждебные побуждения и их «непопулярность», он внешне, в своих «сознательных побуждениях», руководствуется идеалом добродетели, причем обе эти линии не мешают друг другу. И все же его усиленный инстинкт агрессии выдает себя – в сновидениях, в неконтролируемых поступках, в позе, мимике и жестах, а также в том психическом событии, выражение которого и есть невроз. Всегда находится кто-нибудь из окружающих, кто видит конкретную скверную черту характера, не понимая, однако, всей серьезности ситуации.

Что касается наследования подобных черт характера, а также их антагонистической расстановки, то, как правило, оказывается, что они приобретены по образу отца, матери или замещающих их лиц как вторичные направляющие линии и вовсе не являются врожденными. Невротическая психика находит их в самой себе или берет материал из человеческого общества, где во многих случаях бытуют двойная игра и расщепление сознания. Но психический трюк невроза заключается в том, чтобы скрыть или изменить враждебные агрессивные черты, зачастую непригодные для достижения фиктивной цели – возвышения личности, и добиваться той же цели, и даже еще интенсивнее, окольными путями, часто с помощью противоположной «настройки» характера или невротических симптомов. Легко убедиться, что преувеличенная щедрость таких пациентов повинуется все той же цели «воли к власти», к которой они пытаются приблизиться и за счет повышения инстинкта агрессии, алчности, бережливости, изображая из себя дающего, при том, что их единственное желание – брать.

Один мой пациент, пришедший лечиться от заикания и депрессивных состояний, слыл в своем окружении очень щедрым человеком. Как-то он сделал большое добровольное пожертвование одному институту и, рассказывая мне об этом, как бы случайно заметил, что сегодня он особенно подавлен. Причем его заикание усилилось. Обострение невроза оказалось следствием проявленной им щедрости, из-за которой он теперь чувствует себя обделенным. Можно было с большой вероятностью ожидать, что его истинный характер проявится в дальнейших его действиях, мыслях и сновидениях, параллельно с проступившими невротическими симптомами, потому что он слишком отдалился от своей цели – приумножения имущества. Теперь он вынужден был что-то сделать, чтобы вернуться на исходные позиции. «Было уже далеко за полдень, – рассказал он далее, – я был очень голоден, к тому же меня ждал друг в ресторане, где мы собирались вместе пообедать. А я почему-то пошел пешком, хотя идти было довольно далеко. Мой друг еще ждал. После еды мне стало немного лучше». Это означает, что он тут же начал вновь экономить и пошел пешком, несмотря на голод, депрессию и назначенную встречу. Вдобавок он заставил друга ждать: таким скрытым способом многие невротики проявляют свое властолюбие. В дальнейшей своей практике я видел много пациентов, у которых голод вызывал головные боли, дрожь, депрессию и чувство ненависти. Возможно, кое-какие из этих проявлений органически обусловлены, прочие же симптомы есть не что иное, как протест против снижения личностного чувства по причине голода, что в конце концов может даже привести к делирию[132].

Первые высказывания, действия, сообщения пациента в кабинете врача часто содержат самую суть механизма болезни и формирования характера. Это происходит потому, что пациент еще не включил готовность осторожности по отношению к врачу. Так вышеупомянутый пациент, представляясь мне, рассказал (хотя я его об этом не спрашивал), что его отец небогат и он не сможет много платить за лечение. Через некоторое время пациент в процессе лечения вынужден был признаться, что обманул меня с целью уменьшить сумму гонорара. Во многих других отношениях он тоже выказывал скупость. Однако в то же время пытался обмануть насчет этого и себя, и, особенно, других. Обе эти черты были присущи и его отцу, и тот с особым рвением прививал нашему пациенту бережливость. Последний часто слышал: «Деньги – это власть, за деньги можно приобрести всё!» Таким образом, трудно ошибиться, предположив, что наш пациент, уже в детстве очень честолюбивый и амбициозный, к тому же второй ребенок в семье, оказываясь позднее в небезопасной ситуации и не видя возможности прямым путем соответствовать отцовским меркам, под давлением своего честолюбия прибегал к искусному трюку: держась за свой детский дефект – заикание, – он убеждал отца в его бессилии, в том, что тот допустил промахи в воспитании сына. Своим заиканием пациент портил отцу всю игру, потому что не мог быть первым, не мог превзойти его. Одновременно он хотел освободиться от необходимости испытывать Бога, которого хранил в своей душе. Также и в других случаях заикания, с которыми я сталкивался, этот симптом был выражением нерешительности у честолюбивых людей, потерявших на какое-то время – короткое или длительное – веру в себя[133]. В случаях заикания всегда преобладают страстное желание, чтобы тебе потакали, и стремление найти смягчающие обстоятельства.

Но в нашей культуре по большей части признается право детей видеть в накопительстве путь к власти. Вот и у нашего пациента воля к власти приняла внешнюю форму бережливости и скупости, а он еще и придал им дополнительный надрыв. Лишь противоречие между откровенной низменной скупостью и личностным идеалом, который вынужден считаться также и с общественными интересами, вынудило его к тому, чтобы скрывать проявления скупости, при помощи которых он хотел превзойти отца, и форсировало заикание в качестве замены для достижения невротического превосходства.

В ходе дальнейшего анализа обнаружились истоки его стремления к обладанию собственностью. В первые годы жизни пациент почти постоянно страдал желудочно-кишечными расстройствами, обусловленными какой-то врожденной неполноценностью пищеварительного тракта. В семье желудочно-кишечные заболевания также играли большую роль. Пациент очень точно помнил, как часто его лишали вкусной еды, несмотря на его чувство голода и сильную тягу к ней, в то время как родители и другие дети в семье наслаждались всякими лакомствами. И он, где мог, подбирал еду, конфеты и фрукты, чтобы позже всласть попировать. В этой склонности к собиранию и сбережению впрок мы уже можем видеть действие закладывающейся предохранительной тенденции, которая всегда работает на то, чтобы как-нибудь компенсировать чувство обделенности. Бывает, что это чувство доводит человека до воровства, особенно если имеется неудачное соперничество с близкими.

Насколько далеко заходит чувство неполноценности, можно продемонстрировать на гипотетическом примере, который я считаю аналогичным нашему случаю. Жажда власти и, как следствие, обладания может так сильно разжигаться чувством неполноценности, что обнаруживается в таких эпизодах в ходе психического развития, где ее едва ли можно заподозрить. Маленький пациент подобного типа, увидев отца или брата за едой, сначала захочет, например, яблоко, которое ему почему-либо запрещено есть. В нем пробудится зависть, и через короткое время такой ребенок может зайти в своих размышлениях и «думании наперед» до того, чтобы – из стремления к равенству – не позволить другому иметь то, чего еще нет у него. Скоро он разовьет эту, безусловно, не очень уж важную мысль до такой степени, что захочет заранее подготовиться ко всему, он будет весь год тренироваться в лазании и прыжках, особенно если он изначально плохо развит физически, чтобы осенью суметь влезть на дерево как мастер. Человеческая психика не может все время рассчитывать на фиктивные конечные цели, и такой ребенок, казалось бы оторванный от своей конечной цели, будет использовать свою готовность к спорту и гимнастике для реализации других тенденций, которые будут другими способами поддерживать личностное чувство. Это примерно как наши современные государства занимаются гонкой вооружений и готовятся к войне, даже не зная будущего врага.

Наш пациент в детстве легко мог принять за образец своего отца, так как тот превосходил всех окружающих в росте, силе, богатстве и социальном положении. Если маленький мальчик хотел избавиться от своей неуверенности, в которую его ввергала конституциональная неполноценность, то он вынужден был готовиться к жизни словно по плану, нацелившись на некую фиксированную точку. Сильно выраженная направляющая линия к отцовскому идеалу – уже невротическая черта, так как она помогает нам понять страдания и сверхнапряжение ребенка, чувствующего себя незащищенным. Предохранительные тенденции в неврозе выводят пациента из сферы его собственных возможностей и толкают на тот путь, по которому можно уйти от действительности: 1) потому что он превращает свою фикцию – сравняться с отцом или превзойти его – в конкретную задачу и, следовательно, вынужден в соответствии с ней формировать, группировать и обрабатывать все свои переживания; 2) потому что такого рода абстрактную фикцию никогда не воплотить в действительность, если мы не имеем в виду психоз; 3) потому что переоцененная в таких случаях цель одновременно и отпугивает. Таким образом, в психике ребенка формируется своеобразное стремление: интенсивно искать решения, соизмерять, взвешивать их и медлить с их принятием, и об этой черте характера я должен сказать кое-что еще.

Фактор, который, судя по моему опыту, в первую очередь повинен в том, что невротичные дети слишком остро воспринимают пример отца, выявляется при поисках половой роли, как я уже показывал в своих работах. Невротически предрасположенный ребенок, то есть ребенок, находящийся под давлением чувства неполноценности, хочет стать мужчиной, а как только невроз манифестирует – быть мужчиной. В том и другом случае речь может идти только о соответствующей манере поведения – как если бы он был мужчиной или должен им стать. Усиленная предохранительная тенденция и здесь вынуждает начинающего невротика выстраивать внешнее поведение в соответствии с фикцией, так что иногда можно наблюдать отчасти сознательную симуляцию: например, девочка, чтобы избавиться от чувства неполноценности, вначале сознательно подражает отцу, заимствуя у него мужские жесты. Нет причин полагать, что она при этом влюблена в отца. Достаточно того, что она высоко оценивает мужской принцип, хотя, разумеется, иногда это может восприниматься и самой девочкой, и окружающими как влюбленность, если подготовка к будущему требует как-то отражать в игре идеи любви и брака. В случае с нашим пациентом направляющая линия к компенсирующему личностному идеалу превратилась, изменив форму и содержание, в честолюбивое стремление превзойти отца в богатстве, престиже и, следовательно, в мужественности.

Поиск собственной половой роли включился интенсивно и типичным образом – в форме сексуального любопытства, при этом пациент из-за своего чувства неполноценности ощущал собственную малость относительно роста и величины отца как горькую обиду, как недостаток мужественности. Его честолюбие, благодаря которому он мог бы преодолеть стадию неполноценности, породило в нем чувство стыда: никто не должен был увидеть его маленькие по размерам гениталии, когда он раздевался. Свой вклад внесло еще и то, что он был иудейского происхождения. Он кое-что слышал об обрезании и подозревал, что при этой операции его еще больше обделили – «укоротили». Мужской протест заставлял его обесценивать женщин, потому что ему казалось, что таким способом он может доказать свое превосходство, и он вконец испортил свои отношения с матерью. Дипломатическим путем он пытался добиться расположения отца, но и к нему питал враждебные чувства, которые особенно ярко проявлялись тогда, когда отец подчеркивал свое превосходство, к чему имел выраженную склонность. В этой сумятице чувств пациент искал ориентиры и нашел их только в мысли о том, чтобы превзойти отца, стать в большей степени мужчиной, чем он. Таким образом, осуществить мужской протест он мог, только пытаясь стать богаче, авторитетнее, умнее, чем отец, и принижая свое окружение. После бесчисленных напрасных попыток реализовать это стремление он преисполнился нерешительности и осторожности.

Его отец возлагал большие надежды на дар красноречия сына, обнаружившийся уже в детстве, и не был смущен небольшим заиканием мальчика, рассчитывая, что тот сделает юридическую карьеру. И вот ребенок получил возможность одновременно и задеть самое уязвимое место отца, и избавиться от нависших над ним ожиданий: он постоянно стал сильнее заикаться, это было невротическим выражением защиты против превосходства отца, а примером для этого послужил заикающийся домашний учитель. Впоследствии пациент нашел несметное количество применений этому симптому. Например, благодаря заиканию он всегда выигрывал время, чтобы понаблюдать за своим собеседником и обдумать его слова, мог отвергать требования семьи, вызвать сострадание у окружающих, а также преисполнился предубеждением, что от него ожидали не многого и эти ожидания он легко перекрыл. Интересно, что выраженное заикание ничуть не мешало его ухаживаниям за девушками, а даже, наоборот, помогало. Это кажется понятным с нашей точки зрения, согласно которой существует широко распространенный тип девушек, предпочитающих, чтобы их избранник был в чем-то ниже их: над таким человеком легче доминировать, так что они порой выбирают в чем-то неполноценного партнера в расчете на его вечную благодарность.

Наш пациент прекратил свои враждебные выпады против родителей, братьев с сестрами и прислуги, чтобы избежать социального отвержения, и выстроил новую направляющую линию, следуя которой он должен был прослыть добрым человеком. Это новое развитие происходило при ежевечерних сеансах самобичевания, во время которых он упрекал себя в порочности и аранжировал чувство вины. Он все больше понимал, что существует культурный окольный путь к возвышению личностного чувства.

Фактический отказ от прямолинейной агрессии привел и к тому, что он предавался честолюбивым стремлениям в мыслях и фантазиях, а также стал показывать хорошую успеваемость в школе, благодаря чему обошел большинство своих одноклассников. Возросшая склонность к сарказму и подстрекательству теперь была единственным видимым выражением прежней, часто яростной, агрессии, из-за которой он получил прозвище Пиявка. Важную роль в развитии невроза сыграла его воинственная позиция в отношении иудаизма, которая отразилась в одном навязчивом действии, когда ему было лет двенадцать. Зайдя в бассейн, он прикрыл руками гениталии и сразу же погрузил голову под воду, где и держал ее, пока не сосчитал до 49, так что вынырнул он обессиленный, тяжело и часто дыша. Анализ показал, что за этим стояла его фантазия о восстановлении равенства гениталий. В древнем иудейском законодательстве, которое он до этого поверхностно изучил, 49-й год имел особое значение: за ним наступал юбилейный год, когда все имущество «уравнивалось» – возвращалось исходным владельцам. Подобные внезапные идеи у пациента вкупе с тем, что он прятал свои гениталии, указали путь к толкованию. Теперь уже можно было заключить, что и заикание должно было компенсировать чужое превосходство – превосходство отца и других людей – за счет того, что заикание было для них помехой в общении с пациентом, часто весьма неприятной. Одновременно оно казалось ему и окружающим незаслуженной и необъяснимой преградой в его способности чего-то достичь.

Его скупость и бережливость работали в том же направлении – уничтожить превосходство других людей, обезопасить себя от унижения и дальнейшей обделенности из-за бедности, и он вынужден был сильно растягивать эти вторичные направляющие линии и по ним придавать форму и значение событиям своей жизни, чтобы возвысить свое личностное чувство, осуществить мужской протест. Лишь в тех случаях, когда открытое проявление этих черт характера могло нанести ущерб его самолюбию, он подавлял их и вытеснял в подсознание.

Было бы нелепо рассматривать медико-психологические вопросы с точки зрения морали и расценивать личности, подобные вышеописанному пациенту, как морально неполноценные. Тем, кто к этому склонен, напомню, что существуют чрезвычайно сильные компенсаторные, но весьма ценные черты характера. Впрочем, лучше привести здесь мудрое изречение Ларошфуко: «Я никогда не исследовал душу плохого человека, но однажды изучил душу хорошего человека – и был потрясен!»

В другом случае скупой характер проявлялся не только как вспомогательная конструкция для компенсации чувства обделенности, а прежде всего как искусный трюк, служащий предохранительной тенденции. Один 45-летний пациент, всю жизнь страдавший психогенной импотенцией и одержимый суицидными мыслями, выказывал особенно сильную склонность принижать других. Мы знаем эту черту характера по предыдущему случаю, где она служила, как и всегда, тому, чтобы упразднить чувство неполноценности. С этой тенденцией связаны закономерно возрастающие недоверчивость и зависть, которые, будучи невротическими психическими готовностями, призваны фальсифицировать подбор и оценку событий. При этом еще одна склонность – каким-либо способом причинять другим физическую или душевную боль – всегда будет осуществляться скрытым образом. Абстрактная отправная точка этого пациента – обеспечить себе доминирующее положение, «быть наверху», – по-видимому, оказалась под угрозой и принудила его к усилению фиктивных направляющих линий. В неврозе нашли применение воспоминания детства о том, как он однажды чуть было не стал жертвой гомосексуалиста. Пациент вырос единственным мальчиком среди сестер – ситуация, которая, судя по моему опыту, часто препятствует пониманию собственной половой роли, делает человека сверхчувствительным и подрывает его уверенность в себе. Важное значение имели его отношения с отцом, потому что они тоже вынуждали его к усиленной защите. Отец был человеком крутого нрава, эгоистичным, властным, и мальчику было трудно рядом с ним открыто проявлять себя. Из-за любовных авантюр отец несколько раз попадал в затруднительные ситуации, которые наш пациент в своем уже развитом неврозе использовал как напоминание. Он стал испытывать недоверие ко всем женщинам вообще. По отношению же к своим сестрам он всю жизнь был готов на любые жертвы, но сам воспринимал это чрезвычайно болезненно и преисполнился тенденциозной убежденности, что легко уступает женщинам. И в случае надобности утрировал эту мысль. Тогда он был готов к тому, чтобы отстраниться от женщины, отказать ей в своей преданности.

Из детства он вынес чувство неполноценности и придал ему некий сексуальный образ. Причину своего немужского поведения – ведь тот гомосексуалист хотел использовать его как девушку! – он искал и нашел в крипторхизме[134]. Пока он считал отца образцом для подражания, он демонстрировал обычные приготовления к тому, чтобы стать таким же. Тайно допивал за ним шнапс, пытался перетянуть на свою сторону мать и очень рано выбрал для себя профессию отца – такую, в которой мог удовлетворить также и свои садистские наклонности, пробужденные чувством неполноценности и стремлением к своему идеалу – образу отца. Наш пациент стал мясником. Свои жестокие наклонности он с удовольствием проявлял с девушками и женщинами: кусал их, бил и однажды даже принял участие в изнасиловании. Однако это событие, проявившее в нем брутальные манеры отца, подтолкнуло его на невротический окольный путь из-за угрозы уголовного преследования и связанного с этим умаления личностного чувства. Он стал применять свою и без того возросшую недоверчивость к девушкам, чтобы мучить их припадками ревности и таким образом полностью подчинить своему влиянию и обеспечить себе видимость господства.

Преждевременная эякуляция и связанная с этим импотенция (верные признаки неспособности «давать», так же как и фригидность у женщин) служили его потребности в защите, как и враждебность по отношению к женщинам. Он предпочитал соблазнять замужних женщин, чтобы доставить им разочарование своей импотенцией, но также и для того, чтобы в игровой форме утвердиться в мысли, что «все женщины» плохие. Эта склонность причинять боль выражалась также в некоторых навязчивых идеях. Так, еще во время курса лечения у него случались припадки – желание укусить и ударить преподавательницу языка на занятии, потому что ему в голову внезапно пришла мысль, что у нее есть возлюбленный, которому она отдает предпочтение перед ним. Такая садистическая реакция на чувство, что ты потерпел поражение, является мужским протестом против ощущения в себе немужественности, мягкости, происходит она из детства и буквально пронизывает невроз. Нетрудно было доказать, что импотенция у этого пациента служила конечной задаче – найти способ избежать зависимости от любви, избежать подчинения женщине, и эта тенденция нашла свое продолжение в том, чтобы снова и снова всячески принижать женщин. Когда он понял, что у него нет перспективы преуспеть со своей преподавательницей, то резко ушел от нее, зная, что девушка вынуждена уроками зарабатывать себе на жизнь. Но перед этим он скрупулезно рассчитал оплату за часы обучения и нашел ее чрезмерной для его средств, что было явно ложной, тенденциозной оценкой, так как пациент был очень состоятельным человеком.

В том же направлении он использовал случайно всплывшие воспоминания о своих инцестуозных мыслях, чтобы с ужасом осознать, что проявляет слабость, преступные наклонности всякий раз, когда женщина вступает в игру. Так он создал операционный базис, исходя из которого мог обезопаситься от женского пола, благодаря чему постоянное превосходство в жизни казалось ему гарантированным.

Глубинная суть его навязчивого стремления обезопасить себя от женщины состояла в том, что он боялся испытать разочарование в браке и любви, так как он приписал бы их своей немужественности. Поскольку его невротическая цель заключалась в доказательстве собственной власти, он вынужден был проявлять осторожность и выбирать невротические окольные пути. У данного пациента в детстве тоже имелись желудочно-кишечные расстройства, а также – как периферические признаки неполноценности – паховая грыжа и крипторхизм. При его манере обращения с женщинами преувеличенная скупость представлялась ему самым подходящим средством обезопаситься от чрезмерной преданности. Но чтобы эта скупость могла к чему-нибудь привести, она должна была распространиться на весь круг его жизненных отношений и быть вездесущей. Пациенту вновь нужно было на что-то опереться и благодаря всяческим уловкам упрочить свое положение. В частности, это происходило и путем аранжировки навязчивых мыслей. Например, при пользовании автомобилем ему в голову приходила мысль, что вдруг он попадет в аварию. Более обстоятельный анализ этой идеи показал, что пациент ничуть не верил в такую возможность, но, опираясь на эту свою фобию, он уклонялся от всех дорогостоящих поездок. И даже когда ему приходилось ехать на трамвае на относительное большое расстояние, то в конце «дешевой зоны» у него появлялась мысль, что вот теперь-то и произойдет столкновение или обвалится мост, по которому поедет трамвай, так что наш пациент почти всегда платил меньше за проезд, экономил на этом несколько геллеров[135], а остаток пути шел пешком. Он был близок к тому, чтобы испытывать горечь из-за любых расходов и одновременно также ограничить круг своей деятельности.

В конце концов наш пациент, чтобы быть последовательным в своем поведении, начал принижать также и мужчин. Это выражалось все в той же погоне за замужними женщинами: он чувствовал удовлетворение при виде смятения и разочарования соблазненных им женщин и от бранных слов, которыми он осыпал их постфактум, но не меньшее удовольствие он получал от того, что в очередной раз показал себя более сильным, чем супруг. Постепенно это стало смыслом его жизни: трансформировать первоначальную фикцию – стать самым крутым мужчиной – таким образом, чтобы она приблизилась к своему осуществлению. Однако страх перед женщиной, который изначально, вкупе с его ощущением собственной женственности, довел его до утрированного мужского протеста, вновь проявился в чрезмерной защите от превосходства женщины и заставил его безмерно усилить недоверчивость и скупость, выстроив из них своего рода защитную дамбу. К тому же под влиянием этой предохранительной тенденции закрепилась его психогенная импотенция, которую он познал при своих первых любовных попытках. Одна служанка, которую он в юности хотел соблазнить, оказала ему сопротивление. Он был тогда еще очень неопытен и счел себя импотентом. Впоследствии, став умнее, он объяснил себе свою неопытность тем, что для него женщина – это непостижимая загадка. Но в первоначальной импотенции, которая была лишь психическим выражением его уверенности в обратном, и в своей растерянности перед женщиной он нашел невротические обходные пути, на которых мог избежать окончательного поражения, уклониться от принятия решения не в пользу своей мужественности.

И пациент начал усиленно сравнивать себя с другими мужчинами. Например, поймал себя на том, что, сидя за столом в компании, еще до того, как кто-то что-то сказал, он придумывает, как возразить, как дать понять говорящему, что тот не прав. Рассказывая о какой-нибудь книге, театральной постановке, компании, местности, он постоянно впадал в самую резкую и пренебрежительную критику. Соответственно, и в любом курсе лечения следовало ожидать с его стороны, после краткой прелюдии, выражения таких черт характера – часто причудливо переплетающихся между собой, – как недоверчивость, скупость, склонность все обесценивать. Его застывшие психические жесты и установки имели своей задачей посягательство на других людей, их принижение, и при подробном анализе они не могли не проявиться. К тому же был и еще один усугубляющий момент. Когда он пришел к врачу, его намерением могло и не быть pure et simple[136] избавиться от импотенции, так как после излечения он оказался бы ввергнут в хаос своих опасений. Скорее, он хотел найти доказательство своей неизлечимости или какой-то способ реализовать свою потенцию, не опасаясь провала. Для достижения первой цели было необходимо обесценить врача, его возможности. Однако путь к исцелению он мог найти, только отследив, откуда возник его страх перед женщиной, то есть дойдя до его псевдоистоков, до детского ощущения собственной немужественности, в котором конкретизировалось его чувство неполноценности.

Незадолго до окончания лечения такое положение вещей очень точно продемонстрировал один его сон. Прежде всего кратко замечу, что сновидение я понимаю как зеркальное отражение абстрагирующей, упрощающей попытки пациента найти, путем «думания наперед» и опробирования трудностей, пользуясь при этом свойственной ему схемой, надежный выход для личностного чувства из какой-то ситуации, угрожающей поражением[137]. Поэтому в каждом сновидении обнаруживается надежная схема антагонистического способа восприятия «мужское – женское» и «верх – низ», присущего изначально любому человеку, но усиленного при неврозе. Возникшие внезапно идеи и воспоминания нужно лишь встроить в эту схему, чтобы придать сновидению конкретный смысл, который необязательно заключается в исполнении какого-то инфантильного желания. Скорее, задача сновидения состоит в том, чтобы создать соответствующий неврозу «настрой», и толкование сновидения выдает предварительные попытки пациента пересчитать, сократив до минимума, дебет и кредит и в невротической манере подвести «баланс» в пользу личностного чувства.

Сюжет сновидения был такой:

«Я торгую старыми вещами то ли в Вене, то ли в Германии, то ли во Франции. Но мне приходится покупать новые вещи и их стирать, потому что так получится дешевле. Тогда это опять старые вещи».

Новые вещи означают новую потенцию в противоположность «старым вещам», импотенции, которую никогда еще ни в одной стране не вылечили. Здесь просматривается мысль о новой жизни, о возможности обретения потенции. Слова «потому что так получится дешевле» прикрывают разъясненный выше ход мыслей – страх перед денежными расходами, которые придется нести, если он обретет потенцию. Но эта мысль правомерна только в одном случае, а именно: если пациент преисполнен убеждения, что его любовное влечение безмерно, что он не ведает никаких границ и безрассудно охотится за женщинами. Эту убежденность он тенденциозно извлекает из воспоминаний детства, пубертатного периода и возраста зрелого мужчины. При этом он, как и каждый невротик, еще и придает определенную форму своим детским инцестуозным воспоминаниям, если они подходят для этого (как если бы он желал мать или сестер в сексуальном смысле). Это означает, что он работает с фикцией, выведенной из конечной задачи, с целью обезопасить себя – подобно Софоклу, который оформляет сказание об Эдипе так, чтобы укрепить священные заповеди богов. Кроме того, желание поработить мать и сестер выражается в сексуальном жаргоне.

Наш пациент стал готовой жертвой недостаточного понимания диалектики, антагонизма примитивного мышления. Главная идея его личностного идеала – я не имею права желать кровных родственников – диалектически содержит в себе противоположную идею о возможности инцеста. Так как невротик хочет обезопасить себя, он держится за эту противоположную мысль, играет с ней, подчеркивает ее и использует в неврозе, как и все пугающие воспоминания, которые кажутся ему подходящими для защиты. В жизни нашего пациента, как и в жизни других нервнобольных, гораздо больше таких событий, которые должны были бы убедить его в том, что он свободен от инцестуозных влечений, что он вообще всегда вел себя очень умеренно, осторожно и нерешительно. Но поскольку он хочет обезопасить себя, его память и невротический, фальсифицирующий способ апперцепции тенденциозно дистанцируются от этих черт характера. Пациент имеет гораздо больше впечатлений, что он не желает в сексуальном смысле мать и сестер, но он не может использовать эти впечатления для своей безопасности. У него есть лишь след воспоминания о какой-то предварительной игривой попытке совершить нечто рискованное, и поскольку это может послужить ему предостережением, он делает из этого воспоминания пугало для самого себя. Он хочет «стирать вещи», то есть освободиться от этого. Таким же образом возникают невротические страхи, боязнь открытых пространств, ипохондрия, пессимизм и скептицизм, когда пациенты извлекают только впечатления и переживания, пригодные для защиты, которые усиливают их состояние аффекта, а прочие впечатления, особенно противоположного характера, они обесценивают. Также у невротиков и психотиков, совсем как у софистов, имеется способность in utramque dicere[138], и в случае надобности они используют ее.

Обостренные, тенденциозно усиленные готовности нервнобольного и соответствующие им невротические черты характера приводят к тому, что его озадачивает любая новая ситуация (мизонизм Ломброзо). Чаще всего пациент опасается незнакомой ему ситуации сексуального удовлетворения, потому что, заранее предвосхищая ее, чтобы обезопасить себя, представляет себя в ней подчиненным персонажем. И тогда этот страх, ощущаемый как страх импотенции, используется для гарантии того, что женщина не сможет его «связать», удержать, обмануть, показать ему, что он недостоин ее, навязать ему роль, которая противоречит его мужскому идеалу и поэтому оценивается им как женская. Из вполне обычных, свойственных многим людям черт характера, таких как эгоизм, скупость и бережливость, невротик выстраивает основательную, кажущуюся естественной, а на самом деле фиктивную, направляющую линию скупости, потому что ему кажется, что так он лучше всего обезопасит себя. И когда он, как в сновидении, получит нечто желаемое с детства – новые гениталии, нормальную потенцию, ему придется сопротивляться всему этому. И он прибегнет к лечебному средству, которое давно знает, которое ему часто рекомендовали, хотя поначалу эрекция у него скорее ослаблялась, чем усиливалась, – к холодным обмываниям. К этим, по его опыту недостаточным, процедурам он приравнивает и мое лечение. Курс лечения обязательно вызовет результат, противоположный желаемому, и врач, как и все прежние врачи, не добьется успеха. Таким образом, сновидение пациента показывает ему, как защититься от излечения, что удастся ему только в том случае, если он превзойдет врача. «Тогда это опять старые вещи».

В других случаях импотенции излечение удается легко и, как мы знаем, самыми разными средствами. Речь идет именно о тех невротиках, которые уже своим походом к врачу дают понять, что хотели бы отказаться от этого вида защиты – импотенции. Таким пациентам помогают медикаменты, охлаждающие зонды, лечение электричеством, гидропатия[139] и в особенности любой вид внушения, даже посредством абсурдного анализа. Иногда достаточно просто авторитетного слова врача, чтобы отпали определенные опасения. В трудных случаях требуются трансформация психики, слишком сильно зацикленной на проблеме безопасности, и введение пациента в социум, который он пытается «подорвать», используя свою импотенцию.

Нередко зависть и скупость усугубляются с возрастом. Психологически это нетрудно понять. Сколь бы прекрасно ни описывали поэты и философы старость, лишь избранным дано сохранять душевное равновесие, когда на горизонте появляются врата, ведущие к смерти. Лишения и ограничения, естественным образом сопутствующие старости, ощущаемое превосходство более молодых людей, своих же родственников, которое так часто дает повод для ненамеренного или кажущегося таковым принижения пожилых, – все это приводит к подавлению личностного чувства. Лучезарная готовность Гёте к завершающему этапу жизни, изумительно выраженная в «Отце Кроносе», пожалуй, недостижимая иллюзия для большинства, и можно считать счастливыми тех, кто без тяжких душевных страданий переживает утрату своих лучших лет.

Из наших предпосылок следует, что старость, действуя как длительное унижение, вызывает сильное чувство неполноценности. И особенно будут страдать люди, имеющие невротическую предрасположенность. Порой старость привносит в жизнь только страдания и трудности: климакс у женщин, ощущение духовной или физической несостоятельности, нарушения потенции, распад семьи, женитьбу сыновей и замужество дочерей, а также денежные потери или отказ от должности и чина, упадок сил. Обычно уже в предыстории можно найти следы или отдельные эпизоды невротических явлений. Возраст с его потерями действует так же, как и принижение личностного чувства по любым другим причинам. Раздраженный инстинкт агрессии ищет иные пути, чтобы восстановить равновесие, и эти иные пути, к сожалению, не бывают легкими. Отречься от всего прежнего было бы легче, если бы параллельно уменьшению физических и духовных сил угасала бы и чувственная жизнь. Но так бывает редко. И в поисках замены утраченному раздраженный чувством неуверенности инстинкт агрессии снова и снова разжигает все чувственные желания. Попытки осуществить их часто упираются в общественное мнение. Манера поведения, образ жизни, чувственные желания, одежда, работа, достижения пожилых людей – все это нередко подвергается резкой критике. Человек, склонный к неврозу, легко увидит в такой критике жесткие преграды для себя и побоится действовать даже там, где еще имеются возможности получить удовлетворение. И заставит себя подчиниться, захочет умертвить свои чувства и желания, не умея с ними справиться. Но они вспыхнут еще сильнее, если это отречение вынужденное, если оно ничем не компенсируется. При этом заявят о себе враждебные черты характера: усилятся зависть, недоброжелательность, скупость, властолюбие, садистские наклонности любого рода, и, не найдя удовлетворения, они породят беспокойство, непрерывно требующее устранения, возмещения, защиты. «Счастье там, где нас нет!» Поскольку реальное положение пожилого человека в обществе находится под угрозой, то почти решающей для оценки личности является значимость труда. Но видимость власти, престиж – это хлеб для невротика. Дело может дойти даже до самоубийства как последнего средства выражения мужского протеста в старости. Часто встречается и меланхолия как акт возмездия.

На женщин приближение старости воздействует еще сильнее, чем на мужчин. Уже значение климакса часто фантастически преувеличивается ими. Но ведь молодость и красота означают для женщины власть в большей степени, чем для мужчины. Обаяние женщины в молодости обеспечивало ей господство, победу, триумф, а этого беспрестанно требует невротическая алчность. Женщина воспринимает старость как порок. При этом значимость женщины снижается в большей степени, чем значимость пожилого мужчины, а доминирующие в обществе установки по отношению к пожилой женщине можно назвать прямо-таки враждебными. Эта прискорбная особенность объясняется известной нам тенденцией мужчины к обесцениванию женщины и кооперируется с нашими социальными переживаниями, оставившими след в психике, и уже до гробовой доски не искоренить этот росток невроза. Сознательно или бессознательно, часто непреодолимо в силу обстоятельств, тенденция к обесцениванию со стороны мужчин, имеющих в жизни все права, угнетает личностное чувство пожилых женщин. Любовь детей и почтение к старости, продиктованное социальным чувством, при общении с конкретными людьми дают лишь необходимый минимум и никогда не могут быть достаточными для человека, силы которого убывают. И здесь вступает в действие невротическое стремление усилить направляющую линию. «Я обделен, я слишком мало взял от жизни и больше ничего уже не достигну» – вот что слышится в жалобах невротиков пожилого возраста, и подобный взгляд на жизнь усугубляется настолько, что они становятся недоверчивыми и мнительными и впадают в отвратительный эгоизм, который раньше никогда не был им присущ в такой мере. А одновременно стабилизируются нерешительность и сомнения. «Поступай так, как будто тебе еще все-таки нужно проявить себя» – примерно так оформляется другая направляющая линия в психике, и тогда невротически обостряется алчность, на передний план настойчиво выступают побуждения скупости, зависти, властолюбия, хотя они почти всегда сдерживаются первой направляющей линией, в соответствии с которой пациенты пугаются любого своего желания и начинания. Таким образом, в одной связке сосуществуют едва осознаваемые побуждения, которые, с одной стороны, поддерживают постоянное недовольство, нетерпение, недоверчивость, а с другой – неизменно направляют внимание на нечто недостигнутое, а порой и в принципе недостижимое. Довольно часто это недостижимое ищут в эротической сфере, то есть сексуальное становится его символом. В последнем случае любое желание приобретает сексуальную окраску, и способствует этому, с одной стороны, высокая пригодность сексуального символа для многих сфер жизни, а с другой – то обстоятельство, что доказать сексуальную неудовлетворенность, вероятно, легко можно для каждого, к чему в конце концов все и сводится. Нетрудно понять, что такие личности все воспринимают на основе сексуальной аналогии.

Но было бы ошибкой принимать сексуальную фикцию, так сказать, modus dicendi или сексуальный жаргон, за первоначальное ощущение. В теоретической части я описывал, почему у невротиков так отчетливо проступает сексуальная направляющая линия: 1) потому что она, как и все вообще направляющие линии у нервнобольных, чрезвычайно усилена и, так сказать, воспринимается реальной, при том что на самом деле она лишь аранжирована для того, чтобы действовать в качестве надежной директивы; 2) потому что она ведет в направлении мужского протеста. И получается, что любое влечение нервозного человека пожилого возраста может сводиться к сексуальной аналогии не только им самим, но, при некотором старании, и врачом. Отсюда также непреложно вытекает, что врач способен удовлетворить имманентную потребность невротика в защищающей аналогии, опрометчиво представив эту сексуальную направляющую линию в стиле фрейдовской школы. Это будет весьма сомнительным успехом и ни к чему не приведет до тех пор, пока не удастся освободить пациента от его фикции, что возможно только в том случае, если он станет увереннее и осознает свое якобы либидинозное влечение как фальсифицирующую фикцию.

Такой фикцией является, например, описанный ранее Фрейдом и Куртом Менделем[140] климакс у мужчин. На женщин климакс оказывает психологическое воздействие, повышая чувство неполноценности, и это безотносительно к процессам обмена веществ. Одновременные метаболические нарушения могут лишь изменить или усилить невротический аспект за счет усиления неуверенности, как только они станут особо ощутимыми. В частности, базедова болезнь у женщин климактерического возраста дает такую смешанную и яркую картину невроза. Невроз «мужского климакса» тоже испытывает лишь косвенное влияние атрофии гениталий, но может усугубиться из-за обостренной абстракции: я больше не мужчина, я баба! Поскольку исходя из этой идеологической позиции мужская направляющая линия усиливается и гипостазируется, то здесь могут наблюдаться удивительные явления «поздней любви». Частые такие случаи у женщин описала Карин Микаэлис[141] в «Опасном возрасте». Но если придерживаться фактов, то следует рассматривать сексуальную направляющую не как исключительную или даже просто основную линию, что пытается сделать биологический подход, а как одну из форм выражения, равноправную с другими формами желаний. Одна пожилая вдова своими откровенными любовными похождениями с более молодыми мужчинами, которым она за это платила, мстила своим детям, потому что те не признавали ее хозяйкой в собственном доме. Один стареющий мужчина годами страдал бессонницей, подоплекой которой было осуждение жены и детей, обвинение их в бессердечности. Одновременно бессонница выражала завуалированное требование сексуальной свободы, следствием которой должен был стать нормальный сон, если верить забавному предрассудку. При этом усталость и нарастающий упадок сил у этого мужчины препятствовали любому эротическому побуждению.

Таким образом, климактерический невроз показывает нам еще один лик невроза, обусловленного чувством неполноценности, и проявляемые в нем черты характера – вторичные направляющие линии, вливающиеся в магистральную, – подобны уже известным нам ипостасям. Я никогда не сталкивался ни с одним случаем, когда невроз манифестировал бы только в климактерическом периоде. «Климактерический» невроз и в более молодом возрасте временами показывает свое лицо. Иногда – в умеренной степени, если благоприятные условия или культурная деятельность, частично удовлетворяя «зуд власти», смягчали его вспышку. В большинстве же случаев можно обнаружить продолжающееся годами нарастание невротических симптомов, что позволяет распознать более раннее обострение предохранительной тенденции, ставшей необходимой. В пример можно привести трансформацию головных болей и случайных мигреней в невралгию тройничного нерва. Или перерастание невротической осторожности в страх, который иногда, в случае тревожного ожидания какого-то несчастья, переходит в меланхолию. Для характеристики этих трех ступеней защиты воспользуемся схемой, намеченной в теоретической части:

Осторожность: если бы я вдруг потерял свои деньги, то мог бы оказаться «внизу».

Страх: если я потеряю свои деньги, то окажусь внизу.

Меланхолия: я представляю, как потерял мои деньги и оказался внизу[142].

Другими словами, чем сильнее чувство незащищенности, тем больше фикция абстрагируется от реальности и приближается к догме. И пациент холит и лелеет в себе все то, что приближает его к надежной, действующей в узком кругу направляющей линии. При этом реальность в различной степени обесценивается, и корригирующие социально приемлемые пути оказываются все более несостоятельными.

Нередко встречаются случаи, когда невротические симптомы проявляются в известные нам патогенные периоды, словно в эксперименте. Киш[143] и другие авторы указывали на жалобы невротического характера в анамнезе, появляющиеся при наступлении менструаций. Чаще всего в анамнезе отмечаются невротическая molimina menstrualia[144], неврозы перед бракосочетанием, в послеродовом периоде либо все это вместе.

Теперь мы можем рассмотреть, как описанные направляющие линии сливаются у невротика в магистральную линию. Невроз пожилых людей есть только другой лик, адаптированная психическая надстройка, воздвигнутая на одной из элементарных направляющих: я хочу быть победителем. И эта линия направления, которая, если проводить ее в жизнь напрямую, была бы обречена на провал, рядится в самые разные одеяния, так и не находя такого, которое бы оказалось подходящим. Часто возникает впечатление огромной растерянности, разочарования и покорности судьбе, как будто пациент хочет сказать, что не знает, как ему быть и что делать. Во всех планах присутствуют сомнения, пациенты всегда колеблются, но при этом они преподносят себя так, будто хотят доказать, что они уже слишком старые или, наоборот, еще молоды. Это тенденция приобрести власть, влияние, значимость. Но их не покидает чувство, что они хотят недостижимого. В сновидениях, как правило, можно проследить попытку добиться превосходства любым способом, быть молодым, но нередко и хорошо завуалированное желание быть мужчиной. На сознательном же уровне они демонстрируют, что считают положение пожилого мужчины привилегированным.

Черты характера, эти направляющие линии второго порядка, тоже обнаруживают действие предохранительной тенденции. Педантичность, скупость, зависть, властолюбие, желание всем нравиться часто реализуются скрытым образом. Нередко имеет место страх; он служит для доказательства того, что пациент не может быть один. В общем и целом невротические симптомы позволяют пациенту держать в повиновении весь дом. Нередко невротик пытается более или менее нерешительно, скрыто реализовать какое-то желание, как если бы это обеспечило ему триумф. Часто появляется желание развестись, переехать в крупный город, оскорбить зятя или невестку, как будто от этого можно ожидать успокоения. Обычным делом являются трудности при приеме пищи, при отправлении естественных нужд, обрывки фантазий о беременности и родах. Для того чтобы создать для себя и других картину нарастающей беспомощности, невротики аранжируют забывчивость, тремор, а иногда и травматический несчастный случай. Жалобы не смолкают, любым досадным случайностям придается особое значение, и человек постоянно ожидает грядущего несчастья. Демонстративное подчеркивание своих страданий и робость в поведении служат, с одной стороны, для привлечения внимания, а с другой – для возможного отступления в случае мучительного ожидания какого-то принижения. Психологически жалобы выполняют функцию мятежа, протеста против чувства неполноценности, и без них не обойтись: они призваны смягчить окружающих, лишить их воли.

Лечение представляет значительные трудности, так как воспитание самостоятельности и выносливости в пожилом возрасте проблематично, а благоприятные перспективы неубедительны. В числе прочего личность психотерапевта и его действительный или возможный успех подстегивают зависть у пожилого человека, и поэтому улучшение часто действует только как стимул для ухудшения. Легко приобретенный психотерапевтом авторитет тоже нарушает душевное равновесие у тех пациентов, которые в своей жизни никогда не умели ни приспосабливаться, ни подчиняться. В трудных случаях после основательного анализа можно рекомендовать врачу в качестве ultimum refugium[145] пожертвовать собой и изобразить видимость неудачи лечения, взяв на себя вину и предоставив лавры успеха какому-то другому методу и другому врачу. С несколькими моими пациентами эта уловка сработала. В большинстве случаев уже после лечения как бы спонтанно, сами собой наступали стойкие улучшения и длительные ремиссии, а порой и полное исцеление.

Одна моя пациентка 56 лет на протяжении восемнадцати лет страдала тревожными состояниями, головокружением, тошнотой, болями в животе и тяжелыми запорами. Бо́льшую часть этого времени она провела лежа в кровати или на оттоманке, особенно в последние восемь лет, когда у нее начались также боли в крестце и в ногах. Прежде пациентка была женщиной крепкой, но в возрасте около 16 лет она в течение нескольких месяцев предположительно болела ревматизмом коленных суставов. Нынешнее ее состояние оказалось психогенным, так как соответствующие органические изменения отсутствовали, зато легко выявились предохраняющие черты характера[146]. Один известный гинеколог советовал ей удалить матку из-за периметрических спаек, но я был против этого, так как из других случаев знал, что такие операции могут опосредованно, через психику, быть причиной невроза. Изменения в гениталиях, задержки и пороки развития часто обнаруживаются у невротических больных. И Босси[147] был определенно прав, настаивая, как и я[148], на этой взаимосвязи. Но эта взаимосвязь либо заключается в посредничестве некоего специфического чувства неполноценности, которое при невротической предрасположенности дает повод для обострения невроза, либо невроз, вспыхнувший по другим причинам, нуждается в надежной отсылке к какому-то органическому изменению, чтобы активизировать поставленную задачу невротического превосходства. Сексуальная неполноценность первоначально подрывает общую ценность личности и уже вторично становится, так сказать, связующим звеном. Особенно это бросается в глаза, когда незначительные или даже воображаемые, фиктивные аномалии, как, например, предполагаемая утрата клитора, увеличение малых половых губ, слишком обильные выделения, мифические последствия мастурбации и т. д. или же нарушения эрекции, фимоз, парауретральные каналы и асимметрия пениса и тестикул, крипторхизм становятся поводом и символом для возникновения чувства неполноценности.

Заболевание у моей пациентки началось с того, что однажды во время партии игры в теннис у нее заболел живот. За год до этого умерла ее дочь, и муж, очень любящий детей, захотел еще ребенка. Пациентка же с ранней юности всегда сетовала на свою женскую долю и совершенно не желала больше иметь детей. Боль в животе, возникшая, вероятнее всего, из-за растяжения связок, дала ее не до конца осознаваемому сопротивлению новую пищу: теперь она не могла выносить никакого давления на живот, живот стал для нее «деликатной проблемой», а затем с помощью аранжировки бессонницы и тошноты (последнее как напоминание о беременности) она добилась того, что ее муж, по совету врача, прекратил половые сношения и переселился в отдельную спальню.

Довольно характерным было сообщение о ревматизме коленных суставов. Всю вину пациентка переложила на уже умершую мать. Та заставляла ее стирать и гладить, всегда пренебрегала ею, предпочитая ей сыновей, братьев пациентки, и в последующие годы обращалась с ней так же бессердечно. Скупость пожилой женщины доставляла нашей пациентке некоторые трудности. Но она считала, что унаследовала свои болезни от отца, так что и на него была возложена доля вины.

Подобные упреки в адрес родителей предполагают, по моему опыту, какое-то другое обвинение, которое ребенок втайне хотел бы предъявить своим родителям, если он не ощущает своего превосходства или ощущает его недостаточно. Такие упреки впоследствии становятся абстрактными, как я уже показал это относительно чувства вины[149], и используются в качестве «оболочки», которая наполняется другим содержимым. Потом это будет означать, что родители были либо недостаточно ласковы, либо избаловали ребенка, либо уделяли ему мало внимания и т. д. Коротко говоря, при таких формулировках позиции по отношению к родителям и позднее к миру мы наблюдаем изменение формы, необходимое для направляющих линий, которые преследуют какую-то практическую цель, и мы часто видим другой облик, приспособленный к актуальной ситуации. Это позволяет проследить путь, которым осуществлялось это изменение формы. При этом наш метод пользуется средствами редукции, симплификации (Ницше), абстракции[150]. Наряду с изменением формы большую роль играет усиление или же ослабление руководящей фикции. Чем неувереннее чувствует себя пациент, тем сильнее бессознательная тенденция толкает его к тому, чтобы сделать руководящую идею интенсивнее, стать зависимым от нее. Здесь я охотно соглашусь с остроумным замечанием Файхингера относительно идей, которые, если рассматривать их исторически, обнаруживают склонность превращаться из фикции (ложной, но ценной, с практической точки зрения вспомогательной конструкции) в гипотезу, а позднее в догму. В индивидуальной психологии такое изменение интенсивности в общих чертах характеризует человеческое мышление: в норме (фикция как искусный прием), в неврозе (попытка реализовать фикцию) и в психозе (неполный, но надежный антропоморфизм и реализация фикции – догматизация). Сильнейшая внутренняя потребность заставляет искать компенсации посредством усиления защищающих направляющих линий, поэтому у нормальных людей обычно можно найти эквиваленты невротических и психотических направляющих линий и характерных свойств, которые по мере надобности могут корректироваться с целью привести их в соответствие действительности. Если редуцировать выделенные направляющие линии нашей пациентки, исключить для них изменение формы и интенсивности и использовать в их основной форме – вместо развившихся позднее направляющих линий, – то это прозвучит так: я всего лишь женщина и вынуждена защитить себя от унижений (часто в форме «Я хочу быть мужчиной!»). Нормальный человек тоже всю жизнь руководствуется этой формулой. Она помогает ему «вписаться» в нашу мужскую культуру, и она же дает постоянный стимул для «маскулинизации» этой культуры. Но она предназначена только для расчетов, примерно как вспомогательная линия в геометрии. И если результат, то есть более высокий уровень, оцениваемый как «мужской», достигнут, она «исключается из расчетов» (Файхингер). Что касается мифа – направляющей линии целого народа, – то Ницше сожалеет о его превращении в сказку и призывает к «его превращению в мужское начало».

Невротик подчеркивает эту фикцию, воспринимает ее слишком буквально и пытается форсировать ее реализацию. Его задача – не приспособиться, а укрепить свой престиж, что практически недостижимо или затруднено внутренними противоречиями и страхом перед угрожающим поражением, при том, что пациент не знает значения и дальности действия своей, большей частью бессознательной, фикции. Но правильно оценить ее ему также мешает чувство незащищенности и часто бессознательное чувство неполноценности. Психотик же ведет себя так, будто его фикция – это истина. Он действует под ее сильнейшим принуждением и ищет спасения у созданного им же самим бога, которого воспринимает как реально существующего. И поэтому он ощущает себя одновременно и женщиной, и сверхмужчиной, последнее в реакции утрированного мужского протеста. Кажущееся расщепление личности соответствует психическому гермафродитизму, изменения формы весьма разнообразны, например сочетание бреда преследования и бреда величия, депрессии и мании, и при этом фиксирование бреда в качестве самозащиты облегчается относительной несостоятельностью или абсолютной слабостью корригирующих возможностей. Если из фрейдовского уравнения dementia praecox[151] убрать привнесенную в нее избыточную сексуализацию, сократить ее с обеих сторон на избыточный фактор либидо, то останется наша, гораздо более глубокая, формула психического гермафродитизма с мужским протестом, против которой Фрейд полемизирует в своей работе, не осознавая ее истинного значения.

Возвращаясь к истории болезни нашей пациентки, стоит еще упомянуть, что она, испытывая чувство обделенности, предпочитала разные формы мужского протеста, стремления к равенству. Так, она была нетерпима к достижениям мужчин. Пациентка подвергала их довольно резкой критике, особенно если кто-то «зазнавался». В таких случаях нередко объектом ее невротических нападок становились врачи с их самоуверенными манерами, которые многим кажутся необходимыми в обращении с больными. Правда, при этом ею руководил своего рода инстинкт, запрещающий ей вмешиваться в конкретные врачебные предписания из соображений цели ее болезни. Но иногда доходило до того, что ответом на безобидное врачебное мероприятие были рвота и тошнота, причем пациентка никогда не упускала случая указать на «ошибочность» действий врача. При подобных явлениях нельзя терять самообладания, необходимо скорее указывать на то, что такая реакция лишь часть целого: изменение формы первоначальной зависти к другим людям, особенно к якобы превосходящим.

При этом пациентка широко использовала привилегии, предоставляемые ее заболеванием. Например, она могла уклониться, когда хотела, от любых общественных обязанностей, которые подразумевала ее роль хозяйки дома и выдающейся личности в провинциальном городке. Она принимала гостей и жаловалась им на свою болезнь, но ответные визиты делала лишь в исключительных случаях и таким образом обеспечивала себе привилегированное положение, как это обычно делают невротики. Она также могла избежать сравнения, сопоставления с другими, то есть в нашем смысле – проверок, к чему, как правило, дают повод общественные мероприятия[152]. В последние годы ее пугала мысль, что она стареет и поэтому не может больше влиять на мужчин. На примере одной подруги она видела, как смешны манеры молодой девушки у пожилой женщины. И тогда она решила особенно резко подчеркивать свой возраст в одежде, при этом на поверхность сознания проникла горькая мысль, что мужчина в ее возрасте отнюдь не был бы так смешон.

С горечью принимала она тот факт, что вынуждена провести свою жизнь в провинциальном городке, и всячески настаивала на переезде в Вену. Однако этого нельзя было добиться в открытой борьбе с мужем, потому что он, будучи на много лет старше, обезоруживал ее своей безграничной деликатностью и уступчивостью во всех других отношениях. Тогда она страшно поссорилась со своим братом и разыграла невероятный страх случайной встречи с ним в маленьком городке. Но этого оказалось мало, и у нее началась непреодолимая бессонница, основной причиной которой она сочла ночной грохот повозок под окнами своей спальни. Так она добилась временного переезда в Вену и нашла пристанище неподалеку от квартиры дочери, подчеркивая, что здесь царит райский покой и она опять сможет нормально спать.

С тех пор как ее дочь жила в Вене, пациентка все сильнее ненавидела маленький провинциальный городок. Анализ показал, что она очень завидовала дочери из-за ее привилегий, в числе которых был и дворянский титул. Пациентка тоже хотела жить в Вене и давно бы уже исполнила это намерение, если бы в Вене ей не угрожала новая опасность – покрывать расходы дочери из собственных средств.

Соперничество с дочерью, живущей в Вене, целиком лежало в сфере бессознательного и прикрывало детскую направляющую линию: желание превзойти избалованную старшую сестру. Эта направляющая линия оказалась эквивалентом другой, лежащей в ее основе и нацеленной на то, чтобы приобрести большее влияние – такое, какое мог бы иметь брат.

Из-за больших денежных расходов, которых требовала жизнь в Вене, в ее стремлении к превосходству возникло некоторое противоречие. Невротик, мучимый чувством обделенности, ничего не оставляет безнаказанным. Он ощущает дальнейшее ущемление как умаление своего личностного чувства и в соответствии со своей направляющей линией как кастрацию[153], оженствление, изнасилование, а иногда и в образе беременности или родов[154]. В нашем случае особенно проявились ощущения, аналогичные беременности, а именно: тошнота, спазмы в животе и навязчивые мысли о наступившей беременности[155]. Боли в ногах представляли собой phlegmasia alba dolens[156], а стойкие запоры на «анальном языке» означали «легитимацию болезни». Сама пациентка и окружающие все время были озабочены ее стулом. Этим надежно обосновывались ее вечные страдания и зацикленность на них.

Глубже понять невротический способ выражения представляется мне невозможным без знакомства с введенным мною понятием «жаргонный язык органов». Этот жаргон выражен в фольклоре – в народных обычаях и речи. Фрейд неверно понимал его и создал из него краеугольный камень учения о либидо, теорию эрогенных зон. Особенно его работа об «анальном характере» и «анальной эротике» полна измученной, истерзанной фантазии. С нашей точки зрения, главное здесь – это относительная неполноценность определенных органов и отношение окружающих к ее проявлениям, а также общее впечатление от того и другого в душе ребенка. Невротически предрасположенные дети, чтобы эффективнее себя репрезентировать, постараются ассоциировать черты характера, порожденные их протестующим личностным чувством, – такие как упрямство, потребность в ласке, преувеличенная чистоплотность, педантичность, робость, честолюбие, зависть, мстительность – с подходящими проявлениями органической неполноценности, особенно с детскими дефектами. Один мой пациент с психогенной эпилепсией использовал такую «сцепку» – переплетение – для усиления мужского протеста: его припадкам обычно предшествовал запор, который он допускал, чтобы вызвать у родных тревожные предчувствия и напомнить о себе в каких-то унизительных ситуациях.

Упрямство и детский негативизм могут быть довольно развитыми уже к концу грудного возраста. И тогда их связывание с аномалиями дефекации, мочеиспускания и питания дает усиленный резонанс. «Ребенок, отказывающийся отправлять нужду», получает удовольствие не от раздражения ануса посредством задерживания каловых масс, а от своего удовлетворенного упрямства, которое пользуется этим недостойным средством; да и в более позднем возрасте он может приписывать ощущениям в заднем проходе сладострастность, пока не излечится от упрямства. Мать одной двухлетней девочки, еще мочившейся в постель и проявлявшей сильное упрямство, ярко выраженные черты негативизма и самостоятельности, рассказывала мне, что разбуженный ребенок, еще заспанный, спокойно отправлял свои естественные потребности, но если он совершенно проснулся, то делать это отказывался. Если где-то к концу этого процесса девочка окончательно просыпалась, то опрокидывала горшок и долго ревела от ярости, словно ее захватили врасплох; если же она оставалась заспанной, то потом спокойно спала дальше. Другая девочка 17 месяцев от роду регулярно выказывала желание сесть на горшок, когда хотела вызвать мать из соседней комнаты.

Таким образом, во всех случаях можно видеть, что у ребенка раннего возраста ощущение самого себя находится в открытом или скрытом антагонизме к окружающим, что он в самом широком смысле борется и завоевывает, пока не сведет в единое целое все свои агрессивные побуждения[157] и не придаст им форму стремления к превосходству. Агрессия при этом противопоставляется мягкости, подчинению и слабости, а также проявлениям неполноценности, которые ребенок ощущает как «женские» симптомы и поэтому пытается побороть их. Разве что иногда обнаруживаются «переплетения», когда мужской протест подчеркивает «женские» симптомы, чтобы сделать из них для себя жуткое пугало, либо фиксирует их из упрямства или из трусости и тем самым обеспечивает образование гермафродитических черт, которые, однако, действуют в направлении мужского протеста. Например, слезы, болезнь, симуляция и утрирование, детские дефекты. И тогда «вышестоящая», воинственная направляющая линия – «я хочу быть настоящим мужчиной» – притягивает на себя все пригодные для этого физические симптомы и, прежде всего, проявления неполноценности, на которые преимущественно направляется собственное внимание, как и внимание окружающих. И получается, что стремление к превосходству выражается в языке органов.

Прекрасный пример часто повторяющихся невротических фантазий – юношеская фантазия Леонардо да Винчи: коршун несколько раз засовывает ему в рот свой хвост. Эта фантазия сводит психическую констелляцию художника к самой сжатой абстракции. Фантазии на тему «рот», как правило, объясняются неполноценностью пищеварительного тракта в детстве. Плодом этой направленности внимания можно, пожалуй, считать разработки Леонардо принципов здорового питания. Хвост коршуна – фаллический символ. Суммирование обеих этих линий в итоге дает невротику типичную основную мысль: «Мне уготована женская участь». Но уже сама эта строгая формулировка обращает наше внимание на то, что подобный ход мыслей психически не завершен, однако в условиях нашей мужской культуры он дает сильнейший повод двигаться в противоположном направлении, привести к сверхкомпенсации, на «мужскую сторону», в результате чего еще более резко вырабатывается мужская направляющая линия: «Поэтому я вынужден поступать так, чтобы избежать поражения». Обе эти направляющие линии противоречат друг другу, не говоря уже о том, что каждая из них противоречит реальности, поскольку принимается буквально, а не только как практически полезная и поддающаяся коррекции, и я уже отмечал этот факт в работе о «психическом гермафродитизме в жизни и в неврозе»[158]. Это противоречие отражается в сомнении, нерешительности и страхе принятия решения, анализ которых вновь подтверждает простой факт: в раннем детстве имела место неопределенность относительно будущей половой роли, и в психической надстройке все позднейшие восприятия, ощущения и влечения стали группироваться в некотором смысле как сомнительные: «Я не знаю, мужчина я или женщина»[159].

Наша пациентка на «анальном языке» выражает мысль, что она должна запереть некое отверстие. Мысль однозначно женская. Представьте себе какое-то количество мужчин и женщин в зале, и те и другие в женской одежде, и вдруг, откуда ни возьмись, появляется мышь. Женщины тут же выдадут себя: станут плотно натягивать платье на ноги, как будто для того, чтобы не дать мыши забраться под платье и «войти» в них. Таким же образом их выдают страх перед норами и дырами, боязнь, что их укусят, ужалят, пугающие мысли о преследовании мужчинами, быками, страх оказаться в положении лежа на спине, идти по правую руку от спутника, страх, что их придавят, что они попадут в западню – все это пугающая направляющая линия, и реакция на нее, как правило, охраняющий страх[160]. Запор как невротический симптом возникает из-за врожденной неполноценности кишечника, которая, под влиянием мысли о родах и половом сношении, может привести к неврогенному запиранию сфинктера. Пациентка и в самом деле страдала в детстве диспепсией и дискинезией кишечника, иногда недержанием кала, а позднее – запорами и fistula vaginalis ani[161]. Запоры были обусловлены руководящей идеей о «запирании полостей», и это подтверждается также тем, что долгое время после свадьбы пациентка страдала вагинизмом. У теперь уже пожилой женщины запор выражал на «анальном языке» все то же направление воли, что и вагинизм до этого: «Я не хочу быть женщиной, я хочу быть мужчиной!» А на поверхность выталкивается только протестная мысль: «Я не хочу решать проблемы своей жизни!»

По практическим и теоретическим соображениям я вынужден здесь выйти за рамки представления о характере, так как при обсуждении психологических вопросов приходится рассматривать всю психику в целом. Данный случай, проанализированный до мельчайших деталей, дает такое ясное понимание, какое в других случаях часто невозможно, потому что нередко, зависит ли это от врача или других внешних причин, пациент излечивается или прерывает лечение до того, как схема, по которой он оформляет свой невроз, полностью раскрыта. Так что я хочу попытаться, опираясь на этот случай, представить схему широко разветвленной предохранительной тенденции против женской роли, включив в эту схему все женские симптомы и доказав их синтетическую взаимосвязь с чертами характера, этими «стражами против мира».

На эту схему пациентка накладывала все свои переживания, и если они хоть как-то подходили – для чего в жизни каждого человека найдется достаточно поводов, при символической апперцепции, нагруженной тенденциозным вниманием, – то она реагировала соответствующими болезненными симптомами. Предохраняющие черты характера, как форпост, выдвигались вперед, всегда были готовы отбиваться, объясняли ситуацию сообразно с руководящими идеями и при необходимости получали поддержку со стороны подходящих для этого симптомов. Непосредственное, прямое проявление этих черт характера сильно тормозилось благодаря ласковому, чуткому поведению супруга, а также благожелательным здравым мыслям самой пациентки. Таким образом, основная схема – я всего лишь женщина! – основывалась на тенденциозно сохранившихся впечатлениях о женской роли, причем бессознательный механизм предоставлял руководящим идеям надежное напоминание. Здоровая женщина отличается более сознательным отношением к женской роли, рациональным включением в общество и корригирующим приближением схемы к реальности. Психоз проявился бы в укреплении фиктивной схемы в целях защиты и в нелогичном поведении внутри этой схемы; такая пациентка стала бы вести себя примерно так, как если бы она и в самом деле была беременна. Во всех трех случаях фикция беременности и широкого круга ее проявлений была бы символом неполноценной женской роли, образным выражением для ощущения приниженности, одновременно захваченным, однако, мужским протестом, это был бы искусный трюк во избежание и ради предотвращения других унижений, как было показано выше[162].

¹Астазия – нарушение способности стоять без поддержки.

¹Абазия – нарушение способности ходить без поддержки.

В конце курса лечения пациентке приснился сон, показывающий нам ее изначальные руководящие идеи во взаимосвязи с актуальной внутренней борьбой. Ей приснилось, «будто она сидит, больная и слабая, на скамейке в парке неподалеку от дома ее родителей. На голове у нее две купальные шапочки. Вдруг сзади подошли две девочки, и одна из них сорвала одну шапочку с ее головы. Она схватила девочку и держала, угрожая сообщить о ней куда следует, а в это время другая девочка исчезла. Тут подошла какая-то бедная, плохо одетая женщина и сказала ей, что девочку зовут Величка. Затем она пошла к своей матери пожаловаться. Мать дала ей коробку, полную яиц, и сказала, что они стоили пять гульденов. Она взяла в руку два яйца и увидела, что они большие и красивые».

Ситуация на скамейке, усталость пациентки и купальные шапочки указывают на гидропатический курс лечения от бессонницы, который она прошла незадолго до лечения у меня. Накануне той ночи, в которую ей приснился этот сон, она упрекнула свою дочь, что та пользовалась ее купальным костюмом; у пациентки действительно есть две купальные шапочки, которыми дочь тоже нередко пользуется. Величка – славянское слово, означающее «большая». Дочь пациентки имеет дворянский титул благодаря мужу-дворянину славянского происхождения. Плохо одетая женщина – благородная дама по имени Гран-венье. По сравнению с той и с другой наша пациентка, как простая бюргерша, обделена. Она была недовольна, что ее муж не благородного происхождения, но из гордости не показывала свою зависть. Она боится, что дочь может все у нее отнять. У нее было две дочери, одна умерла: исчезла. Пациентка часто жалуется мне на дочь: та стоит ей очень много денег. Она подарила дочери уже все свои украшения. С самого детства пациентка была обделена по сравнению с другими. Даже мать пренебрегала ею и высчитывала с нее за каждую мелочь, когда она уже была замужем. Сама же она регулярно снабжала дочь яйцами, дичью, молоком, маслом и т. д. И все же той нужно так много денег. Перед своим отъездом в Вену пациентка забыла вернуть долг в размере пяти гульденов. Накануне она написала мужу, чтобы он поскорее заплатил. А вообще она всегда вынуждена платить за все сама, что бы ни покупала[163]. Мать поступила с ней дурно: напомнила во сне о забытом долге. Она всегда экономила на дочери. В сновидении пациентка получает от матери мужской атрибут – яички, которых мать незаконно лишила ее при рождении.

Мы опять видим, как из чувства женской обделенности мужской протест в сновидении оборачивается против дальнейшего ущерба. Этот сон показывает попытку пациентки мысленно предотвратить этот дальнейший ущерб и обвинить дочь в том, что она, как и мать, отняла у нее все – незаконно лишила всего.

Алчность «тоже иметь всё» обнаруживается и в следующей истории болезни, которая еще более явно, чем предыдущая, показывает, как пациент из гордости устраняет – «вытесняет» – эту алчность из своего поля зрения. Мы увидим, как происходит незначительное изменение благодаря отмене этого вытеснения и аналогиям по «Эдиповой схеме». Из всех подобных случаев также становится очевидно, что алчность «тоже иметь всё» преследует самые бессмысленные цели. Такие больные кладут глаз на все, чем обладают другие в их кругу и чего нет у них, мотивируя это стремлением к своего рода идеальному равенству. Если бы они имели больше, чем другие, то все равно бы завидовали. Они могли бы урвать все, чему раньше завидовали, а потом безрадостно отбросили бы это, чтобы поставить новые цели своей алчности. А она всегда направлена на те цели, которых они не достигли. Нетрудно понять, что такие люди не способны к любви и дружбе. Часто они достигают большого искусства в притворстве и занимаются «ловлей душ» потому только, что другие люди тоже овладевают душами. Они постоянно опасаются быть обделенными и стараются заранее обезопаситься. Любовь родителей, которой те больше одаривают брата, его драгоценности, свадьба его или сестры, книга, какое-то достижение знакомого или даже незнакомого – все это наполняет таких людей затаенной злобой[164]. Первородство другого, успешно сданный экзамен, состоятельность или титул брата или сестры ввергают их в беспокойство, причиняют головную боль, бессонницу и более выраженные невротические симптомы. Постоянный страх, что не получится сравняться со старшим или младшим братом, может лишить их способности работать. И тогда они, опасаясь критики, пытаются уклониться от принятия любых решений и от любых испытаний, подавляют агрессию, отступают перед жизнью и при этом ссылаются на свои ad hoc[165] созданные симптомы, в числе которых я много раз наблюдал стрессовое покраснение лица, мигрень, разнообразные головные боли, сердцебиение, заикание, боязнь открытых пространств, тремор, навязчивую сонливость, депрессию, забывчивость, полидипсию, полиурию и психогенную эпилепсию. Наиболее отчетливой бывает аранжировка этих симптомов при алкоголизме, морфинизме и кокаинизме, которые излечиваются полностью только в том случае, если возрастает социальное чувство и уменьшается тщеславие.

Выше я подчеркивал, что в такой ситуации чаще всего оказывается младший или самый младший брат в семье, потому что он более, чем другие, принуждается к соперничеству. Но это не исключительный случай. В такой роли оказываются и старшие братья и сестры или единственные дети, и, естественно, это касается и девочек. Соперничество может относиться также к отцу или матери, в образе которых вожделенное превосходство часто представляется реально воплощенным. Тогда предрасположенный ребенок приобретает образец для подражания, руководящую фикцию для своих желаний, и это происходит уже в то время, когда целью является еще не сексуальное удовольствие, а «тоже обладать» каким-то лицом или предметом, принадлежащими другим. Нередко как проявление стремления к превосходству возникают вера в свое предназначение и идеи богоподобия.

В анамнезе часто можно выявить клептоманию как признак алчности, как результат взаимодействия чувствительного честолюбия, зависти, страха перед вызовами жизни и одновременно фантазии о богатстве при частичном упразднении социального чувства.

Иногда пациент не осознает своей направляющей линии. Порой можно увидеть даже попытки скрыть эту направляющую линию и видоизменить ее до неузнаваемости, демонстрируя противоположные побуждения, например щедрость. Его влечение к матери, как бы его ни изображали сексуально окрашенным, будучи осознано, ничего не меняет в картине болезни. Только в том случае, если пациент поймет и ограничит свою жажду недостижимого, стремление обладать тем, что принадлежит другому по самой природе вещей, только если он отбросит страх перед жизненными проблемами, он может выздороветь.

Безмерная гордость, иногда отмечаемая в этих случаях, мешает пациенту осознать его зависть и ревность. Чаще всего видна как на ладони чрезмерно развитая тенденция к обесцениванию. Злость, мстительность, интриганство, при низком интеллекте – более грубые агрессивные тенденции, садистские побуждения и инстинкт убийства оказываются убогими попытками обезопаситься от подчинения в реальности[166], когда человек безнадежно выпадает из сферы полезной деятельности. Страх перед последствиями, как и сильная обеспокоенность здоровьем близких, яркие картины возможных наказаний, оков и нищеты – все это способы предотвратить «бесчинства» мужского протеста, что-то вроде тормозных устройств. В качестве защитного механизма могут выступать также припадки; например, когда, как в нашем случае, мифические побуждения отце- или братоубийства вызывают приступ психогенной эпилепсии.

Мотив отвергнутой любви встречается регулярно, и он может создавать сильнейшие побуждения ненависти к тому, за кем прежде ухаживали. Сомнительно, что любовь здорового человека способна к подобным превращениям. Желание духовно и душевно подчинить себе кого-то против его воли порождается только мощными властными импульсами, распаленным личностным чувством. Поскольку невротик хочет «тоже иметь всё», он не видит естественных препятствий и, когда его «любовь» отвергают, чувствует, что задета его самая чувствительная направляющая линия. Теперь он взывает к мести: Acheronta movebo![167]

В случае сомнений, на кого из родителей притязает пациент – на отца или на мать, нужно выбирать противоположное тому, что он утверждает. Ибо, как правило, это слишком болезненно – признать «отвергнутую любовь». Точный результат можно получить при следующем опыте: пусть пациент встанет между двух лиц, из которых надо выбирать, и через какое-то время вы увидите, что он приблизился к тому, кого предпочитает. Только в движении проявляется истина.

Относительно пациента, которого я хочу конспективно описать здесь для примера, я смог убедиться, что он больше тяготеет к матери, хотя, когда мы были одни, казалось, что он однозначно предпочитает отца. Нередко он ругал мать, и не проходило и дня, чтобы он с ней не поссорился. Первая фаза социальной привязанности у ребенка – это всегда привязанность к матери, привязанность же к отцу всегда вторая фаза, которая наступает после своего рода трагедии, когда мать «отнимают» у ребенка (чаще всего из-за рождения следующего ребенка).

Одно часто наблюдаемое в неврозе явление присутствовало и здесь, причем в особенно наглядном виде: сильное выдвижение такой черты характера, как педантичность, которая, как разведывательный отряд на войне, брала на себя задачу вступить в соприкосновение с «врагом». «Врагом» в первую очередь была мать, и схватки с ней разражались ежедневно, потому что невозможно было учесть в полной мере все педантичные требования пациента за едой, при умывании, одевании, приготовлении ванны и отходе ко сну. Наш пациент приобретал таким образом операционный базис, с которого предпринимались обходные попытки полностью поставить мать себе в услужение. И опять мы видим невротическую черту характера как трюк, с помощью которого пациент хочет разыграть свой «пятый акт»[168], точно придерживаться своей схемы, тоже обладать матерью так, как, по его мнению, это делает отец. «А если ты не желаешь, я тебя заставлю!» Такой ход мысли завладел им в детстве, и вскоре он преисполнился недоверия к матери, ожидая пренебрежения с ее стороны, опасаясь, что она предпочтет ему кого-то другого; он был полон напряженной энергии и мрачного ожидания, не удастся ли ему все-таки поймать ее в свои сети. Не потому, что он любил ее или хотел обладать ею, а потому, что он хотел тоже иметь ее, как и многие другие вещи, украшения, конфеты, которые он даже и не ценил высоко, а складывал в шкаф и забывал о них, едва назвав своей собственностью. Так что обладание матерью не было для него самоцелью, его влечение ни в коем случае не было либидинозным, сексуальным – просто мать и дистанция, которую он ощущал между собой и ею, стали для него символом, мерой степени пренебрежения к нему. И поскольку всю картину мира, любую встречу, любые отношения с женским полом он воспринимал сообразно все тем же чертам характера, недоверчиво, сверхчувствительно, с мрачным ожиданием разочарования, то любой успех и любое удовлетворение представлялись ему невозможными. Он замечал только то, что выступало против него, против его успеха, а то, чего он достигал, теряло для него всю свою прелесть. На свои жизненные проблемы он отвечал аранжировкой невроза. Пациент считал себя кое в чем сильно обделенным, и это «кое-что» было символически понимаемой утратой матери. Эту частую картину состояния я хотел бы выделить особо как «невроз конфликта». Его тяжелые проявления возникают из-за своеобразной позиции пациента по отношению к его близким, которая характеризует его как человеконенавистника и на каждом шагу приводит к конфликтам. Почти всегда «невроз конфликта» сочетается с неврозом навязчивых состояний. Кроме того, ему сопутствуют приступы страха и истерические припадки. Задача «невроза конфликта» – постоянно держать пациента в состоянии ажитации, сделать его зацикленным на этом и неприспособленным к жизни.

Можно ли было бы вылечить этого пациента, страдавшего тревожными состояниями, мигренями и депрессией, «вернув» ему мать? К тому времени, когда пациент обращается к врачу, подобная попытка была бы тщетной. Самой уступчивой матери – а многие из них постоянно отдаляются от своих сыновей – не хватило бы такого терпения и самопожертвования, каких требует пациент в своей безграничной недоверчивости и жажде власти. Постоянным поводом для вспыльчивости и новых нападок все еще остается прошлое и воспоминания о прежних лишениях[169]. Пожалуй, такая попытка могла бы привести к успеху в детстве, как и вообще педагогическое решение этой особой невротической проблемы, которое состоит в пошаговом разъяснении, воспитании самодостаточности и надлежащем утешении ребенка насчет его будущего, то есть в профилактике. Незащищенность – вот что мешает таким детям спокойно смотреть в будущее, незащищенность, органические и психические истоки которой нам уже знакомы.

У нашего пациента источником незащищенности было то, что уже в грудном возрасте он вздрагивал и пугался по малейшему поводу. Этот испуг у младенцев, часто толкуемый как нервозность, очевидно, обусловлен наследственностью и конкретно связан, по моим наблюдениям, с унаследованной чувствительностью – неполноценностью – слухового аппарата, в связи с чем эти дети вздрагивают уже от таких шумов и звуков, которые не вызывают никакой реакции у других детей[170]. Для нас эта бросающаяся в глаза пугливость означает, соответственно, признак врожденной слуховой сверхчувствительности, проявление органической неполноценности, наследственные проблемы со слухом, но часто этому сопутствует повышенная утонченность слуха в смысле музыкальности. С положениями нашего учения о неполноценности органов хорошо согласуется тот факт, что в шестилетнем возрасте пациент перенес затяжное воспаления среднего уха, из-за чего потребовалась операция на барабанной перепонке. Подтверждаются эти положения также наличием отличного музыкального слуха и поразительной тонкой слуховой чувствительностью пациента, что делало его прямо-таки специалистом по подслушиванию. Такое совершенство органа, перегруженного вниманием, приводит к тому, что ребенку буквально навязываются тенденции к любопытству, лежащему в сфере слуха, тем более если он и по другим причинам чувствует свою незащищенность. Последняя же была обусловлена более слабым, чем у старшего брата, развитием интеллекта, из-за чего брат, как это часто бывает – в ущерб воспитанию, упражнялся на нем в остроумии и держал его за дурачка. Пациент помнит также, что в течение некоторого времени страдал той формой крипторхизма, при которой одно яичко периодически проскальзывает через открытый паховый канал в брюшную полость. Это обстоятельство, в сравнении с нормальным развитием гениталий и более ранним оволосением у старшего брата, очень рано навело пациента на мысль, что он, может быть, вообще девочка. Примерно до пяти лет он носил девчоночью одежду и из этого времени вынес страх, что он не такой, как брат или отец, что он не станет полноценным мужчиной. Его неуверенность существенно усилилась из-за чрезмерного развития грудных желез[171]. То, что он долгое время пребывал в неведении относительно половых различий, ярко показывает одно событие, которое осталось у него в памяти благодаря тому, что он, рассказав о нем тогда, стал посмешищем для всех присутствовавших. В общественном саду он видел, как одна девочка мочилась, и рассказал дома, что видел мальчика, который выпускал мочу из заднего прохода[172].

Этот ранний период был определяющим для формирования его отношения к семье и в дальнейшем к миру вообще. Он видел себя обделенным, и его чувство неполноценности никак не компенсировалось в семье. Страстное желание сделаться равным брату, отцу, всем, кто представлялся ему сильным, способным, энергичным, мощно нарастало, толкая его к все более частым конфликтам с родителями. Он стал скверным, необузданным ребенком, и добиться от родителей ласкового обращения теперь было еще труднее. Его прихоти безмерно возросли, он становился все более недоверчивым и вспыльчивым, стараясь оградить себя от любого принижения, даже когда уже подрос и мог быть более спокоен относительно своей половой роли. Но теперь из-за развития черт характера, которые обусловили также плохую успеваемость в школе, его положение в семье было столь неблагоприятным, что он, со своей утонченной сверхчувствительностью, действительно мог считать себя униженным. И уже не видел, как можно вернуться к норме. Но это ощущение приниженности он по-прежнему связывал с женской ролью, что стало понятно уже из первого его сновидения в период лечения. Сновидение он описал так: «Мне приснилось, что я вижу, как обезьяна кормит ребенка грудью».

Его брат часто обзывал его обезьяной из-за сильного оволосения, которое, впрочем, пациент с гордостью демонстрировал. Обезьяна, кормящая ребенка грудью, следовательно, самка, – это он сам. Это значит, что он видит себя, ощущает себя в женской роли, причем кормление грудью можно понимать как указание на гинекомастию[173], о которой пациент упомянул при толковании сновидения. Это можно считать доказанной женской линией для всех сновидений, в противовес которой оволосение следует толковать в направлении мужского протеста. Таким образом, пациент начинает лечение откровением, что он чувствует себя униженным, и в причудливом образе дает нам понять, что оценивает эту неполноценность как женскую.

Попутно хочу заметить, что сновидение часто избирает образы или способы выражения, пронизанные одновременно и женским, и мужским началом. В данном случае это обезьяна: кормление грудью – женское начало, оволосение – мужское. Подобные формы выражения, которые я считаю относящимися к психическому гермафродитизму, легко возникают благодаря тому, что: 1) они соответствуют инфантильной неспособности распознавания пола; 2) категория времени в сновидении при сильной абстракции полностью или почти полностью отсутствует, как и категория пространства в других случаях, поэтому две мысли, разделенные во времени или пространстве, складываются воедино; в нашем случае это: я воспринимаю себя как женщину и хочу стать мужчиной.

Настойчивость, с которой этот сон пациента указывает на его чувство неполноценности – так сказать, в ответ на начало лечения, – можно понимать как заявление врачу: моя болезнь происходит от моего чувства неполноценности! Моя болезнь (обмороки и профессиональная непригодность) – это защита от поражения в «пятом акте». Я бессилен и ни к чему не пригоден, как ребенок, и тоскую по любви – «обезьяньей любви»[174] – такой, какую вижу во сне. Добавим, что бессилен он из принципа: пациент хочет, чтобы его лелеяли, как ребенка, и приблизительно этого он и достигает своими припадками; а непригоден, потому что желает, чтобы его всегда снабжали едой, чтобы не забывали, что он должен быть обеспечен на всю жизнь лаской и – завещанием.

Его пугливость при неожиданных громких звуках – гиперакузия – была совершенно особым посредником в достижении его цели. Результат, к которому он стремился, – сверхкомпенсация чувства обделенности – состоял в том, чтобы обратить на себя всю любовь родителей, особенно матери, чего добиться было трудно. Он демонстрировал испуг при каждом удобном случае: когда слышал выстрелы, например на военных похоронах, или шипение и резкий свисток локомотива, или когда брат и его приятели внезапно нападали на него – и демонстрировал для того, чтобы растрогать материнское сердце. Ради этого вожделенного результата он фиксировался на гиперакузии, которая и до сих пор владеет им. Эта тенденциозная сверхчувствительность, встречающаяся также при истерии, позволяет нам понять, что неуверенность вынуждает пациента как можно дальше «протягивать щупальца» органов чувств, и точно так же он поступает с утрированными чертами характера. С другой стороны, пугливость подавляла его мужское самовосприятие и вызывала у него женские влечения. Поэтому в некоторых других обстоятельствах он пытался проявлять мужество и отвагу, что ему даже удавалось.

Вскрыть в анализе желание пациента завоевать материнскую любовь удалось не сразу и с трудом. Припадки у него происходили примерно с равными интервалами, и мать укладывала пациента в постель, но его целью было лишь обезопаситься от врачебного вмешательства. Теперь уже не так легко, как в начале лечения, можно было установить причины обморочных состояний. Прежде припадки всегда случались после переживаний, которые снижали личностное чувство; теперь же я был вынужден реконструировать такие переживания исходя из его внезапных идей и сновидений. Пациент, разумеется, делал из нужды добродетель, заявляя, что это позитивное изменение является результатом лечения, и надеясь таким образом завоевать мою симпатию: это завоевание давало ему, с его отвергнутой любовью, ощущение власти. Жажда получить ощущение власти даже выработала в нем общительность и приветливость в отношениях с чужими людьми.

Здесь кто-нибудь мог бы заметить, что при моем подходе «эдипов комплекс» выявился не ясно, не в таком чистом виде, как его описал, например, Фрейд. Я вынужден решительно возразить. Как раз этот случай подходит для того, чтобы наглядно и откровенно показать влечение к матери в сексуальной маскировке, и пациент без колебаний изображал свои, часто неприкрытые, «эдиповы сновидения» как доказательства сексуального желания. Подобных сновидений было много. Например, ему приснилось:

«У меня рандеву с дамой, и я веду ее в переулок». Дама – это его мать, как выяснилось из подробностей. «Переулок» указывает на проституцию. Но «рандеву» было составной частью дневного воспоминания и относилось к девушке, которая отказала ему в свидании и, следовательно, этим отказом уравнялась с матерью. На девушку он повлиять не мог и, таким образом, по его мнению, был лишен мужского ощущения власти, и вот он в протесте принизил до уличной девки мать, девушку, а с ними и вообще всех женщин, предпочитая, сообразно своему чувству неполноценности, общество проституток[175].

Столь же отчетливо обнаруживается «эдипов комплекс» в других сновидениях, где только включение в психическую констелляцию позволяет распознать сексуальный компонент как жаргон, как modus dicendi. Например, ему приснился такой сон:

«Я сижу за простым столом коричневого дерева. Девушка приносит мне большой сосуд с пивом».

Стол напоминает ему об одном погребке в Нюрнберге; в этот город он ездил на какое-то научное мероприятие и посетил Германский музей[176]. В том же направлении – германской культуры – вели мысли о большом сосуде с пивом. С самого начала понятно, что чрезвычайно музыкально одаренный пациент прибыл в Нюрнберг с сильными реминисценциями на тему «Нюрнбергских мейстерзингеров» Вагнера. Упомянув об этом, он начал выискивать сцену из вагнеровской оперы, в которой кто-нибудь пьет какой-нибудь напиток. Сначала на память ему пришел «Тристан»[177], затем прибытие Зигфрида ко двору Гунтера[178]. В обеих сценах герой пьет любовный напиток. То есть наш пациент чувствовал необъяснимую склонность к матери, как будто был околдован ее волшебными чарами. Наконец ему припомнился Зигмунд, которому его сестра Зиглинда с состраданием подала рог с медовым напитком[179]. Таким образом, смысл этого сновидения заключается в следующем: голос крови не молчал, мать с состраданием принимает его, он – герой, отнявший у мужчины (отца) его жену. Это взгляд на инцест, как у Вагнера: пациент вожделеет свою мать, словно опьяненный.

Психическая ситуация, в которую попал пациент, была «женской». Его старший брат вернулся домой из путешествия, и его встретили с большой любовью. Насколько же иначе выглядела встреча, когда сам он некоторое время назад возвратился из своей поездки по Германии! Мысль «Я обделен!» резко усилилась из-за приема, оказанного брату, и в сновидении пациент старается перейти на мужскую линию. Эта попытка не могла не потерпеть крушения – так и получилось! Той же ночью у пациента случился припадок.

Припадок имел целью вызвать у матери нежность и сострадание. С отцом это удалось легко. Но и мать забыла его ревнивые, часто грубые вспышки гнева, как только он потерял сознание, и какое-то время сидела у его кровати. Так он удовлетворил свое желание «иметь всё» – как брат, как отец. Первоначальная фикция «я не стану полноценным мужчиной» изменила свою форму и превратилась в идею «я тоже хочу обладать матерью, как отец, владеть ею, как брат». Чтобы активно двигаться дальше, ему потребовалось теперь глубоко прочувствованное убеждение в его склонности к матери – и он ее симулировал.

Глубинную цель его отношения к матери, которую он вожделел, выявил дальнейший анализ, вскрыв решающий момент в его чувстве незащищенности. В детстве, когда мать стала все больше пренебрегать им, он, как и многие дети в подобной ситуации, пришел к мысли, что он неродной ребенок в семье. При этих детских фантазиях руководящие идеи часто берутся из сказок «Белоснежка» и «Золушка». Когда его старший брат однажды заболел, мать не отходила от него. С тех пор нашего пациента так и подмывало своими обморочными приступами, которые он подсмотрел у своего дяди, беспрестанно испытывать родителей, особенно мать: не заговорит ли в ней голос крови? Эти испытания он проводил с поистине невротической ненасытностью, и таким образом и в этом случае выявились полное разрешение «эдипова комплекса», сущность его как аранжированной фикции, его условность как средства выражения мужского протеста против чувства незащищенности и неполноценности, его зависимость от невротической предохранительной тенденции «хочу иметь всё».

Внутреннее противоречие, нередко проявляющееся при этой форме мужского протеста, моральное осуждение поступков, сообразующихся с принципом «хочу иметь всё», а также глубокое осознание невыполнимости этого принципа и страх принятия решения, которое могло бы обернуться против пациента, – все это часто вынуждает к компромиссу. Лучше всего это можно выразить словами: пятьдесят на пятьдесят! Пациент ищет выход из этой дилеммы и находит его – Divide et impera![180] Порой этот путь оказывается подходящим из-за возможности удовлетворить жажду власти. Иногда это приводит к яркому выражению чувства равенства и любви к справедливости в культуре, но также в утопии.