Сначала происходящее казалось продолжением сна, потом глупой шуткой вроде вчерашней игры. Но вскоре стало понятно, что Дима Стрельников действительно пропал.

– Сумка и остальные вещи на месте, – сказал Егоров, присев рядом со мной. Он опирался на выструганную вечером из ветки палку, которую я теперь воспринимал как очень уместную дубинку. – Был бы снег – нашли бы по следам. А так…

Он ковырнул палкой пустую банку, подтянул к себе и отправил ее в пустую урну. Затем извлек из кармана плоскую банку консервов.

– Держи. Сейчас всем не до завтрака, но перекусить надо. Боюсь, что сил сегодня понадобится много.

– У меня есть еда, – сказал я, глядя на банку с красно-желтой этикеткой. Она казалась аппетитно увесистой. Если не до конца открывать крышку, можно погреть прямо на костре.

– Видел я твою еду – сухари и воспоминания о былой любви. Держи и ешь. Через десять минут Дмитрий Александрович всех собирает.

Я пробрался к еще тлеющему костру. Серый теплый пепел лежал ровным покрывалом на обугленных бревнах, простирался и дальше, сливаясь с инеем на таком же сером асфальте. И утро было серым, словно тоже состояло их пепла. Вокруг меня бродили хмурые и злые люди, раздраженно смотрели на то, как я пристраиваю банку среди еще красноватых углей, как пытаюсь есть ножом, обжигаясь и роняя куски тушенки в янтарно-бурое масло. Потихоньку возвращалось тепло, а вместе с ним приходила злость на недовольные лица. Их глаза смотрели так, словно это я похитил и утащил Димку в далекий лес, наделал вот таких банок из него и теперь спокойно завтракаю. Я накинул капюшон, отвернулся от разворошенного лагеря и побросал в теплое масло кусочки сухарей.

Кто-то, проходя коснулся моего плеча рукой. Я обернулся и заметил Дмитрия Александровича, быстрым шагом направляющегося к палаткам. Он махал руками, созывая остальных. На его макушке непривычно красовалась теплая вязаная шапка, а на щеках уже заметная щетина. Он выглядел старше чем обычно. Даже морщины на лбу казались глубже.

– Всем внимание! – его голос не выдавал никакой тревоги, словно он привычно собирал мальчишек и девчонок для эстафеты. – Волноваться не о чем абсолютно. Паутина показывает, что Стрельников в городе и скорее всего он пошел прогуляться от излишнего любопытства и немного заблудился.

– Значит мы не едем домой? – спросила Марго. Рыжие волосы прилипли к ее сонному лицу.

– В этом пока нет нужды. Я отправлюсь на поиски и приведу его через пару часов. Город я знаю хорошо. Еще вопросы?

– Мы останемся здесь?

Эт был голос Лизы. Она не могла поверить, что мы останемся одни среди руин заброшенного города, от которого до ближайшего поселка километров пятьдесят. И я тоже. Холодные глыбы домов нависли над нами, грозя раздавить, перемолоть в труху и развеять по времени, едва спина Дмитрия Александровича скроется в конце улицы.

– Вы соберете вещи, перенесете их в укрытие, которое я вам покажу и будете ждать меня. Бродить ни в одиночку ни группами по городу я вам не разрешаю. Задача ясна?

Под недовольный гомон он застегнул куртку и посильнее натянул шапку на уши. Видимо уже готов был отправляться на поиски.

– Может стоит пойти вместе? – неуверенно спросил Антон.

– И оставить лагерь? А если Стрельников вернется?

Я не встревал в бесполезный спор и завороженно смотрел на то, как неспешно поджигают первые лучи солнца окна в квартирах высоток. Одно стекло вспыхивает оранжевым светом, за ним еще несколько, словно пожар перекидывается по этажам, разлетается искрами со здания на здание и неумолимо подбирается к нам.

– Уснул? Ломакин! – меня толкнули в бок, задели плечом. Кто-то сунул мне в руки сумку.

Дмитрий Александрович сграбастал меня за плечо, подтянул к себе и сипло шепнул прямо в ухо. – Без выходок, ясно?

Они уходили, шаркая ногами по изморози, оставляя следы на ней и на тонком слое пепла. Шли туда, куда показывал рукой Дмитрий Александрович – к урытому загнутой крышей павильону, под козырьком которой покачивались музыкальные подвески. Ветра было недостаточно, чтобы услышать их перезвон. За толстыми стеклами павильона виднелись пустые перекошенные стеллажи.

Рука ударила меня между лопаток, ощутимо, словно дубинкой. Вторая сбила с головы капюшон.

– Ноги переставляй живее, – Рум обогнул меня, закинув на плечо сумку. Его лысая макушка торчала над сбившимся под лямками сумки капюшоном. Он слегка горбился и широким, но размеренным шагом догонял остальных.

У дверей павильона я обернулся, еще раз взглянул на искрящуюся изморозь на стенах домов и зашел в тепло.

***

К счастью, я пропустил половину инструкций и наставлений тренера. При любом исходе он обещал вернуться к закату и настаивал на том, чтобы никто не покидал павильон, ну или как минимум площадь. Но никто и не собирался. Пустой город внезапно сверкнул хищными зубами, словно обозленный глупыми рассказами о нем на Свечной игре.

Я опустился на пол между стеллажом и стеклянной стеной. Тут было относительно чисто, и никто не норовил наступить на ногу или задеть голову сумкой. Лучи выглянувшего между зданий в конце улицы солнца коснулись окна. Обещали прогреть его, а заодно и меня, прилипшего к пыльному стеклу. Я вполуха слушал остальных, выдумывавших самые дикие версии исчезновения Колесникова и планы его поиска. В этой суете не участвовали только Рум, выдувавший дым в дверной проем и Марк, выискивающий проход ко мне через стеллажи. Он тащил в руках какую-то низкую табуретку и протискивался между поломанной мебелью.

– Уютно, – он с намеком кивнул на мой угол.

– Садись, – я убрал сумку, – место не куплено.

– Не холодно у окна?

– Терпимо. Ты поговорить пришел или переезжаешь?

Марк разместил свою табуретку, уселся, разложил на коленях тетрадь. Некоторое время он молча переворачивал страницы, потом стал поглядывать на меня.

– Говори уже.

– В Пустом городе и раньше люди пропадали. Это не первый случай.

– Димка не пропал. Пошел ночью искать туалет почище и заблудился. На него это похоже.

– Ты сам в это веришь?

Я не знал, что ответить, поэтому просто отвернулся к окну и смотрел как косые лучи солнца ползут по холодному асфальту. Марк был прав. Димка, заблудившийся на площади величиной с футбольное поле в поисках туалета… Намного более естественным казалось, что его унесли, например, перелетные драконы. Просто сознаваться себе самому не хотелось, что случилось действительно что-то плохое. Ведь это же так очевидно – через пару часов вернется Дмитрий Александрович с продрогшим, но живым Димкой. У того будет смущенно-виноватое лицо и красный от холода нос. Как у Саши.

– В городе Южный Мост за один год пропало шестнадцать человек, причем обстоятельства исчезновения были боле чем странные, – я только что понял, что все это время Марк мне что-то зачитывал из своей тетради. – Один свернул за угол в тупик прямо под наблюдением камер и больше не вышел оттуда, а другой…

– Что ему в тупике-то понадобилось? – устало спросил я.

– В каком смысле?

– В том, что ты читаешь всякую чушь. А потом веришь в нее, – я поднялся. Привлек внимание шум. Не громкие крики или ругань, а такой суетливый и нервный, словно кого-то бесшумно и яростно били.

– Рум! – кричал не я. Егоров пытался оттянуть его за рукав куртки, но тот выворачивался. Одной рукой он держал Сашу за воротник, а другой уперся в дверь.

– Отпусти ты! – шипела Саша и пыталась вырваться.

Рум легко отмахнулся от Егорова, рванул на себя дверь, и Саша выпала наружу, ударившись плечом. Рум сдернул с плеча ее сумочку, отшвырнул в сторону. Содержимое разлетелось по мокрому асфальту.

– Никто никуда не пойдет! – громко, обращаясь в том числе к остальным, сказал он. – Вот туалет, вот костер – он же место для прогулки, вот место, где мы сидим и ждем тренера. Усекла?

Саша всхлипывала и пыталась подняться. Все стояли в проеме, молча смотрели на странную, внезапную и потому дикую сцену. Стоял и я, смотрел в затылок Рума. Тот обернулся и ткнул пальцем в толпу, но попал почему-то в меня.

– Мы все сидим и ждем на одном месте. Все поняли? Даже если не поняли, то мне плевать. Сидим и ждем.

Рум зашел в павильон, оттолкнув Антона и ударил ладонью по пустому стеллажу. Тут закачался, но устоял.

Саша все еще сидела на земле. Вокруг веером рассыпались какие-то безделушки из раскрытой и вроде бы даже порванной сумочки. Я не спеша подошел, нагнулся, поднял белый тюбик с перекрещенными зелеными веточками. Саша взглянула на меня, вытерла розовый нос скомканным платком.

– Давай, спасибо, – она протянула руку. – Это как раз от насморка.

Я присел рядом. Принялся молча собирать разбросанные вещи. В ладонях они уж не вмещались, но Саша подставила раскрытую сумочку.

– Кидай так. Там все равно страшный бардак.

Я помог ей подняться, а она поблагодарила меня кивком головы. И никуда не ушла, хотя я думал, что увижу ее сейчас удаляющейся торопливым шагом. Но Рум догнал бы. И вряд ли из этого вышло бы что-то хорошее.

– Как ты? – банально и глупо спросил я.

– Спасибо, Никита, хреново.

Саша потирала ушибленный локоть и изредка прикладывала к носу то платок, то просто рукав.

– Простыла?

Она кивнула.

– Уснула с открытым окном. Сама виновата.

Последнее она произнесла как-то тихо, словно говорила о другом.

– Извини, – сказал я.

Саша разглядывала кончики своих волос, потом собрала их в короткий хвост и перетянула тугой резинкой.

– За что, Никита?

– Я должен был вмешаться.

– Не должен. Это вообще не твое дело. Иначе помогал бы мне собирать мои вещи, но уже со сломанными ребрами.

Она произносила мое имя, а мне казалось, что каждый раз я замираю в этот момент, замедляю время и смотрю как ее губы аккуратно произносят по буквам: Ни-ки-та.

– Ты хотела уйти?

– Я хотела найти своего парня. Может он лежит где-то на дне колодца с пробитым легким, а я тут пью чай и любуюсь восходом, – она говорила все это спокойно, оттого казалось страшнее, словно и не фантазия это вовсе, а свершившийся факт.

Я должен был сказать, что все будет хорошо, но промолчал. Растрепанная и злая, она все еще была красива. Я хотел ее нарисовать даже такой, особенно такой. Я смотрел на нее и изо всех сил пытался запомнить.

– Болит? – я хотел тронуть ее плечо и не решился.

– Пройдет.

Послышался скрип двери, затем короткий пронзительный свист.

Мы обернулись на павильон, а лица за пыльными стеклами мгновенно отвернулись от нас. Лысая голова в проеме кивнула, загоняя внутрь.

– Ладно, идем, – сказала Саша и поправила на плече порванную сумочку.

– Никто не оставлял его главным, – тихо и зло сказал я.

– Так обычно и бывает. Всегда есть кто-то главный.

Я смотрел как она неспешно направляется к павильону, а потом пошел за ней.

***

«…Pourquoi voudriez-vous être

un mouton à cinq pattes…».

В переводе с французского это означало – зачем тебе быть бараном на пяти ногах, но я помнил, что речь тут идет скорее о белой вороне. Звонкий голос Алис Бенар долетал досюда из парка, из лавки мороженщика, радио которого пугало птиц и завлекало вечерних посетителей. Я сидел на лавке на самом краю парка, бросив портфель под ноги и смотрел как проезжают мимо машины. Тут даже деревьев не было. Словно лавку кто-то выставил из прохладного уюта на солнцепек к самой дороге, чтобы не мешала остальным лавкам наслаждаться. Как та белая ворона.

Голос французской девочки стих, уступил место заунывному причитанию о неразделенной любви. Я не вслушивался в песню, но она упорно лезла в голову, заглушая шум машин. Она постепенно начала запоминаться, а потом прокручиваться, даже когда музыка была без слов.

– Привет.

Ярко-синий портфель опустился возле меня. Я поднял взгляд, увидел два хвостика, перетянутых яркими резинками, яркие зеленые глаза с едва заметными нарисованными тонким карандашом стрелками. Катерина Сергеевна сказала бы, что рановато для шестого класса, но Саше очень шло. Скорее всего стрелки на глазах нарисовала сама маминым карандашом. И начала не так давно, с тех пор как вернулась из летнего лагеря. Саша уперлась носком босоножки в лавку, принялась поправлять на колготках непослушный шов.

– Ты чего здесь? Ждешь кого?

– Димку.

Она поморщилась.

– Ладно. Давай, жди.

Я кивнул ей вслед. В кармане непрерывно жужжал телефон, но я устал отвечать, что не приду и просто сбрасывал звонок, нащупав большую кнопку. Марта знала где меня искать, но она будет звонить и звонить, и звонить…

– Постой, – снова голос Сашки. – Я ж его видела. Он с Кисловыми и Баранцом в теплицу пошел.

– Хорошо, – сказал я, поставил портфель на коленки и продолжил сидеть. Мимо проехала еще одна машина забыв включить поворотник на перекрестке.

– Ждать что ли будешь?

Я пожал плечами. Очень хотелось, чтобы она ушла. Лучше писклявый голос про любовь, засевший в голове гвоздем чем ее вопросы. Но она не уходила.

– Хочешь скажу Марте или твоей маме, что ты в парке. Волнуются, наверное.

– Ее больше нет, – тихо сказал я.

– Кого? – не поняла она. – Марты?

– Мамы.

Теперь было самое время уйти. Дождаться где-нибудь за киосками на углу, пока скроются в конце тропинки хвостики и вернуться обратно. Эту отвергнутую парком лавку я уже полюбил. Но Саша исчезла, чем я успел от нее спрятаться. Ее голос вернулся только минут через десять. Саша присела рядом и положила мне на коленки сосновую шишку.

– Мне нужно точно такую же.

Надоедливая девчонка. Я хотел что-нибудь колко ответить, но она подсела ближе. Забрала шишку и поднесла ее к моему лицу.

– Видишь, она закрытая. А остальные открытые. А мне именно такая нужна, – она вздохнула. – Помогаю первоклассникам делать поделки на конкурс. Мои подшефные выбрали шишки, думали, что это просто. А не тут-то было.

– А две одинаковые зачем? – не понял я.

– Ну…, – она поднесла шишку к голове. – Это же Грима. Рожки – они должны быть одинаковые. Поможешь?

Я осмотрелся, кивнул на высокие сосны.

– Там смотрела?

– Если бы не смотрела – не просила бы.

Я вздохнул, снял портфель с коленок.

– Ладно, идем.

Найти закрытую шишку осенью – задача не из простых. Мы обошли половину парка, даже копались в урне, пугая ворон. Залезли под чью-то машину, а потом торопливо уходили под внимательным взглядом хозяина. Наконец сдались. Присели на край изгороди, оглядываясь вокруг и рассматривая мусор под ногами.

– Слушай, давай я тебе просто раскрытую клеем залью и спрессую, – предложил я.

– А ты умеешь?

– Что там уметь?

Саша кивнула.

– Ладно, с меня что-нибудь за помощь.

Она осмотрелась и увидела лавку с музыкой.

– Хочешь мороженное тебе куплю?

Я поморщился.

– Хорошо. Тогда поцелую. Прямо в губы и прямо сейчас.

– Давай мороженное.

Она улыбнулась и соскочила с изгороди.

– Тогда идем со мной. Я два не донесу, я растяпа.

К вечеру осталось только медовое. Оно было сладким и оранжевым, но не таким противным, как я думал. Скорее наоборот. Я осторожно обгрызал стаканчик, а Саша кусала прямо сверху и ее губы блестели от сладкого сиропа.

– У тебя жужжит, – она показала на мой карман.

– Да, я знаю.

Над нами пролетели птицы. Черное крикливое облако изогнулось и скользнуло над макушками сосен.

– Давай так. Спор. Первый пойдет домой тот, кто скажет слово «да». И то, что я сейчас сказала не считается. Идет?

– А если нам позвонят.

Она требовательно протянула руку и я, поняв, что она хочет, вложил ей в ладонь свой черный телефон. Она достала свой. Яркий. Каждая кнопка была подсвечена своим цветом. Поискав подходящий тайник, она обнаружила в стволе дупло на месте ломаной ветки и поднявшись на цыпочки аккуратно опустила их туда.

– Достанем, когда кто-то проиграет. Если, конечно, найдем в темноте. Согласен?

И я мгновенно едва не проиграл.

Солнце садилось быстро. Мы бегали по тропинкам, распугивая белок. Саша норовила пройтись по каждому бетонному бордюру, а я держал ее за руку. Ее пальцы и ладонь были тонкими и теплыми. В конце тропинки она спрыгнула, коснулась моего лица и всмотрелась в глаза.

– Ты похож на нее, – заключила она.

– На кого? – не понял я.

– На свою маму. Нет, серьезно, – она положила мне ладони на виски и слегка покрутила голову. – Когда будешь в зеркало смотреться, внимание обрати. И еще улыбнись. Да не скалься, а так как она только нижней губой. Ну вот, что я говорила!

– Ты ее знала? – неуверенно спросил я.

Саша развела руками.

– Почему это знала? Знаю. Знала – это если забыла. А я помню. Она приходила к нам в класс на День родителя. Рассказывала, как это здорово быть художником. Мне прямо очень понравилось сама захотела бы стать, но я рисовать не умею. А ты умеешь?

– Немного, – сознался я.

Она потащила меня к нашей лавке. Долго копалась в портфеле, а потом извлекла карандаш и блокнот.

– Давай!

– Ты что смеешься? – попытался вернуть блокнот.

Саша покачала головой и обняв меня за плечи ловко всунула мне его в руки обратно.

– Рисуй. Ну не меня же, глупый. Начни с лавки. Это же правда очень необычно – лавка на краю парка и не под деревьями. Словно ее выгнали.

Я вздохнул и открыл блокнот.

Солнце спешило за горизонт. Оно окрасило низкие облака в желтый, потом скрылось за школой. Небо темнело, тут и там зажигались фонари.

Я едва различал Сашино лицо, зато хорошо слышал ее голос. Она говорила о птицах и лете, о море, которое видела только один раз и о старой школе, в которую ходила всего год, прежде чем они переехали. Я слушал и продолжал рисовать. Лавка скрылась за изгибом листа и на ее место пришел старый фонарь, а его сменила тропинка, уходящая в тень деревьев. Сгущались сумерки и рисунки выходили все более и более темными.

– Посидим еще часок? – попросила Саша и умоляюще сложила руки.

– Да, кивнул я с улыбкой.

А Саша щелкнула меня по лбу ногтем.

– Значит ты проиграл. Неси телефоны. Хотя нет, я с тобой. Заблудишься еще.

Дупло в старом дубе мы нашли сразу, хотя я надеялся на более долгие поиски. Она сунула свой телефон в карман, а на моем нажала кнопку.

– Марта. Эта Саша, не кричи. Он со мной. Телефон в парке потеряли – искали пол дня. Нет, уже домой спешит. Пока.

Она вернула мне трубку.

– Ну зачем ты! – я хотел разозлиться, но не смог. – Я бы сам…

– Ну нет уж. У тебя задание посложнее. Сегодня вечером… У тебя есть мольберт?

Он у меня был. Нераспакованный. Последний подарок, к которому я так и не притронулся.

– Так вот, ты возьмешь его и нарисуешь первое что придет в голову.

Я улыбнулся.

– Тебя можно?

Она поднялась на цыпочки и аккуратно поцеловала меня в щеку.

– Меня нарисовать ты всегда успеешь. Идем, нам почти в одну сторону.

У выхода из парка я обернулся. Мне казалось, что в свете фонаря на желтой тропинке должны остаться наши следы, но их не было.

***

Дмитрий Александрович не вернулся к закату. Позвонить ему мы тоже не могли, так как ни один из наших телефонов здесь не ловил сеть. Нам нужен был телефон тренера – спутниковый, уверенно принимающий сигнал везде, но и он, понятное дело, к закату тоже не вернулся. Осторожная тревога неспешно перерастала в страх и норовила вот-вот сорваться в панику. Сначала шептались группками по двое-трое. Нервно трепали телефоны в попытках найти сеть, потом сдавшись собирались на пустом пространстве между стеллажами, таща коробки и полупустые сумки чтобы не сидеть на полу.

– Пойдем к ним? – осторожно спросил Марк.

– Зачем?

– У них тепло и разные идеи.

Грелись они, паля кусочки от деревянных стеллажей в большой консервной банке. От идей толку было столько же.

– Иди.

Марк не шевельнулся. Только насупился и поплотнее вжал голову в воротник.

– Слушай, сказал он шепотом, – у меня есть кое-что. Пачка Седатина – мне мама покупала в аптеке. Сильное успокоительное. На всякий случай вожу с собой. Если подсыпать Руму сразу таблеток десять в его банку…

Я усмехнулся. Наивность на грани отваги.

– Нет, Марк, делать мы этого не будем. Иди к остальным, я сейчас подойду.

Но подошел я не сразу. я все выглядывал Сашу, но она сидела в дальнем углу накрывшись пальто, сидела, не двигаясь и возможно спала. Остальные тесным кружком собрались вокруг маленького костра из щепок. Рум сидел у двери, прислонившись к ней спиной, изредка курил и безучастно разглядывал остальных с вялым интересом. Словно без него все равно никто никаких решений принять не может. Впрочем, пока так и было.

– А ты что скажешь, Никит? – Егоров смотрел на меня исподлобья.

Я молча присел на край поломанного стеллажа.

– Нужно просто уходить отсюда, – голос Марго был непривычно высоким, словно норовил вот-вот сорваться. – Дмитрий Александрович сказал нам ждать до вечера, но он не вернулся, и мы не знаем, что там с ним произошло. И что с Димкой произошло. Возможно тут намного опаснее, чем мы думали перед экскурсией.

– Это очевидно, – усмехнулся Антон. – Ни Димки ни тренера. Если мы пойдем отсюда сами, да еще и ночью, то и нас не будет.

Марго терла лицо руками.

– Ребята! Да все, что нам нужно – как-то связаться с автобусом. Чтобы нас вывезли отсюда.

– Как? Письмо им написать? – Антон развел руками. – Ты предложи что-нибудь конкретное для начала.

– Конкретное, – Марго подскочила с места и указала рукой за окно, за которым стремительно темнело. От фонарей протянулись длинные тонкие тени. – Просто взять и пойти. Сколько там до ближайшего города или поселка? Пятьдесят километров? Это не пятьсот. Мы легко дойдем, если не будем ныть и останавливаться каждые полчаса.

– Вы представляете, да? – Егоров чертил веточкой на пыли концентрические круги. – Много часов по степи. Холод, ветер… И чтобы дойти налегке и быстро, палатки мы точно брать не будем.

– Можно взять одну, – отозвалась Лиза. – Но это проблему не решит. Дрова мы точно не берем, как и всю еду и вещи. Если пойдем – нужно идти уже не оглядываясь.

Антон согласно кивнул.

– А ты, Никита, что скажешь? Ты со всеми?

Я покачал головой.

– Нет.

Все вопросительно уставились на меня, только Марго фыркнула.

– Потому что Рум прав. Мы никуда отсюда не пойдем, пока не вернется тренер.

В тишине раздался только смешок Рума, приоткрывшего глаз и внимательно наблюдающего за нами.

– Одно разумное предложение я услышал. Хоть он и придурок, но дело говорит. Именно так мы и поступим – будем сидеть и ждать.

– Сколько? – хрипло спросила Саша. Она поднялась и подошла к нам, но не присела. Стояла немного в стороне, скрестив руки на груди. – Сколько мы будем ждать? До весны? А если Димка сейчас где-то в беде, а если Дмитрий Александрович не нашел его и заблудился? Мы бросим их?

Антон примирительно поднял руки.

– Подожди. Нам нужна помощь, верно? Значит за ней нужно отправиться. Но делиться на группы сейчас глупо и опасно. Значит нужно идти всем. Через день будем в ближайшем городе. Сюда приедут спасатели…

– День! За это время они могут погибнуть.

– Мы тоже, – уверенно сказал Антон.

Егоров шумно вздохнул, привлекая внимание.

– Идти нужно утром. Во-первых, мы точно убедимся, что тренер и Димка не вернулись и значит случилось что-то серьезное, а, следовательно, нам нужна помощь. Во-вторых – будет светло и относительно тепло. Мы точно не заблудимся и не замерзнем. Все согласны?

Рум разлепил сухие губы и проговорил, лениво растягивая слова.

– Мы останемся здесь. И сегодня, и завтра, и послезавтра. Пока не вернется Дмитрий Александрович. С вами всеми я, конечно, не справлюсь, но ногу кому-нибудь точно сломаю в двух местах. Вы его не бросите и не дотащите, верно? Значит сидим, пьем чай и думаем, как мы хотим провести каникулы со сломанной ногой или с целой. Других вариантов нет. Усекли?

Он нарыл в кармане сигареты, сел поудобнее и совершенно выпал из беседы. Все переглядывались и молчали. В решимости Рума сделать как он сказал никто не сомневался, но и откладывать уход из города тоже.

Договорились, что в эту ночь нужно выспаться как следует и набраться сил при любом исходе. Но никому не спалось. За тонкими стенами павильона выл ветер. Небо затянуло тучами, отчего ночь казалась еще темнее. Словно и нет там ничего за стеклом – просто безграничная темная пустота и ни верха, ни низа. Говорят, есть такая во Вселенной – Сверхпустота Эридана, настолько огромная и пустая, что там нет ни света звезд, ни самих звезд, ни галактик. Ничего, кроме необъятной черноты, в которой не увидишь ничего, даже прижатых к глазам пальцев. Темнота пробиралась и сюда. Только тлеющий огонек в полной пепла банке немного освещал контуры стеллажей и наши лица.

Мне казалось, что мы действительно потеряны и беззащитны. Что-то страшное, незнакомое бродит за тонким стеклом, отделяющем нас от темноты и холода. Что-то, что забрало тренера и Колесникова и поглядывает на нас. Конечно, ни в какие ужасы из тетрадки Марка я не верил. Но двое пропали, не оставив никаких следов.

Я заснул незаметно для себя. Казалось, что вот смотрел в окно, представляя лишенные света улицы за ним и окна покинутых домов. А вот уже вижу бредущих к нам призрачных существ, сквозь которых проходит свет далеких звезд. Меня разбудил легкий толчок в бок, скользнувшая под свитер холодная тонкая рука. Я дернулся, пытался разглядеть силуэт в темноте.

– Тише, это я, – голос Саши казался каким-то незнакомым. – Мне просто холодно. Можно?

– Да, конечно, – торопливо сказал я.

Она забралась под мой плед, уткнулась носом в плечо и замерла.

Я тоже замер и боялся пошевелиться. Мне казалось, что сон продолжается, но это не такой уж плохой сон, просто передышка в нем – хороший момент, который у тебя скоро отнимут. Я снова и снова ощущал плечом, рукой, всем телом что она прикасается ко мне, впитывал это прикосновение словно можно было сохранить его навсегда. И ничего между нами, кроме тонкой ткани свитера еще более тонкой футболки и Димки, который пропал где-то там на темных улицах Пустого города. Притаившийся в глубине самых потаенных мыслей липкий темный клубок отчаянно желал, чтобы он не вернулся оттуда никогда. И снова, и снова я отщипывал кусочки от щупалец этих мыслей и сжигал в горящей совести. Они не горели, только плавились, шипели и смердели, обволакивали копотью изнутри. Мерзость. Я жалкий урод!

Я сжал кулаки, задышал, наверное, слишком громко. Саша зашевелилась и плотнее прижалась ко мне. Я закрыл глаза и ждал, пока сон заберет меня, н он не шел. Сквозь закрытые веки уже были заметны проблески утра. Кто-то заворочался неподалеку, усмехнулся и снова затих.

***

Сборы были стремительными, словно каждый боялся вдруг передумать и остаться. Но ясно было, что оставаться нет смысла. Дмитрий Александрович не вернулся, как не вернулся и Димка. И если с Димкой, что уже было понятно, действительно что-то произошло, то тренер обязан был хотя бы прийти и сказать нам что делать дальше, успокоить нас, показать, что он – единственный взрослый и тот, кто за нас отвечает – все еще жив и здоров. Но его не было.

Повсюду суетились и толкались сонные ребята. Догадались развести костер и погреть банки с тушенкой на всех. Отказываться не стоило – пятьдесят с лишним километров – это прилично, особенно в не слишком теплую погоду. Егоров пытался заварить кофе на остатках углей и изредка подсказывал что упаковывать, а что оставлять.

Рум стоял в стороне и с полуулыбкой курил. На него никто не обращал внимания. Очевидно было, что его идея остаться и ждать не слишком разумна и потому не популярна.

Марк принес мою банку с тушенкой и почти чистую вилку.

– Держи. Лучше поесть сейчас.

Я осмотрелся, не заметил ни Сашу ни каких-либо следов ее присутствия. Можно было решить, что все мне только приснилось, но все еще чувствовался аромат ее духов, едва уловимый, но очень знакомый.

– Скоро придет, – перехватил мои мысли Марк. – Ушла в туалет, но что-то долго нет. Видимо – какие-то женские дела.

Он ел тушенку большой ложкой и изредка поправлял очки.

– Тебе то что?

– Ничего, просто информирую. Вот кстати и она.

Саша вернулась с раздобытой сумкой. Долго смотрела в нее, потом бросила на дно свою сумочку и присела на край стеллажа, закрыв лицо руками.

Сборы подходили к концу. Стихийный завтрак тоже.

– Отправляемся через десять минут, – громко командовал Егоров. – Не растягиваемся, идем парами как на тренировках по безопасности. Первый привал через три часа. Все тяжелое оставляем, зато натягиваем всю одежду, которую брали с собой.

– Было бы что, – Марк озадаченно смотрел в свою сумку. Там поблескивали корешки книг и стопкой сложенные бутерброды.

– Ты книги с собой потащишь? – не понял я.

– Я их не брошу. Уж лучше тут останусь. Это очень редкие экземпляры.

Я назвал его идиотом про себя и распахнул свою тощую сумку.

– Клади сюда половину.

Марк виновато замялся. Хотел что-то ответить, но не успел. Все случилось слишком стремительно. Я видел только как Антон поднялся, застегивая куртку, а Рум свистнул и бросил свою сумку ему в лицо. А потом с прыжка ударил его ногой по голени. Антон закричал. Это был даже слишком громко. Никто не понял сразу что произошло, кроме Егорова.

– Я сказал!.., – кричал Рум, но никак не мог закончить фразу.

Егоров ударил его с размаху в кадык, под коленку и снова в кадык.

– Я сказал…, – уже захрипел Рум и попытался закрыться руками, но удар кулака пришелся точно в нос.

Антон все еще кричал. Лиза бросилась к нему, обнимала его, морщилась, словно чувствовала ту же боль.

– Скотина! – рявкнула Марго и сжала кулаки. Я уверен, что она бросилась бы вперед, но Егоров продолжал бить. Слишком хладнокровно и беззлобно, но сильно. Оттого было неприятно и страшно, словно ты следующий в очереди на разбитое лицо.

Рум упал. Он закрывал лицо руками, подтянул колени к подбородку и больше не пытался отбиваться.

– Я сказал…, – булькнуло из-под его ладоней.

Егоров нагнулся и ударил снова, на этот раз точно в ухо.

– Хватит, хватит! – Марго попыталась оттянуть его за плечи, но Егоров поднялся сам, только сухо кивнул и вытер руку о свою куртку.

– Принесите что-нибудь. Ему больно, – громко умоляла Лиза и гладила брата по голове. Тут больше не кричал, только раздувал ноздри и морщился, вцепившись побелевшими пальцами в ногу.

– Сейчас. Что нужно?

Мы рылись по сумкам, но не находили ни лекарств, ни бинтов. Да ни то и ни другое и не нужно было – просто видимость того, что мы все контролируем и легко справимся с любой трудностью.

– Кто-то умеет накладывать шину?

Никто не умел.

В наступившей тишине раздался крик. Не такой громкий и отчаянный как у Антона и не рев Рума – скорее крик удивления.

– Смотрите. На улице.

Мы выходили один за одним, позабыв про валяющегося на полу Рума и про задыхающегося от боли Антона. Выходили на площадь, оставив их с Лизой в павильоне: я, Марго, Саша, Марк, Егоров.

– Уроды, идиоты, – Рум стоял в дверях и вытирал лицо ладонью, размазывая по нему густую темную кровь. Она пятнами застывала на коже, на зубах, на одежде и начавшем синеть носу. Но он смеялся, оскаливая перепачканные кровью зубы.

– Кретины. Куда вы теперь пойдете, а? Никуда?

Но мы больше не смотрели на него, мы смотрели на небо. Оттуда падал, все сильнее и сильнее, опускаясь на наши плечи и лица крупный снег.