У частных детективов, да и не только частных, должны быть такие доски, на которые положено цеплять фотографии цветными гвоздиками, делать пометки, соединять все нитками и выстраивать общую картину того, что тебе кажется неправильным и что нужно расследовать. Или хотя бы толстое грузное дело в шершавой папке с завязочками, где среди пожелтевших машинописных страниц прячутся фотографии, страницы дневников, записки и другие важнейшие улики. Ну, наверное, так должно быть. Мой опыт общения с частными детективами строился на старых нуарных фильмах и хмуром переглядывании с самим собой в зеркале по утрам. В любом случае, ни доски, ни дела у меня не было. Только собственный ум, похожий на крошащееся печенье, с ненадежной как магнитная дискета памятью. В этой памяти остался осколок бара, где я узнал, что иллюзии куда глобальнее, чем мне кажется, только взглянув на самодельный абонемент на форзаце книги. Было куда проще признать, что Гэм и Лансу меня обманывают, чем вплетать в это схему куда большего масштаба, где целые пласты данных из Паутины затерты и запрятаны предельно глубоко. Еще там были глаза Гэм, прищурено смотрящие в окно.

«Если встретимся завтра, поможешь мне разобраться во всем?»

Она слегка вздрогнула и качнула головой.

«Нет, только не завтра. Может позже. Я позвоню или просто приеду».

Словно два разных человека. Мне хотелось вернуть ту Гэм, которая выслеживала меня в метро, ворвалась в квартиру, затащила меня в чужой дом… И конечно я понимал, что это тоже она. Обратная сторона монетки. Люди – не ленты Мебиуса, чтобы иметь лишь одну, открытую для всех сторону. А девушки – и вовсе четырехмерные тессеракты.

«Только не говори, что у тебя свидание», – вяло пошутил я.

«Почему нет?»

Действительно. Идиотская привычка выводить людей на орбиту собственного «Я» и делать вид, что теперь ты тоже часть их жизни. Что-то колкое и неприятное, похожее на ревность, вспыхнуло мелкой злобной вспышкой – как окурок, высекающий искры и катящийся по ступеням в глубину подвала.

«В самом деле?»

Гэм промолчала.

«Без тебя я не справлюсь», – зачем-то сказал я. Глупое и жалкое признание, похожее на попытку ухватиться за что-то упущенное, но еще не осознанное.

«Ты интересуешься совсем не тем, чем нужно. Ты пытаешься узнать, что было до того, как группа попала в Пустой город и исчезла там. А нужно разобраться в том, что было после».

***

«– Это повторится? Я снова потеряю память».

Доктор улыбался смущенно и извиняясь, будто был виноват в том, что считывалось с магнитной ленты и черно-белых негативных снимков.

«– Я, признаться, очень удивлен, что этого не произошло раньше».

Это было полгода назад. Сейчас я сидел в узком, пахнущем хлоркой коридоре. От ряда железных стульев веяло холодом. В приоткрытую дверь проглядывал кабинет, в котором струился прохладным ветерком сквозняк, шевелил и топорщил белые шторки, закрывающие массивный аппарат. Доктор опаздывал. Нарисованное лицо со вскрытым черепом смотрело на меня с плаката на стене. Один его глаз был скрыт перегородкой, и от того второй казался зловеще внимательным. Казалось, что он вот-вот подмигнет выцветшим веком. Я достал пузырек и закинул под язык горькую капсулу.

– Вот ты где!

Ее голос я услышал чуть раньше, чем звук шагов. Гэм протянула мне руку.

– Идем отсюда. Скорее!

Я аккуратно отцепил ее пальцы от рукава.

– Ты не заметила, что вообще-то я жду приема?

Я не хотел тут быть. Я это знал и Гэм тоже, но молчаливый маскарад продолжался еще минуту, а затем по заспешили по коридору, словно убегали от кого-то. Гэм тянула меня за руку, а я едва поспевал за ней. Где-то за нашими спинами в конце коридора хлопнула дверь.

– Подожди!

Гэм резко обернулась, приложила палец к моим губам, что бы это не означало. В ее глазах читались одновременно отчаяние, страх и искорки азарта, и я никак не мог понять этого взгляда. В моем кармане разрывался телефон.

– Оставь, не трогай! Идем…

Вырвавшись их тишину полупустого здания клиники, мы нырнули в метро. Нас обволокли струи теплого воздуха и тот шум, который создается синхронным гулом приходящих и уходящих поездов и шорохом множества ног, скользящих по каменной плитке. Мы протиснулись в тесный вагон, прижавшись друг к другу почти вплотную. Я чувствовал ее дыхание, видел растерянную полуулыбку и слышал молчание. Это молчание меня напрягало и пугало одновременно. Оно было неправильным, слово попытка убедить, что все хорошо после очевидного предательства.

Поезд ехал на восток и северо-восток. Постепенно вагон пустел – все больше людей выходило на случайных станциях и все меньше заходило. Город рассеивался на окраины, а окраины на множество запущенных скверов, кривых улиц и мелких домиков, раскиданных по склонам холмов.

– Что это было, Гэм?

– Я спасла тебя.

Она расстегнула куртку, откинулась на мягком сидении. Ее волосы прилипли к холодному оконному стеклу. В вагоне кроме нас медленно покачивались в такт вагону еще пара задумчивых путников.

– От планового обследования?

– От скучного и унылого обследования, – Гэм покосилась на табло над головой. Еще две станции до конечной. – Ну, если честно, у меня было несколько свободных часов и я совершенно случайно оказалась рядом. И не надо шутить насчет свидания – меня жестко и некрасиво обманули.

Я промолчал.

– Какие новости по делу? – ее голос казался веселым и беззаботным. – Что удалось найти?

– Совсем немного. Покопался в тех архивах, которые сохранились, нашел немного информации о вашей и других школах. Ты знала, что ни разу до вас в Пустой город не организовывалось экскурсий? Никогда и ни одной.

– Я догадывалась.

– Осталось лишь узнать, кому в голову пришла такая гениальная идея.

Гэм выжидающе смотрела на меня и молчала.

– Да, Гэм, я отыскал бывшего директора бывшей школы в Паутине. Сейчас он занимает какую-то небольшую должность в департаменте. Я позвонил и поговорил с ним. С его слов, в школе никогда не организовывалось подобных экскурсий и, опять-таки, с его слов, школа никогда бы не пошла на столь безрассудный шаг. Я был настойчив, а он терял терпение. Я назвал его лжецом, он меня – сумасшедшим и прервал звонок. Я перезвонил, чтобы извиниться и продолжить расспросы, но такого номера уже не существовало. Разумеется, я записал нашу беседу на диктофон. Вот, послушай.

Протянул Гэм свой потертый телефон с тусклым исцарапанным экраном. Четырехминутная запись стояла на паузе. Гэм внимательно вслушивалась в диалог, прижав хрипловатый динамик к уху. Затем озадаченно вернула мой аппарат.

– Тут только ты. Твой голос и отвечающая тишина.

– Знаю, – огрызнулся я. – Я же не идиот. И я точно разговаривал с ним. Боюсь, что я окончательно запутался и все дальше и дальше от разгадки.

Гэм пожала плечами.

– По-моему, напротив, это объясняет все.

Конечная станция подкрадывалась с мигающей курсором неизбежностью. Я никак не мог прочитать ее название, как ни старался. Буквы двоились и сливались в размытую белиберду. Свет в вагоне загорелся ярче в ответ на темнеющие окна – единственная ветка, пусть которой пролегал не под землей. Закат заливал ровным алым маревом половину вагона.

Гэм смотрела прямо перед собой, то ли на закат, то ли на старую театральную афишу, на которой была не она, а жизнерадостные близняшки в серебристом трико.

– Гэм, ничего не хочешь мне рассказать? – спросил я.

Она повела плечом и вернулась к своим мыслям. Поезд неспешно сбавлял скорость.

– Мы выходим.

***

За четыре часа до заката город искрился под оранжево-желтыми лучами. Я озадаченно перематывал запись на диктофоне, пытаясь найти хоть какие-то следы голоса моего недавнего собеседника – бывшего директора бывшей школы. Поначалу ругался на свой телефон и давно уже обновляемые приложения, приносившие мне сюрприз за сюрпризом. Но мой голос на записи было слышно отчетливо и громко. А за ним следовало, нет, даже не шипение – просто тишина, глубокая, словно провал в земле, у которого нет дна. Такой тишины, пожалуй, нет даже в космосе – безнадежно и отчаянно беззвучной. Когда я начинал проваливаться в нее, она вдруг сменялась моим хриплым голосом, а затем неожиданно возвращалась вновь.

Чертовщина! Ее стало слишком много вокруг. Не сказать, что она не встречалась и раньше, но с приходом в мой офис Бориса Лансу, она словно прорвалась из трещины в нормальном мире и теперь густым потоком заливала мою жизнь.

– С вас ровно десять!

Я полез в карман за мелочью, сжимая другой рукой протянутый стакан кофе. Поймал себя на мысли, что перечисляю в уме имена детей из той пропавшей группы. И, возможно, даже делаю это вслух. Бариста напряженно улыбалась, ожидая горстку монет.

– Вот, держите. Спасибо.

Черт! Я скоро стану городским сумасшедшим. И тогда моя шляпа больше не будет нуарным атрибутом – она станет визитной карточкой психа, разговаривающего с собой и перечисляющего по кругу имена. Но пока этого не произошло, нужно закончить дурацкое дело. Затем получить деньги и поехать на север. И отдыхать там в затерянном среди гор отеле столько, сколько потребуется чтобы вернуть на место мозги. Если к тому времени я еще буду помнить кто я и зачем перебрался в отель.

Последняя мысль была напоминанием о записи к доктору. Да, как раз вовремя. Во всех смыслах. Четверть часа до автобуса и таблетки в пузырьке почти на исходе.

Я повернул в сторону остановки, едва не сбив ругнувшегося прохожего, и увидел Гэм.

Летние столики почти убрали из-под окон ресторанчиков и кофеен. Но тут и там они еще оставались, покрытые желтыми листьями. Гэм сидела вполоборота ко мне за одним из таких, скрестив пальцы перед собой. Маленькая чашка кофе остывала перед ней. Наверное, с другого ракурса я даже разглядел бы ее отраженную улыбку в кофейной черноте. Гэм не успела заметить меня, как и ее собеседник – Борис Лансу.

***

Дорога наверх петляла, взбираясь на вершину холма. От сонной неоновой станции до темной платформы наверху над нашими головами метров сто и полчаса неспешного пути. Все тише с каждым шагом и все сильнее ветер. На перилах старой железной лестницы рыжие пятна ржавчины.

Смотровую платформу давно закрыли, но она все еще была цела – плоская конструкция с высокими бортиками, продуваемая всеми ветрами. Отсюда небо казалось грязно-розовой чашей, накрывшей пульсирующий флуоресцентными огнями, словно колония водорослей на морской отмели, город. Город лежал в углублении между цепочками холмов. Из зияющих между ними ворот на крыши домов лился закат.

– Зачем мы здесь? – спросил я, застегивая пальто. Ветер вовсе не был ласковым бризом и дышал осенью.

– Ты бывал тут? Очень красивое место. Когда солнце сядет совсем, можно увидеть фиолетовой кольцо, опоясывающее горизонт, а в нем звезды. И город будет похож на огромную светящуюся медузу.

– Странно, я подумал о том же.

Гэм облокотилась на перила. Ветер развевал ее волосы, открывал бледное и по лунному чистое лицо. Она щурилась и покусывала губы, вглядываясь в далекий закат.

– Гэм…, – позвал я.

Но она не отозвалась. она продолжила говорить, обращаясь то ли ко мне, то ли к темнеющему небу.

– Знаешь, долгое время после того, как мы пропали в Пустом городе, я скрывалась. Это даже путешествием назвать нельзя – скорее бегство. Три или четыре города за пять лет, пока один хороший человек, знающий дыры в Паутине, не сделал мне новый паспорт и новую личность. Но и потом я не могла остановиться, все время в движении и все время на север. В одном из городков – наверное самом северном из сорока, есть такая же вот платформа, может чуть выше, но тоже безлюдная. Это было мое любимое место, пока я жила там в маленькой комнате на окраине. Почти все было так же. Тоже холмы и такое же небо, разве что городок меньше и немного вытянут вдоль реки с севера на юго-запад. Но вон там, – она показала рукой на гряду холмов, – словно горы впивается в небо Барьер, а с него стекают вниз облака. Барьер огромный, ты даже не представляешь насколько. И не только ввысь, когда кажется, что он дрожит, нависая над тобой. Он уползает на восток и на запад. Он – граница мира. Там рядом с ним понимаешь вещи, о которых не думаешь здесь в долинах. И задаешь себе странные вопросы. Например, что там за ним, и есть ли там вообще что-то. Ты видел Барьер?

Я качнул головой. Только на фотографиях.

– Он должен вселять уверенность и спокойствие, но вселяет лишь страх. Почти такой же, как в Пустом городе. Где Барьера нет.