Беспокойная ночь сменилась тревожным звонком. Он вытащил меня из в меру ледяной бездны, где почему-то мерзли только ступни и кончики пальцев, и сквозь которую я падал, зная, что подо мной нет никакого дна. Но каждый миг боялся, что спина упрется в натянутые липкие струны огромной паутины. Нарастающая трель телефона заставила разлепить глаза.

– Крайчек, – буркнул я в трубку, щурясь от оранжевого солнца, врывающегося через неплотно закрытые шторы.

– Мы договаривались об отчете. Регулярном. Вас вчера носило по городу с сомнительной компанией, хотелось бы знать, что вы отыскали и есть ли хоть какие-то результаты.

– Есть, – я рухнул обратно на подушку вместе с телефоном. – Хочу послать вас подальше, Лансу, и добровольно уйти за Барьер. Уже собираю вещи.

Послышался слегка презрительный смешок.

– Не валяйте дурака, Олег Стефанович. Смените таблетки и сходите к доктору. Вы паршиво выглядите. Часть гонорара переведу к обеду.

– Я что?.. – переспросил я уже у коротких гудков. Фронтальная камера издевательски пялилась на меня, поблескивая. Только этого не хватало. Надо снова заклеить ее, и на этот раз основательно.

В косых лучах солнца искрилась пыль. И вездесущие ворсинки серебристого меха. Их целое пятно в углу на моем старом пальто. Ерш спит там, когда я не вижу. Все остальное время за мной следят глаза из самых неожиданных мест.

– Однажды мы поедем на север, и я отпущу тебя в горы, дружище, – разговаривал я с недобрым наблюдающим взглядом из-за шкафа и рылся в холодильнике. – Но учти, на бесплатную крольчатину там шансов нет. Вообще никаких.

Безмолвный собеседник пошуршал в ответ и перебрался за штору.

Город медленно просыхал после ночного дождя. Россыпь мелких луж возле офиса слилась в небольшое море, которое я попытался обойти по бордюру. Почти удалось, если не считать двух погружений в мутную воду по самую щиколотку. Я посмотрел вверх на изрезанное проводами небо, с которых срывались крупные капли. На этот раз в пыльных окнах офиса не торчало ничьей головы. Зато горел тусклый свет.

Лампа над моим столом была повернута так, чтобы хорошо было видно выпотрошенный ящик. Что-то аккуратно было сложено на стол, что-то валялось на полу. старые печати, еще от прежних владельцев офиса, и канцелярские скрепки были рассыпаны под стулом и на нем. Не офис, а проходной двор! Хорошо бы поставить сигнализацию как в том доме, где жил Никита. Если Никита вообще существовал, в чем я уже сомневался. К счастью, Паутина помнит и знает все. Но я ей не пользуюсь – вот в чем соль.

Пока включался старый моноблок, я успел проверить не утащили ли что-нибудь ценное ночные визитеры и даже частично просушить туфли. За тонкой стеной шуршал принтер, доносились тихие шаги. Я никогда не видел, кто там работал в соседнем офисе, только слышал звуки. Кабинет со стеклянной стеной напротив пустовал. Кто бы не забрался, он или знал точно, что ищет, но не нашел этого, либо из любопытства проверил ящик на предмет денег. Мне больше нравился второй вариант, поскольку первый не исключал того, что неизвестные полуночные «клиенты» сейчас у меня дома. Беспокоился за Ерша. В конце концов, тяжело будет объяснить полиции несколько разодранных глоток и незарегистрированное животное.

Несмотря на убогую начинку моноблока, отрезанная от Паутины, и потому не совсем легальная База работала исправно и даже довольно шустро. Вчерашний адрес нашелся за секунду. Предупреждение о сигнализации на информационной карточке. Спасибо, вовремя. Но мне интересно не это… Владельцы: Марта Ломакина, Игорь Ломакин – видимо отец. Никаких упоминаний о Никите. Хотя должны быть, пусть и архивные. На всякий случай залез в реестр, раздобыв в ежедневнике когда-то добытый за одну сомнительную услугу пароль. Если тут и были записи, их очень качественно подчистили, если такое вообще возможно.

Все записи о школе начинались со снимка обугленных руин. Фотография девятилетней давности. Почти никаких записей об учениках, кроме переводов в другие школы после страшного пожара, причины которого также не указывались. Я некоторое время смотрел на уцелевшее окно на снимке. В лучах солнца сквозь грязное стекло еще можно было бы увидеть контуры нарисованной паутины, покрывающей стену за ним. Но день на фотографии был пасмурным, и стекло отражало свинцовое небо.

Что ж, вот это уже интересно! Пожалуй, дело о пропавшей группе школьников было бы скучным, учитывая, что за блокпосты перед Пустым городом не пробраться, а не выходя из офиса мало что отыщешь. Но вопрос внезапно повернулся другой гранью – а была ли вообще эта группа? Почти все указывало на то, что ее не существовало, а значит дневники – не более чем искусная подделка. Но в этом случае, кем может быть Гэм? И как она связана с Лансу, поручившим мне столь странное дело. Вопросов пока куда больше, чем ответов, но это и радует. Значит у задач далеко не одно решение, если задача вообще существует.

Я слегка пожалел о том, что ничего не узнал про Гэм. Нет, она не дежурила под моей дверью, как я ожидал, хотя вполне могла оказаться ночной гостьей офиса. Велик был шанс, что она не появится вовсе. Найти же ее сам я пока никак не мог.

Громкий до дребезжания телефон подал голос.

– Крайчек, – сказал я в трубку.

– Добрый день, Олег Степанович. Вы записывались на прием на семнадцать тридцать. Вас ожидать?

– Стефанович. Я не записывался…

В трубке послышалось короткое извинение и шуршание бумаг.

– Никакой ошибки. Стоит ваше имя. Я могу проверить еще раз, но в любом случае, время свободно, и если вы передумаете, могу оставить как есть. Вы придете?

Я достал из кармана полупустой пузырек с таблетками.

– Да. Оставьте как есть.

Перед глазами всплыло носатое лицо доктора Белова с впалыми щеками. Он что-то невнятно бубнил, рассматривал снимки и выписывал рецепты. Последнее как раз актуально.

А еще актуально разузнать, не пустышкой ли я занимаюсь. Но телефон Лансу оказался выключен. Металлический голос Паутины обнадеживающе сообщил мне, что абонент появится в сети позже. Я тоскливо оглядел приведенный в беспорядок кабинет. Да, мне определенно нужна была секретарша. Лучше, конечно, в объявлении так не писать – дипломатично назвать помощником или ассистентом. А еще желательно ей платить, хотя бы изредка. Я представил Гэм за свободным столом, мурлыкающую под музыку в наушниках, деловито перекладывающую папку из стопки в стопку. Улыбнулся и тут же разозлился на себя. Одного дня совместной работы мне вполне хватило, чтобы желать навсегда избавиться от подобных мыслей.

Гэм точно сняла бы с со стен пожелтевшие газетные вырезки на кривых гвоздиках. Убрала бы в шкаф, а потом в мусорку идиотский тупой муляж меча в ножнах с местами облезшей краской – подарок болтливого и прижимистого клиента. Снимать фотографию не разрешил бы – мой силуэт в теплом пальто и шляпе на заснеженном берегу на фоне ледяного моря и коричневых скал. Понятно, что подделка – ледяных морей не существует. И совершенно не помню, откуда она у меня.

***

В городе полно маленьких театров. Наверное, их примерно столько же, сколько и баров. Но бары я знал все, а в театре появился только один раз и увидел там Гэм. Узнать ее было невозможно. Роль без слов, только танец. Ее белая прозрачная накидка мелькала в полумраке зала серебристым облаком, она же была ее одеждой. На фоне пыльных статичных декораций Гэм была сгустком жизни, порхающим от одного актера-манекена к другому. Но вот пол залился красным светом. Гэм упала.

Я смотрел на ее мерцающее театральным гримом лицо, впитывающее свет и отдающее его удвоенным сиянием. Но казалось, что никто не замечал слов в ее танце. Сквозь сухое покашливание и ерзанье на деревянных стульях, доносились смешки. Кто-то грузно поднялся и вышел, задев мой стул и не извинившись. В свете юпитеров кружились пылинки.

Молчаливый танец Гэм не сопровождала музыка, только шорох ее ножек в пуантах цвета шампанского и поскрипывание старых досок маленькой сцены. Вряд ли я был виден в темноте зала, разве что шляпа выдавала, если присмотреться. Но Гэм не смотрела в зал. Как и любая отданная танцу актриса, она смотрела в себя. Снова падение. На этот газ громче. Свет медленно померк. С полдюжины неумелых хлопков ладонями прогнали тишину, а затем зал наполнился грохотом сдвигающихся стульев и топотом тяжелых ног.

Я подождал пока зал опустеет, а темнота сменится тусклыми желтыми фонарями. Гэм сидела на краю сцены и обхватив руками коленку. Волшебство исчезло. Она осталась кусочком роли среди плохо покрашенных, дышащих старостью декораций, пыльных досок и мокрых пятен от пары десятков ног. Я похлопал снова. На этот раз получилось громко. Гэм подняла на меня взгляд и вымученно улыбнулась.

– На этот раз ты меня преследуешь

– Неправда. Я заметил афишу в метро и узнал твое лицо.

– Да. Мне еще за нее штраф придет.

Я поднялся со скрипучего стула, подошел к самой сцене. Гэм отняла руки от коленки. Под тонкой разорванной тканью расплывалось красное пятно.

– Последнее падение было не совсем запланированным. Тут полно гвоздей и неровные доски…

– Пойдем, найдем тебе пластырь. И поговорим.

Она вздохнула и покачала головой.

– У меня есть. И я очень устала.

– Ну не от разговоров же. Последние полтора часа ты не сказала ни слова.

Гэм улыбнулась.

– Ладно, идем. Не зря же ты пришел сюда в конце концов. Только мне нужно переодеться и смыть это, – она обвела тонким пальцем лицо. Я кивнул в ответ.

В городе, как я уже говорил, столько же баров, сколько и театров. Вот только расположены они вовсе не рядом друг с другом. Мы шли по теневой улице, в общем то параллельной проспекту, только плутающей с обратной стороны домов. Тут здания не сверкали фасадами, а дышали сыростью распахнутых подъездов. Желтые фонари освещали зелень мусорных баков, переполненных к концу дня, и сонные лавки. В тишине не хватало цоканья каблуков – Гэм снова была в кроссовках, все тех же белых, но со следами недавнего дождя.

– Зачем ты пришел? – спросил она.

– Чтобы сказать, что ты плохая и совершенно сумасшедшая помощница, но без тебя я топчусь на месте весь день. Хотя прочел дневники уже дважды. И у меня есть идея, что ты меня обманываешь. Ты не была там с остальными.

– Мы кажется уже обсудили это.

– Значит, ты Калугина! Только она из всей этой группы была хоть как-то связана с танцами – три года балетной школы.

Гэм засмеялась.

– О, боже! Нет! Это самое обидное предположение из всех возможных.

– Потому что оно правдивое?

– Потому что я не Саша Калугина, уж поверь мне. И, кстати, мы пришли.

Под одиноким фонарем чернела дверь без вывески. К ней вела ржавая лестница с остатками перил. Пахло табачным дымом, хотя видимого источника не было нигде.

– Это что, бар? – не поверил я.

– Почти. Неоновая вывеска и все как ты любишь – лицом в проспект, но мы пройдем через кухню, – она подмигнула мне. – Потому что я совершенно сумасшедшая.

Нас никто не выгнал. Только хмурый повар поздоровался с Гэм и с подозрением покосился на меня. Бармен тоже признал Гэм, а меня проигнорировал.

– Иногда я тут завтракаю, – объяснила она. – И почти всегда ужинаю.

Мы сели у окна. За стеклами сиял светодиодный город, лениво ворочая потоками машин. Жизнерадостный фикус закрывал часть обзора и норовил коснуться моего лица.

– Ты можешь курить, если захочешь. Один их немногих баров, где это разрешено. Посмотрю, как ты срываешься и предаешься пороку. В конце концов сегодня ты видел меня голой, имею право на месть.

– В прозрачной накидке, – уточнил я. – И наверняка под ней было что-то телесного цвета.

– Нет не было, – хмуро покачала головой Гэм и вчиталась в меню. – И, кстати, как тебе?

– Ну… ты красивая. И… стройная.

Она рассмеялась, потирая лоб пальцами.

– Боже! Я про танец.

– Ну, в этом я ничего не понимаю. Но мне понравилось, хотя, признаюсь, большую часть символизма я просто не понял.

– А может его там и нет? Может весь смысл в том, чтобы танцевать обнаженной на сцене?

Я с сомнением покачал головой.

– Ну вот, значит что-то да понимаешь. И я очень рада, что ты пришел. Обычно заявляются одни и те же лица – или извращенцы-завсегдатаи или те, кому негде скоротать вечер. Это, кстати, «Танец забвения» из романа Эжена Франца «Листопад». Как я его вижу. Постановка моя.

– Могу порадовать тем, что мне понравилось.

Гэм промолчала. Принесли заказ. Мне только темный эль, ей – что-то похоже на нормальный ужин и коктейль, в котором плавала долька лимона.

– Мне все же нужна твоя помощь, признаю, – сказал я. – Нужны какие-то детали, за которые можно зацепиться. Если бы ты вспомнила…

Она посмотрела на меня сквозь прозрачный коктейль.

– Память – штука ненадежная. Это просто иллюзия. Вспоминая это разговор завтра, я буду помнить только то, как сильно устала, как разбила коленку и обижена на тебя за то, что ты бросил меня в парке одну. Но если в этот момент я буду слишком пьяна, по послезавтра вспомню лишь что-то искаженное равнодушием к происходящему. Это всегда снимок со снимка, сделанный со снимка. Не уверена, что мои воспоминания десятилетней давности будут объективнее того, что понаписал в своих тетрадках Никита. Хотя что-то очень ярко вписалось в память, – она прищурилась, вспоминая, улыбнулась и сделала глоток из запотевшего стакана. – Дмитрий Александрович не хотел включать меня в список. Мне это показалось очень странным по известной причине. Спросишь какой? Пока что неважно. Поначалу я решила, что это какая-то ошибка. И даже пошла к нему узнать в чем дело. Помню, как остановилась у раздевалки спортзала. Он громко разговаривал с кем-то за закрытой дверью, потом раздался удар, словно что-то громоздкое упало. Я замерла и уже хотела бежать обратно, но тут он вышел. На нем не было лица. Обычно флегматично-уверенный в себе и во всем, что его окружает, он был похож на кусок мела, вынутый из воды. Сейчас мне кажется даже, что он плакал, но это не точно. Он прошел мимо, не заметив меня, хотя слегка толкнул плечом. Конечно, я осталась и заглянула в раздевалку. Там не было никого. Вечером он позвонил мне и сообщил, что я снова в списках. И Никита, хотя как раз он не собирался никуда ехать.

– Почему?

Гэм пожала плечами.

– Как-то связано с его неразделенной любовью.

Я достал пачку сигарет, исправил на ней цифру и вернул в карман. И залпом отпил половину кружки.

– Вы так сильно хотели поехать?

– Конечно, – она пожала плечами. – Раз в год что-то такое организовывалось для выпускников. Или экскурсия к низовьям Барьера или «Четыре из Сорока» – хороший шанс собрать все фигурки, как у той зануды Марты на столе. Но Пустой город… Место, в котором никто не был и не будет уже. Тогда это казалось вполне безопасным и интересным приключением.

– Но согласились не все.

– Верно. Желающих было больше, но плавающий график сдачи экзаменов спутал все планы.

– Утвержденный Паутиной?

– Верно.

Я откинулся на спинку стула. Горьковатый вкус эля требовал сигарет.

– Все это не имеет никакого значения, Гэм. Ты меня обманываешь. Не знаю, специально или нет. Возможно, тебя кто-то убедил в том, что меня нужно запутать окончательно, не знаю. Но никакого Никиты Ломакина, Марго и прочих детей из той группы никогда не существовало, как и тебя, за кого бы ты себя не выдавала. Я проверил это несколько раз. И все источники говорят одно и тоже. Никаких записей об этих людях нет. Никита не жил в том доме, где мы были с тобой. Группа никогда не отправлялась в Пустой город. И дневники – не более чем подделка.

Я ждал гневных возражений или молчаливого ухода моей несостоявшейся помощницы. И, признаться, был бы разочарован и тем и другим, но повода она мне не дала.

–Знаешь, я жила совсем недалеко от того дома, где мы с тобой были – дома Никиты, но встречала их не так уж часто. Мы просто ходили в разные места. Они в большой, но дешевый Маркет раз в неделю за кучей покупок впрок, я в мелкие лавки и магазинчики, затерянные среди домов. Пока Никита тащил домой большой пакет, полный банок консервированных каштанов и замороженных овощей, я вдыхала аромат дорогих и мелких присыпанных корицей булочек в пекарне на углу. Они ходили за одеждой на распродажу на Кольцевой рынок, я шила в ателье из ткани, которую высматривала месяцами в витринах. Но было у нас и что-то общее. Маленький букинистический магазин, затертый между старым бюро землемеров и радиолавкой. Никиту я встречала там часто, но мы почти не разговаривали. В процессе выбора книг было что-то интимное, не требующее чьего-то мнения. Лишь однажды Никита сказал на кассе, что тут продаются настоящие книги, а не то, что витринах торговых центров. Я только улыбнулась в ответ, не сразу поняла, о чем он. Но какими бы ни были яркие обложки в витринах Маркетов, тягаться с ними становилось все тяжелее. Магазинчик то предлагал акции, то скидки, пытался завозить новинки и торговать чем-нибудь еще. А потом на какое-то время он открыл платную библиотеку. За совсем небольшую плату в месяц можно было брать сколько хочешь книг, но потом обязательно возвращать. Не знаю, много ли нас было, но я ни Никита точно стали завсегдатаями. Удивительное дело – магазинчик выжил, хотя соседствует сейчас с отделом антиквариата. Видимо он был очень дорог хозяину. Хотя книг заметно поубавилось.

Гэм достала из сумочки очень потертый коричневый томик с рваным корешком и протянула мне.

– «Листопад». Одно из первых изданий.

Я открыл книгу на середине, не понимая к чему Гэм ведет. Пахло старой бумагой. Среди страниц бледнел иссохший старый чек – случайная закладка.

– Открой на третьей, – подсказала Гэм.

Разумеется. Какой же я осел!

К форзацу был приклеен лист, уже давно ставший шершаво-желтым. На нем разной пастой и разными почерками были выведены фамилии тех, кто когда-то брал книгу домой, пока Гэм не купила ее. Дважды под пятым и одиннадцатым номером значилось одно и тоже имя побледневшими чернилами – Никита Ломакин.