Когда в нашу школу и наш класс решила перейти Марго, она выбрала не самый удачный день для этого. Мы играли в волейбол с седьмой школой и даже выиграли, несмотря на то что первый час очень плохо владели мячом. Мы были преисполнены того самого единства и духа команды, которое повторялось за одиннадцать лет едва ли два-три раза. Занятия начинались после обеда и первым был урок литературы, но учитель сильно опаздывал. Мы сидели на столах, толкая друг друга и громко смеялись. Я улыбался тоже и даже пару раз получал тычок в бок от кого-то локтем. И приобняли меня пару раз в порыве единства. Девчонки. Их волосы были еще мокрыми после душа, пахли шампунем и свежестью. Их лица без привычной косметики казались другими – ярче и добрее.
Рыжая девочка стояла в дверях, прижимая к себе портфель. Она поздоровалась, но получила два десятка равнодушных взглядов. Она спросила куда можно сесть, но нам было не до глупых вопросов. И тогда она увидела меня. Наверное, она подошла ко мне, потому что я выдавался на фоне остальных. Наверное, есть какая-то тонкая грань, выдающая дистанцию. Может несвоевременная улыбка или то, как ты сидишь, на сантиметр дальше от соседа, чем остальные. И это уже давно не замечают остальные, но для новенького это важно.
Лиза потрепала меня по макушке. Сказала что-то про то, что я тоже молодец, хотя мне пришлось пасовать лишь один раз.
«Ты один сидишь», – спросила девочка и тряхнула рыжей челкой.
«Тебе то что?», – не своим голосом и не своими мыслями сказал я и отвернулся. И растворился среди счастливых лиц.
***
– Вика? – Егоров вопросительно посмотрел на меня.
Я пожал плечами. Мы стояли, почти окружив незнакомку, стояли близко, и я видел в ее глазах испуг. Она действительно боялась. Нас или самой ситуации – было непонятно. В конце концов никто из нас не знал никакой Вики.
– Саша, Марк, Лиза…, – она, задыхаясь произносила наши имена. – Вы что не помните меня? Но как же?..
Мы переглядывались.
– Никита, – девушка смотрела на меня, убирая волосы с лица. Она обратилась ко мне. Почему ко мне? Я в первый раз ее видел, но казалось, что она знает меня очень давно. Нет, не из-за имени. Она смотрела очень странно, словно действительно не понимала почему я не узнаю ее.
– Ты видела парня и мужчину лет сорока в спортивной куртке там в городе? – быстро спросила Саша, словно боялась, что ее остановят.
– Диму и Дмитрия Александровича? Нет, они же пропали. Ребята…
– Тогда откуда ты знаешь, как их зовут? – резонно спросил Егоров.
И тогда девушка заплакала.
Она села прямо на снег и обхватила голову руками. Слезы катились из ее глаз, а я думал о том, что никогда в жизни не видел таких крупных слез. Как дождевые капли одна за одной, а не тонкими полосками из уголков глаз. Я смотрел на нее, привычно наклонив голову, а она плакала как ребенок, задыхаясь и громко всхлипывая. Я вдруг понял, что мои пальцы дрожат. Они пытаются рисовать в воздухе ее лицо короткими грубыми мазками.
– И что теперь? – Егоров сжал губы и смотрел на остальных, а они на него словно, словно вопрос был с заранее готовым ответом. Лиза подошла ближе и шепнула ему в ухо, но так громко, что услышали все.
– Ты же не собираешься ее в лагерь затащить?
– Другие предложения?
Все молчали. Я тоже. Я смотрел на Сашу, а она на меня и на ее лице читалось сожаление о том, что мы все-таки не спустились по той пожарной лестнице, когда была такая возможность.
– Ладно, она говорит, что нас знает, а мы понятия не имеем кто на такая. И только потому, что она знает нас по именам, мы не можем остаться с ней на ночь в одном лагере. Все согласны?
Я не узнавал голос Марка. Точнее я понимал, что говорит он, но не мог поверить в это. А Марк прикрывался своей тетрадью как справочником по всем непонятным ситуациям. Но все молча согласились, закивав. Как это просто на самом деле – кивать с остальными.
– Пусть она просто уйдет, – бросила Лиза и вернулась в павильон.
Девушка смотрела на нас, уже не плача. Она слушала и, как и я, не могла поверить, что это произносим мы.
– Еще предложения есть? – спросил Егоров.
Я смотрел на Сашу. Она ободряюще подмигнула мне.
– Если предложений нет, то решу я, – Егоров шагнул к девушке. Он долго смотрел на ее сверху вниз, прищурившись и надувая щеки. Он всегда так делал, когда думал. Обычно это казалось забавным, но не сейчас. – Мы не знаем, кто ты. И не верим тебе. Но мы разведем большой костер и дадим тебе теплые вещи. Можешь оставаться возле него сколько хочешь, но снаружи. Внутрь лагеря ты не заходишь. Понятно?
Она кивнула, но на ее лице все еще читалось непонимание.
– Ребята…
– Мы тебе не ребята. Мы понятия не имеем кто ты и что тут делаешь, – он повернулся к нам и кивнул в сторону аллеи. – Идемте. Нам дрова нужны. Много дров.
Снова пришла ночь. На этот раз тихая и спокойная. Ни страшных звуков снаружи ни воя ветра. За окнами лежала тихая и безмятежная ночь. Ярко горел костер, подтаивал вокруг снег. Грелись окна и тепло понемногу проникало в павильон. В огне лежали крупные камни, вывороченные из бордюров. Перед сном они перекочуют к нам по одному в каждую палатку.
Мы почти не разговаривали. И даже не смотрели друг на друга. Молча ели консервы из остатков наших запасов и пили теплую воду с одним пакетиком чая на всех.
За стеклом я видел сгорбленную фигурку незнакомой девочки в куртке и замотанную в плед. Она сидела на бревне у огня. Ее тень протянулась к нам и слабо шевелилась и дрожала в пляшущем свете костра. А вместе с тенью в нашу сторону тянулось ощущение тревоги.
Егоров молча вынес ей несколько сухарей и кипяток. Она только кивнула и продолжила смотреть на огонь. Горячие камни он по одному закатывал в наш лагерь. Под ними шипел и таял снег.
Наверное, следовало оставить дежурных, но все молча согласились, что это буду я. Ведь я остался последним кто не ушел в палатку. Марк долго смотрел на меня, хотел что-то сказать, но не решался. Потом ушел к себе, оставив кружку с недопитым чаем.
Спать не хотелось. Через час-полтора нужно было подкинуть веток, но осознание того, что нужно выйти наружу в холод и ночь к неизвестной и потому пугающей девушке из ниоткуда пробирало неприятным липким страхом.
Время шло неспешно. Из палаток доносились возня и мирное сопение. Неподалеку раздалось негромкое шипение, а потом успокаивающий голос Лизы. Видимо Антон, забывшись пытался повернуться во сне.
Еще через час все стихло. Осталась только ночь, подсвеченная яркими углями костра.
Я вздрогнул, когда меня коснулась чья-то рука. Обернулся. Саша смотрела на меня, приложив палец к губам. «Пора», – бесшумно произнесла она. И я, не возражая и не сопротивляясь пошел за ней.
Снаружи было пустынно и холодно. Саша аккуратно взяла меня под руку, вручила сумку с припасами, и мы торопливо зашагали прочь от лагеря.
У засыпанного снегом фонтана я обернулся. Огонь горел ярко, выхватывая из темноты спящий лагерь. Незнакомка, все также кутаясь в плед неподвижно сидела у костра и смотрела нам вслед.
***
В нашем маленьком и плохо продуманном плане побега был один серьезный недостаток. Собственно, и сам план был одним сплошным недостатком, но хуже всего то, что мы совершенно забыли про снег. А ведь он был тем самым злодеем, который не давал нам вернуться домой. Сейчас он лежал толстым белым покрывалом между домами, а за нами тянулась глубокая рыхлая колея. Конечно, если бы нас хватились сразу, то найти две продрогшие фигуры на конце этой колеи не составило бы никакого труда, как бы далеко мы не шли всю ночь сквозь почти непроглядную темноту. Но едва костер скрылся за углом высокого дома, мы совершенно потеряли всякий ориентир. Мы почти не видели друг друга, а темный город сливался с таким же темным небом. Только облака едва заметно светились на горизонте слабым электрическим призраком – где-то там был порт или просто город. Я не слишком силен в географии.
Саша достала фонарь, но это не помогло. Пятно желтого света металось по заснеженной улице, по серым стенам, по нашим же следам и растворялось в темноте переулков, в глубине аллеи. Мы не прошли и квартала, как снег набился в ботинки, до самых колен пропитал совсем не зимние штаны. Быстро сыреющая одежда и ветер мгновенно дали о себе знать – мы продрогли насквозь. В конце концов мы нащупали дверь подъезда, понимая, что ушли не так уж далеко. Мы долго бродили по темному подъезду, натыкаясь на стены и двери, пока наконец не нашли одну открытую. Тут был сломан замок, а под ногами в полном беспорядке были разбросаны вещи, словно оставленные в спешке. Свет фонаря скользил по стенам с однотонными обоями, с рамками картин и фотографий. С блестящего глянца на нас смотрели темные незнакомые лица. Мебель была на месте, а окна целы и сюда не добрался снег. Только холод. Мы скинули ботинки и мокрую одежду с налипшим снегом, забрались с ногами на обнаруженный в маленькой комнате диван и завернулись в плед. Я чувствовал прижатые ко мне ледяные ноги Саши. Под гладкой кожей ощущал напряженные от холода мышцы. Я темноте я почувствовал, что она повернулась ко мне, возможно даже улыбнулась и я на всякий случай улыбнулся в ответ. И прижался плотнее к ее ногам, словно мог их согреть.
Под утро поднялся ветер, и снег засыпал наши следы. В окна вполз ранний свет, но не серовато-бледный, как бывает утром, а какой-то желтый неестественный и неприятный. Я открыл глаза и увидел протянувшуюся над городом полосу оранжево-красного восхода. В мертвом пыльно-желтом свете застыли очертания чьего-то чужого дома. Их мебели, разбросанной одежды, сложенной в углу стопкой книг. Казавшаяся ночью в свете фонаря огромным лабиринтом квартира стала вдруг маленькой и уютной, но все равно чужой. На подоконнике лежал забытый фотоаппарат и подшивка старых газет. Над маленьким столом в углу с настольной лампой висел старый календарь с ленивым котом. Некоторые дни июля были старательно обведены красным маркером.
Я аккуратно, стараясь не разбудить Сашу, поднялся, встал ногами на ледяной пол. Саша сжалась под пледом и зарылась лицом в воротник куртки. Аккуратно на пятках я добежал до шкафа, борясь с чувством стыда за то, что роюсь в чужих вещах, хоть и оставленных лет двадцать назад, принялся искать себе что-нибудь пусть и холодное, но не промокшее. Жил тут явно мужчина – я отыскал зимние ботинки и теплые носки. Потом еще одну пару Саше – не до манер. Наши хлипкие ботинки обледенели и примерзли к полу. Куртка была всего одна, зато отыскался вполне пригодный теплый свитер, который я немедленно натянул на себя.
– Красавец, – Саша сонно улыбалась. – Где мы?
– Ты не помнишь? Мы эту квартиру нашли ночью. Единственная незапертая.
– Хорошо, – она спохватилась, откинула плед. На мгновение мелькнули ее голые белые ноги и спрятались в штанинах чужих теплых брюк.
– Саш…
Она обернулась, коротко улыбнулась мне.
– Ты мне нравишься, Саш.
Она кивнула и стянула волосы резинкой.
– Надо идти, пока все спят. Так от дома к дому за день пройдем далеко.
Не расслышала. Или не захотела. Я сунул ей куртку, окинул взглядом потревоженную нами ожидающую хозяина комнату.
– А куда мы идем? У тебя есть план?
– У меня есть вот что, – она сунула мне под нос телефон, но я едва ли что-то успел разглядеть, кроме темного квадрата и точки на нем. – Ты уснул, а я видела это в окно. Там был свет, в доме за рекой. Там явно кто-то есть, и я думаю, что это Дима и Дмитрий Александрович. Не могут пройти к нам и-за снега и так же от квартиры к квартире и от дома к дому продвигаются в сторону лагеря. А мы пойдем им навстречу.
Но выходить на холод даже при свете дня не хотелось. Мне было непривычно уютно здесь.
– Может припасы поищем? – предложил я.
– Двадцатилетней давности?
Я пожал плечами.
Маленькая кухня была пуста. Если тут и оставалась еда когда-то, все давно съели насекомые и плесень. Чистый белый столик у окна встречал давно пересохшим стеклянным чайником. На стуле забытый халат, а на подоконнике давно пожелтевшая и полуистлевшая книжка, заложенная на середине очками. Я аккуратно смахнул пыль с корешка. Герман Кролль «Часы идут». Я вспомнил, как мама читала этого автора, наморщив лоб и щуря глаза. Звать ее в такие моменты было бесполезно – она не окликалась и на пятую попытку. Это знали и папа, и Марта. Но меня она слышала всегда. Отрывалась от страницы, некоторое время непонимающе вглядывалась в мое лицо, а потом улыбалась, подмигивала и возвращалась к чтению, все еще с улыбкой, которая растворялась очень неспешно.
– Саша, а у тебя любимые книги есть?
– Да, – она торопливо забежала на кухню, осмотрелась, выдвинула ящики стола в поисках ножей или спичек, видимо. – А ты надеялся, что скажу нет? – она вдруг улыбнулась, почти как мама, обнажив белые зубы, немного неровные, но настолько, чтобы это было милым. – А большой книголюб, Никит. Лет с семи. И не только школьная программа, если тебе интересно. И Семионов, и Шерман, и Коржевин и Франц. Даже вот этот вот товарищ, – она постучала ногтем по пыльной обложке. – Вообще я его не очень люблю, но «Часы» – это, пожалуй, лучшее и самое интересное, что он написал.
– Ты читала Франца? – я не мог поверить.
– Разумеется, – она смотрела на меня как на чудака с глупыми вопросами. – Я очень люблю Франца. Особенно…
– «Листопад».
– … «Река не движется». Но ладно, «Листопад» тоже ничего.
Она замерла у выдвинутого ящика, вдруг усмехнулась и внимательно посмотрела на меня.
– Ты сейчас серьезно?
– Ты о чем?
– Сначала между делом говоришь, что я тебе нравлюсь, словно этого не знаю ни я ни вся школа. А потом тонко и ненавязчиво цепляешь мою слабость к книгам.
– Извини, – зачем-то сказал я. – Но, если честно, я вообще ничего о тебе не знаю.
– Кроме того, что я объект вдохновения, преследования и обожания?
Я не мог понять, выходит она из себя или просто поддерживает беседу. Возможно и то и другое. Я хотел возразить, не сказать было нечего. Она говорила прямую и неприятную правду. И при этом смотрела на меня не отводя взгляд. Так делала только сестра, за что я ненавидел ее. Правда это не мешало мне также ее любить. Я поднял руки, давая понять, что сдаюсь и готов закончить этот разговор. Но сделал это слишком быстро и задел корешок книги. В желтый воздух поднялось облачко пыли.
– Ладно, согласен! Я тебя преследую и веду себя как идиот. И будь у меня в голове переключатель, я бы иногда ставил его в позицию «Не любить Александру Калугину», но это так не работает, к сожалению. Да, я хочу тебя нарисовать, хочу обнять, хочу с тобой встречаться, хочу говорить с тобой о книгах и бродить по парку, спрятав телефоны в дупло дерева, хочу тебя поцеловать, хочу с тобой переспать, хочу каждый день держать тебя за руку и греть твои пальцы. И я не могу обещать, что перестану всего этого хотеть. Но я понятия не имел, что мы читаем с тобой одни и те же книги. И эту сюда точно не подкладывал для начала беседы.
Саша слушала молча. Потом кивнула и улыбнулась.
– И чем ты думал я увлекаюсь в жизни? Ты же так увлечен мной и, наверное, в курсе. Йога на коврике? Селфи в душе? День и ночь в Паутине в сообществах о правильном питании и искусстве цитирования классиков?
– Понятия не имею, – выпалил я. – У тебя профиль закрыт.
Она посмотрела на меня огромными глазами, а потом вдруг засмеялась. Засмеялся и я, прикрывая лицо рукой. Мне вдруг стало стыдно.
– Ладно, – все еще смеясь сказала Саша и погладила меня по руке. – Ты меня немного успокоил. Давно пора было поговорить.
– Это был разговор?
– Из которого мы выяснили, что оба любим Франца. А еще ты вроде бы не собираешься меня насиловать. Так что можно идти дальше.
Я ненадолго задержался на кухне. Аккуратно поправил ждущую хозяина книжку, вложил обратно между страниц очки. Вернул на место ящики стола. Пусть все остается как было. Даже если хозяин не вернется никогда.
Внезапный сдавленный крик отвлек меня от меланхоличных мыслей. В два шага я оказался в комнате, где сидела на краю дивала Саша и смотрела в свой телефон.
– Никит, смотри! Ты видишь?
На маленьком экране застыла фотография. Там мы только прибывшие в Пустой город. Кажется, что это было не пару дней, а много лет назад. Там и хмурый я и еще не пропавшие неизвестно куда тренер и Дима, Рум с сигаретой в зубах и все остальные, а прямо посредине смотрела в камеру и улыбалась незнакомка.
***
Город ослеплял и оглушал. Слепил он снегом, который отражая солнце сиял бесчисленным множеством ярких искр. А оглушал невероятной тишиной. Мне казалось, что мы попали внутрь невероятно большого пресс-папье, в котором никогда ничего не происходит. Только крупные снежинки опускаются иногда с искусственного неба.
Нас никто не искал и не пытался вернуть. Тут не было никаких следов, кроме наших, да и наши почти скрыл рыхлый снег.
Напротив нас через улицу выросли из снега два симметричных высоких здания, таких же белых как сам снег. Похожие на маяки, если бы не множество окон, они открывали вид на уходящую вдаль аллею, вдоль которой застыли черные фонари. Она упиралась в строение с парными колоннами и массивной дверью, сливающееся своим голубым цветом с утренним небом. То тут, то там виднелись остовы ржавых машин, когда-то припаркованных на обочине пустой дороги. Широкие низкие ступени поднимались от самого тротуара и бежали вверх с застывшим крестовинам стеклянных дверей, ведущих в огромный торговый центр, теперь опустевший, как и все в этом городе. На его стенах виднелись обрывки давно выцветших реклам. Буквы были почти не читаемы, а цвет едва узнавался. У девушки с плаката была оторвана ровно половина лица, и это выглядело пугающе.
Саша прижалась к пыльному стеклу, прислонив ладони к вискам. Я сделал тоже. За толстым стеклом виднелись лабиринты пустых помещений. Высокие стеллажи, прозрачные перегородки, баррикады из коробок – все почти в нетронутом виде. Сквозняк слегка раскачивал таблички под потолком. Коридоры и проходы терялись в темноте в недрах здания.
– Зайдем туда? – спросила Саша и не дожидаясь ответа направилась к двери-вертушке. Тут она остановилась. Дверь не работала, конечно. Между створкой и стеной застрял и колыхался на ветру обрывок рекламы.
– Ты чего? – спросил я.
– Меня такие двери всегда пугали. Казалось, что однажды она просто остановится, и я застряну.
– А я боялся, что дверь ударит меня по пяткам. И до сих пор боюсь.
Думал, что она улыбнется, но Саша только понимающе кивнула и тронула дверь. Та и не думала шевелиться.
– Давай вдвоем.
Старый механизм протестующе заскрипел. Стекло под пальцами грозило рассыпаться тысячей мелких осколков. Но вот дверь провернулась, и мы оказались внутри. Дневной свет врывался в стеклянные двери и большое окно над ними, и терялся в недрах помещений.
Три давно неработающих банкомата встретили нас у входа как молчаливые охранники. Над ними устремлялся ввысь каскад реклам. Они зазывали на премьеры давно уже ставших классикой или забытых фильмов, предлагали скидки на товары, которые теперь можно было просто взять бесплатно, если от них еще что-нибудь осталось.
Конечно, это место покидали не стихийно, побросав все. Почти все отделы были пусты. Только стеллажи, пустые коробки и висячие светильники под потолком говорили о том, что когда-то тут приценивались к вещам, шелестели занавесками примерочных, искали скидки на цветных ценниках. Сейчас нас окружало безмолвие и необычная красота заброшенных пространств. Застывшие эскалаторы, голые манекены за стеклянными витринами, непривычно яркая зелень искусственных деревьев.
Мы бродили молча среди проходов и гостеприимно раскрытых отделов. Но вот здание стало совсем привычным и уже не таким пугающим. Саша задержалась у стекла, за которым пылились на пластмассовых головах забытые и давно оставшиеся на ушедшем витке моды шарфы и зимние шапки. Я не спеша побрел дальше, не понимая все еще зачем мы здесь и что ищем. Но простор безлюдных помещений завораживал настолько, что я перестал задавать себе вопросы. Пару раз я окликал Сашу, но она только отмахивалась и трогала пальцами пушистую ткань.
Канцелярский отдел к моему разочарованию оказался совершенно пуст, как и соседний книжный. Но я нашел то, что искал за кассой – почти новый карандаш, к тому же хорошо заточенный. На полу валялись кассовые ленты и старые календари. Стопка каких-то справочников подпирала дверь.
Завороженный, я шел все выше и выше по эскалаторам. Нашел кофейню, в которой все осталось нетронутым, даже надписи цветным мелом на черной стене. Тут были дни запустения, месяцы буйства плесени и гнили. А потом остались только пыль и труха. Но несколько банок консервов остались нетронуты – какие-то сливки, сахар и возможно шоколад. Я рассовал все это по карманам, тронул колокольчик над дверью. По пустыми сводами громом раздался оглушительный звон. Длинная красная дорожка вела меня мимо устаревших афиш к дверям залов кинотеатра. Но огромные залы дышали холодом и темнотой, настолько живой и втягивающей в себя, пульсирующей, что я не решился входить. В темноте таились ряды одинаковых кресел и белые экраны.
Иногда я бежал по коридорам, наслаждаясь звуком собственных шагов. Подпрыгивал и касался ладонью табличек. Я срывал шапки с молчаливых манекенов, протягивающих мне пластмассовые руки. Я кружился среди столиков и диванчиков ресторанов. Я нашел мятный сироп и почти пустую бутылку бренди за барной стойкой, смешал их по капле в рюмке. Сквозь зеленовато-бурую спираль просвечивали острые ветки искусственных пальм.
Сашу я нашел в отделе среди пустых коробок и настолько дешевых курток, что их даже не стали забирать. Она смотрела на меня, а в зеркалах улыбалось ее отражение и, как и она мяло тонкие пушистый шарфик в пальцах. Саша кивнула, хотела спросить, что со мной, но я только приложил палец к губам. Подошел вплотную и почти прижал ее к зеркалу примерочной. Она смотрела на меня растерянно, но не испуганно, а я вдруг понял, что мы с ней почти одного роста, хотя мне всегда казалось, что я намного, но выше. Она никак не ответила на поцелуй, словно мои губы скользнули по безучастной маске. Я прижал ее к себе. Руки сами скользнули под ее кофту, заскользили по упругой теплой коже. Она никак не помогала мне, но и не отталкивала. Ее руки свободно висели вдоль тела, как у тряпичной куклы. Но глаза – они становились все больше. Она смотрела куда-то мимо меня через мое плечо.
– Что? – я обернулся.
– Там, – она указала на стеклянный атриум за тонким мостиком над этажами. – Там кто-то стоял. Он смотрел на нас.
Я пытался всмотреться в полумрак, царивший среди витрин и аллеи искусственных пальм, но не видел ничего даже отдаленно похожего на фигуру человека. Там не было и манекенов, которыми кишел верхний этаж.
– Ты это придумала да? – спросил я.
– А похоже? – Саша вытерла губы тыльной стороной ладони. – Там правда кто-то был. Мы не так уж далеко ушли от лагеря. Может нас ищут.
– Ладно, – я взял ее за руку и потащил к атриуму. Она слабо упиралась, пыталась вырвать руку, но шла за мной.
– Отпусти меня!
– Мы посмотрим кто там был. Только и всего.
В атриуме царил беспорядок. Опрокинутые стеллажи, обрывки рекламных плакатов. В пересохшем фонтане ворох упаковочной бумаги. Косые лучи падали сверху с прозрачного купола, над которым плыли редкие облака. В полосках света искрилась пыль.
Справа почти уцелевший отдел спортивных товаров, но закрытый на замок. За стеклом застыли тренажеры, спортивная обувь на полках, разноцветные гантели и велосипед. Рядом сиял открытками и обложками журналов сувенирный отдел.
– Эй, смотри! – я отпустил ее руку и бросился к книжкам в погнутых тонких обложках.
– Что сядем и будем читать?
Она сказала это с раздраженным вызовом, но я только улыбнулся и отмахнулся от нее.
– Посмотри сюда! Это издание Франца в мягком переплете. «Суета». Посмотри на обложку.
Саша фыркнула, выхватила книжку умен из рук, всмотрелась в яркий рисунок. Девушка на нем, нарисованная мелкими мазками, стояла у двери, ведущей в парк. Стояла в пол-оборота, словно раздумывая, выходить ли за прозрачную дверь в залитое солнцем буйство зелени. У нее было короткое каре, тонкая шея в белом воротнике, слегка прищуренные глаза…
– Это же ты – почти твоя копия, – сказал я, понял, что улыбаюсь во все лицо как обрадовавшийся новой игрушке ребенок. – Я увидел в магазине такую пару лет назад и сразу купил. Потом и начал Франца читать…
Я осекся. Последнее было лишним.
Саша покачала головой и вернула мне книжку.
– Ты никогда не прекратишь, да?
Я пожал плечами.
– Ладно. И правда похожа.
Я повертел книжку в руках.
– А знаешь, я тебе ее дарю. На память. Я ее даже куплю, – я порылся по карманам, но денег не обнаружил. – Ладно, в другой раз куплю. Зато тут есть упаковочная бумага.
– Не надо, – Саша смеялась, – не прячь мое милое личико.
– Хорошо. Тогда вот тебе подарок, – я снова вручил ей книжку, – а еще хочу угостить тебя. Пригласил бы в кино, но я там был – без электричества все совсем плохо.
Саша присела на край лавки. Она все еще вертела книжку в руках и улыбалась, покусывая губу.
– Вот! – я извлек из кармана узкую банку консервированных абрикосов. – Это сойдет, а извинения?
– Никита, – она засмеялась. – Это сойдет за завтрак. Какой же ты молодец! Где ты их вообще нашел?
– Да я тут как дома уже! – я обвел рукой атриум и этажи магазинов вокруг. – Я бы тут жить остался, если бы не холод и манекены.
– Тоже их не любишь?
– Терпеть не могу.
Саша пожала плечами и порылась в кармане куртки.
– А некоторые не просто куски пластмассы, а настоящие шедевры. Смотри что нашла в примерочной, – она извлекла из кармана отбитую руку молчаливого истукана, только прозрачную, словно из голубоватого стекла. – Их этого можно сделать отличный держатель для телефона.
– Дай.
Я повертел в руках холодный кусок стекла. Мастер действительно постарался – тонкая работа со всеми анатомическими подробностями. Цельный манекен, наверное, представлял собой жуткое зрелище. Как тот муляж в кабинете биологии – отрешенная и абсурдно-жестокая жуть. Я смотрел сквозь голубоватое стекло на Сашу, на стены атриума, на купол над нами. Стекло было глубоким, без единого пузырька. В его глубине, казалось, расплываются тонкие темные нити. Одни толще, другие тоньше. Вместе они составляли очень знакомый узор – кровеносная сетка.
Я отбросил руку. Она с глухим звоном отскочила от стенки старого фонтана, нырнула в ворох бумаги.
– Порезался?
– Почти. Пусть полежит тут.
Банку я открыл, сбегав в сувенирную лавку за брелоками. В одном обнаружился плохой декоративный нож и очень тупая открывашка для банок, но ее вполне хватило. Мы цепляли дольки абрикосов ножами, вытаскивали из пахучего сиропа и неспешно жевали, наслаждаясь первым за сегодня завтраком.
Саша все еще держала книжку на коленках, а я смотрел на них и мне было стыдно. За себя в той примерочной и за то, как тащил ее сюда. Но я не решался говорить об этом. Не сделать бы хуже.
– Оставить бы немного на потом, – Саша заглянула в банку.
– Не волнуйся у меня еще есть кое-что. Просто наслаждайся завтраком. Нам скоро идти дальше.
Мы сидели молча, думая о своем. Я касался рукавом ее руки. И казалось, что сквозь толстую ткань свитера, куртки и ее одежды я чувствую тепло.
– Никит?
Я рассеянно кивнул. Вынырнул из своих мыслей.
– А помнишь тот вечер в парке? Игра, шишки, то дерево…
– И ты тоже? Я думал, что я один такой. Как дурак помню каждую минуту.
– Я тогда должна была поддержать тебя. Ты рассказал про маму…
Я улыбнулся.
– Саш. Я иногда влюбленный дурак, но просто дураком никогда не был.
– Ты был очень классным. Жаль, что мы не дружили.
Я помолчал. Пытался вспомнить ту девчонку с забавными хвостиками, но почему-то видел только улыбающееся лицо Саши теперешней. Такое непростительно взрослой и не моей.
– От чего она умерла? – спросила Саша. – Мне тогда не пришло в голову спросить, а потом мы почти не общались.
– Как обычно, – сказал я и усмехнулся. – Долгая болезнь. Лекарства, письма, врачи. Потом Паутина велела прекратить лечение. Так бывает, – я поднялся и протянул Саше руку. – Идем? Сегодня нам придется пройти немало.
Улицы тянулись от центра косыми лучами в сторону порта и мостов, перекинувшихся через узкий пролив к острову. По одной из них брели мы, сторонясь открытого пространства и держась стен угрюмых зданий. Несколько раз казалось, что в проулках между домами скользят чьи-то тени, но это лишь ветер гонял мусор и сыпучий снег. На нас смотрели окна, за пыльными стеклами которых виднелись второпях оставленные вещи – цветочные горшки со скелетами растений, вазы, стопки книг. Я порывался заглянуть в одну из квартир, тем более что многие двери были открыты, но Саша неумолимо тащила меня вперед, словно точно знала куда идти и что делать. В конце концов я пригрозил, что никуда не пойду дальше, пока мы не сделаем привал.
– Тут? – кивнула она на старый дом с выбитыми окнами. С его крыши свисали оборванные провода.
– Нет, вон там, – я указал на синий купол, возвышающийся над плоской крышей. – Всегда мечтал погулять в таком месте после закрытия.
Синие стеклянные крыши – фирменный знак сети книжных магазинов «The world of words». На первом этаже библиотека малопопулярной классики, а выше мир новинок и цветных корешков. Под самым синим стеклом читальный зал. По крайней мере в нашем городе было так.
– Зануда и книжный червяк, – улыбнулась Саша.
– Кто бы говорил, – ответил улыбкой я.
Надеяться на то, что большую часть книг не вывезли не приходилось. Слишком дорого, чтобы вдруг оставить все на месте. Но двери оказались плотно закрыты, а окна целы. По крайней мере не заперли на ключ.
Едва зайдя внутрь, мы прижались спинами к захлопнувшейся двери. Нет, все немного не так, как в магазине сети в нашем городе. Овальные отверстия в полу были на каждом этаже, кроме первого, огороженные перилами. Сквозь них сверху с синей стеклянной крыши струился свет. Сверху и с краев овальных проемов спускались вниз толстые как канаты прозрачные нити паутины, в которой покачивался, нелепо растопырив руки, человек.