«Снег» – первая книга, которую я прочел у Эжена Франца, ставшего после моим любимым писателем. Пройдет время, и я буду вспоминать его книги со снисходительной иронией, но вряд ли забуду переписанные и заученные строчки.

«Снежинки – это воплощение уходящих секунд».

За утро и половину дня следуя этой въевшейся в память цитате, Пустой город укрыла примерно половина вечности. Снег летел крупными хлопьями, но даже не думал таять. Он ложился ровным пушистым слоем, укрывая трещины асфальта, несовершенство пострадавших от времени скамеек и урн, пряча бордюрные камни и лишая нас всякой надежды пересечь десятки километров равнины, не замерзнув и не заблудившись в пути.

– Нас же будут искать, верно? – в сотый раз спрашивал Марк, прижимая тетрадь к груди, но его никто не слушал. Его огибали, оттесняли в сторону и в конце концов затолкали в угол вместе с тетрадью и сумкой.

– Пошевели пальцами, – Егоров склонился над Антоном и рассматривал его ногу. – Болит? Вроде бы еще помню, что с этим делать. Наверное, я один ходил на уроки по безопасности, верно? Найдите две дощечки и побольше полосок ткани.

– Сломана? – снова спрашивала Лиза осторожным голосом, словно речь шла о ее ноге.

– Не похоже, но скорее всего трещина. Надо бы зафиксировать. Дело пойдет быстрее, если ты не будешь закрывать свет.

– Нас же будут искать, верно?

Через полчаса нога Антона стала похожа на рисунок из учебника по несчастным случаям. Лиза и Егоров как могли натянули на конструкцию из дощечек и тряпичных лент штанину. Ему помогли сесть удобнее возле костра и подложили под спину сумку.

– Теперь мы точно застряли, – сказал он общую мысль. – Этот снег таять не собирается. Не хватало чтобы нас замело в поле.

– И что нам делать? – осторожно спросил Марк.

– Теперь только ждать. Или отправить кого-нибудь за помощью. Но эта мысль мне не нравится – мы такое уже проходили.

Марго развела руками и показала на тонкие стены павильона.

– Здесь?

– В дома мы не пойдем. Поставим палатки прямо в павильоне, снаружи разожжем большой костер и будем поддерживать пока есть дрова. Еда еще не закончилась. Но нужны теплые вещи – одеяла, одежда и все такое прочее. Придется заняться неприятным делом – обыскать несколько домов и магазинов. Не надеюсь на большой улов, но что-нибудь точно найдется.

– С ним что? – Марго кивнула в сторону выхода. Там за стеклянной дверкой аккуратно пытался курить разбитыми губами Рум.

– Ничего с ним. Мы никого не выгоним. Будем греться и ждать все вместе.

Я пошел за дровами с остальными, волоча топор и выбирая ветки потоньше. Сухие, давно погибшие деревья раскинули голые скелеты ветвей на фоне низкого неба. С каждым ударом топора с них сыпался снег. Изредка я оглядывался на площадь, ставшую совсем другой под толщей снега, на город, заметно побелевший и посветлевший, но от этого не ставший хоть каплю более приветливым.

Костер пылал сильнее прежнего. Его жар грел окна. На нем же мы топили снег и заваривали найденный у кого-то в рюкзаке чай в большом походном котелке. Чай был некрепкий и несладкий, но никто не отказывался. Кроме Рума, который не подходил к остальным. Он сидел у огня скинув куртку и ковырял складным ножиком закрытую консервную банку. Несколько раз я проходил мимо, подкидывая ветки, когда приходила моя очередь. На третий раз он заметил меня.

– А, недоумок. Нож нормальный есть?

– Зачем ты это сделал?

Он прикурил от горящей веточки погасший окурок.

– Обещал и сделал. Какие еще ко мне вопросы?

– Зачем Антона?

Рум хохотнул и выдул в мою сторону дым.

– И правда недоумок. Марка мог бы нести Антон – он парень мощный и спортсмен, но Марк не может нести Антона. Смекаешь? А ты мне просто под руку не попался. Проломил бы череп за компанию.

Шутит он или угрожает, понять было невозможно.

– Теперь ты доволен?

– Я да. А ты? – он постучал по банке камнем и принялся водить запаянным краем по проступившему у костра асфальту. – Спасибо сказать мне должен. Можно чужую девочку безнаказанно щупать, знаки внимания – все дела. Может даже подвиг совершишь по случаю. Хочешь мне тоже в морду дать – во славу великой любви, конечно.

– Ты больной, – заключил я.

– Разумеется. Все дело именно во мне. Топай отсюда, а то у меня и нож и камень в руках.

День был коротким. Едва возвели палатки, с трудом уместившиеся под крышей павильона, солнце поползло к закату. Веток тоже оказалось немного. Последняя ярко вспыхнула, но прогорела еще до темноты. С приходом ночи через темное окно на нас смотрела россыпь тлеющих огоньков. Словно глаза хищных животных, притаившихся целой стаей там за тонкой стеной. Накопленное тепло норовило ускользнуть в ночь, но Егоров придумал втащить в павильон нагретые в костре камни. Они не сильно, но долго излучали тепло, грели протянутые к ним ладони и повернутые спины. Разговаривать не хотелось. Каждый молчал о своем, стараясь не думать о главных вопросах, на которые пока не было ответа. Никто не знал когда вернется Дмитрий Александрович и вернется ли вообще. И уж тем более никто не знал того, что делать дальше.

Мы пили кипяток, экономя остатки еды и запасаясь теплом на ночь. Мы смотрели на остывающие камни и на то, как быстро угасают огоньки углей за окном.

Я ждал ночи. Мне казалось, что сегодня она тоже придет. Запустит холодные руки под мой свитер чтобы согреться, прижмется боком, положит на меня локоть и уткнется простуженным носом мне в шею. И я буду снова растягивать каждую секунду, стараясь остановить время.

– Давайте в палатки, – тихо скомандовал Егоров. Я сделал вид, что допиваю кипяток с крупинками чая. В темноте было почти не видно лиц, только неясные силуэты. Я пытался разглядеть Сашу, выудить ее из темноты. Пару раз натыкался на Марго.

– Ломакин, хватит в окно глазеть. В палатку лезь.

Это голос Егорова. А палатка на троих и Марк тоже тут будет. Я нехотя отставил чашку и направился к едва различимому входу в палатку. Лег с края, чувствуя под собой тонкую подстилку, жесткие пластиковые полки, снятые со стеллажей, под которыми кафельный холодный пол. В соседней Кисловы и скорее всего Марго. А Саша? Не с Румом же в конце концов! Не уверен, что к нему вообще кто-то сунется в палатку.

– Чего вертишься?

Я не ответил. Шло время, но сон не приходил. Только что-то похожее на полубред. А потом тихо расстегнулась молния, кто-то, шурша проскользнул внутрь. Прежде чем я успел задать вопрос, мягкие знакомые руки скользнули под плед. И теплое уютное спокойствие накрыло с головой.

***

Проснулись мы одновременно. Кто-то вскрикнул от страха. Егоров включил маленький фонарик и посветил на окна. И снова послышался удар. Сильный удар, словно рядом с нами ударила в мерзлую землю гигантская нога.

Стеллажи задрожали, угрожающе задребезжали стекла.

– Что у вас, придурки, происходит? – опухшее лицо высунулось из палатки.

– Заткнись, Рум!

Было тихо. За окнами лежала безмятежная темная ночь. И в этой безмятежности было что-то неправильное, напряженное, как в наэлектризованном небе перед вспышкой молнии. Но молнии не было – был удар. Еще один и куда сильнее.

– Никит! – Саша вцепилась в мою куртку тонкими пальцами. Но на это никто не обратил внимания – все смотрели в ночь за окном. Но огонь давно прогорел и даже угли погасли.

– Там кто-то ходит, – шепнула Лиза. Она прижимала брата к себе, то ли от страха, то ли защищая. Тот гладил ее по плечу, пытался успокоить.

На шаги это было похоже меньше всего. И на падение чего-то тяжелого тоже. Скорее казалось, что ленивый пневмомолот неспешно забивает сваю в мерзлый грунт. Никто не заметил, где был удар первый раз, но второй раздался со стороны фонтана. Я представил осыпаются камни и монохромная мозаика в свежий кратер, как сползает на его дно распадаясь на куски памятник с отбитой рукой.

– Тихо все! – сказал Антон. – И фонарик выключите. Замрите.

Кто бы там не бродил, нас он, конечно, уже заметил, но с такой же легкостью мог и потерять в абсолютной темноте.

Проходили минута за минутой, но было тихо. А потом обрушился новый удар, совсем рядом. Мне показалось, что павильон сминается гигантской ногой и мы вместе с ним. Но это просто громкий шум от вибрирующих окон. Потом удары стихли. Последний был минут через двадцать, как показалось, уже далеко. Мы ждали следующих, но их не было. А потом на востоке показалась светлая полоска неба.

Наутро мы искали глубокие следы вокруг нашего маленького лагеря, следы страшных разрушений, но не нашли. Выпавший за ночь снег скрыл и наши следы.

***

Поднявшийся ветер шелестел сухим снегом.

– Ты поможешь мне? – фраза звучала в моей голове раскатами грома. Я смотрел на остальных, неспешно приводящих в порядок и утепляющих лагерь, собирающих дрова для нового костра. А Саша стояла рядом со мной и все еще ждала ответа.

– Да, Саш, без проблем, – я натянуто улыбнулся. А она поцеловала меня сухими губами в щеку.

– Нужно уйти незаметно, чтобы никто ничего не заподозрил. Иначе догонят и вернут, – она внимательно посмотрела на меня, поняла, что говорит что-то не так. – Они пойдут за нами и тоже потеряются, а это плохо.

– Они в любом случае пойдут за нами.

– Нет, если не будут знать куда идти.

Я вздохнул.

– Может позвать еще кого-нибудь? С собой, я имею в виду.

Она торопливо покачала головой.

– Нет. Все согласились сидеть и ждать после снегопада и после звуков ночью. Только ты засомневался. И не испугался как остальные. Я сразу поняла, что тебе доверять можно, – она кусала губу и смотрела на меня снизу вверх. Не думал, что я настолько ее выше. Наверное, все дело в ветре со снегом. В запахнутом пальто с вжатой в плечи шеей она казалась совсем маленькой и беззащитной. Крупные снежинки запутались в ее волосах и не таяли.

– Ладно. Я что-нибудь придумаю.

– Я утащу немного еды и плед. И нож – я видела у костра.

Я остановил ее, схватив за руку.

– Думаешь, мы справимся вдвоем?

– Найти Дмитрия Александровича и… Диму? – она улыбнулась. – Думаю, даже ты справился бы один. Я просто помогу.

Выглядеть естественно. Это я умел. Чем более идиотски и нелепо я себя веду, тем естественнее получается. Вот о чем надо было писать в школе на сочинении «Мои скрытые таланты». Я отыскал пустой мешок, отломал от почти сгоревшей старой ветки кривой сук, критически осмотрел его. Воткнул в снег и взял другой.

– Ты чего? – Егоров уставился на мешок.

– Пальто, – коротко объяснил я и отправил мешок на плечо.

– Какие еще пальто?

Я указал обломком палки на окна в ближайшем доме.

– С ума сошел?

– Это в двадцати метрах и только первый этаж. Что-нибудь найду. В случае опасности буду громко бить стекла.

– Не нравится мне идея, – покачал головой Егоров. – Я с тобой пойду.

– Хорошо, – я пожал плечами. – Только топорик захвати. Выламывать двери плечом я не умею.

– А чем я буду дрова рубить? Кстати, о дровах, – он посмотрел на срубленные и сложенные в кучу ветки.

– Ладно, – я взвалил мешок на плечо и поднял воротник. – Сам справлюсь.

И направился к ближайшему дому с полукруглой аркой. Половинка ворот болталась в ней на ржавых петлях.

– Калугина, пойдешь со мной? Все равно ничего не делаешь.

Саша замерла. Бросила на снег тонкие веточки для розжига и направилась ко мне. Егоров ругнулся, посмотрел ей в след и кивнул мне на ближний подъезд.

Саша приближалась ко мне, стараясь не сорваться на быстрый шаг. Еще пара секунд, и мы скроемся в темном подъезде, а потом, найдя выход из него, исчезнем на улицах Пустого города, чтобы вернуться с вестями об исчезнувших. Я не знал, что мы будем делать дальше и где-то глубоко внутри понимал, что можем так же бесследно раствориться в городе. Но ведь плохие вещи – это то, что случается с другими. Кажется тоже Франц сказал. Засел же плотно в моей голове…

– Никит…

– Идем! – сказал я громко. – Зря мешок не взяла. В руках нести придется.

Саша еле заметно улыбнулась, а Егоров отвернулся от нас и снова взялся за топор. Мы остановились у двери подъезда. Дом был невысоким, старым и серым. Он казался нарисованным поверх затянутого бледными облаками неба. И окна, и двери были словно нереальны – ни одного цвета кроме грифельно-серого и снежно-белого, словно смотришь на карандашный набросок. Но я коснулся ручки двери, и дом обрел осязаемую реальность. Он стал холодным и тяжелым, он обрел запахи сырости, запустения и времени.

Мы шагнули в пустой подъезд и тяжелые стены обступили нас. Откуда-то сверху лился свет, выхватывая из темноты лестничные пролеты. В этом бледном свете медленно кружились и оседали искры снежинок. Саша отпустила мою руку и побежала по ступеням вверх. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду. Ее легкие шаги раздавались мелкой дробью под изгибами лестниц и акрами окон.

Она стояла на самом верху. Окно было открыто и внутрь врывался снег. Ветер шевелил тяжелую ставню. А за ней лежал город – огромный и молчаливый. Тоже словно нарисованный серым карандашом. Наш лагерь внизу – неестественное пестрое пятно, протоптанные дорожки портили всю гармонию нетронутого запустения. Старые дома стояли неровными квадратами, закрывая собой дворики, а за ними убегал к высоким опорам подвесного моста широкий проспект, зажатый красивыми, похожими на бежевые стены домами с ротондами и коваными балкончиками. За мостом упирались в небо высотки, а за ними протыкала облака Глефа – самое высокое здание города, похожее на огромный бетонный язык огня. Она была едва различима за снежной дымкой.

Я понятия не имел куда можно пойти в этом огромном городе, где искать двух потерявшихся людей. Но Сашу это, казалось, не волновало. Она указала на ржавую пожарную лестницу, словно прилепленную к стене.

– Три минуты и мы внизу. За домами нас не увидят. Мы побежим дальше от двора к двору, а потом свернем на проспект. Нам нужно на мост.

– Почему на мост? – спросил я.

– Открытое пространство, – сказала она не объясняя.

Я указал на лагерь внизу.

– Нас заметят.

– Поэтому мы спустимся по торцу дома.

Она ловко петляла в лабиринте коридоров и переходов, словно жила тут всю жизнь. Все выходящие на площадки двери были плотно закрыты. Нас провожали взглядом слепые дверные глазки. На стене возле пожарного гидранта кто-то нарисовал смешную рожицу.

– Скорее, скорее, – полушепотом подгоняла меня Саша. Ее пальто мелькало в изгибах коридора шагах в десяти от меня.

Коридор выходил прямо к торцу здания. Там за плотно прикрытым окном виднелось снежное небо. Створки долго не поддавались, но потом со скрипом раскрылись. Вниз полетели комья снега.

– Вот она! – Саша кивнула на лестницу, выглядывающую из-за оконного проема, и поставила коленку на подоконник. – Идешь?

– Постой, – я смотрел вниз. – Кто это?

– Где?

Саша соскочила с подоконника и близоруко всмотрелась в заснеженный дворик. Через белую гладь тянулись следы, а у голого дерева с остатками сухих листьев на тонких ветках стоял человек. Это была девушка. Ее волосы и края длинной куртки развевал ветер.

– Марго? Нет. Марго рыжая.

– Да плевать. Идем.

– Подожди! Кто бы это не был – она идет в сторону лагеря. И мы ее явно не знаем. Надо спуститься Саш, узнать кто это и что тут делает.

Она положила холодные ладони на мое лицо. Всмотрелась в глаза.

– Никит, ты понимаешь, что другого шанса может не быть? Или бежим сейчас или остаемся с остальными ждать непонятно чего.

Она смотрела на меня слегка прищурившись и в ее глазах мелькал незнакомый стальной оттенок.

– Саш, – я убрал ее руки, – мы вернемся. И тогда нам будут доверять, и не кинутся искать через пять минут, как только мы скроемся из виду. Понимаешь?

Она молчала.

– Эта девушка, – я кивнул в сторону окна, – может знать где тренер и Дима. Может быть, она видела их.

– Ладно идем.

***

Мы опоздали всего на минуту. Егоров окинул нас вопросительным взглядом, но ничего не сказал. Он и остальные, кроме Антона, стояли полукругом у потухшего костра. Девушка стояла напротив шагах в десяти. Она пыталась запахнуть куртку поплотнее, но молния была сломана и полы куртки раскидывал ветер. На джинсах следы сажи и грязи, как и на лице, к которому прилипли волосы.

Егоров переложил увесистый сук в другую руку, крикнул как можно громче.

– Ты кто? Откуда ты здесь?

– Что? – девушка шагнула к нам, но все инстинктивно попятились. Это казалось более чем странным и неправильным – девушка одна в Пустом городе, где никого кроме нас нет и быть не может.

– Скажи кто ты и откуда здесь взялась.

– Вы чего? – Незнакомка прижала ладони к лицу. – Я же…

Симпатичная, но некрасивая. Слегка вздернутый нос и широко расставленные от переносицы глаза. Не только грязь на лице. По щеке протянулась заметная царапина, уже подсохшая.

– Ты потерялась?

Она недоуменно смотрела на нас, а мы на нее.

– Ребята, я же Вика, – говорила незнакомка. – Вика. Я же приехала с вами.