Жар опутал меня, как липкая пелена. Я тонула в нём, медленно и мучительно. Сознание всплывало редко, как раненая птица в бурном небе. Глаза застилал туман, густой, сгустившийся от боли, сквозь который я различала только смутные тени. Они вились надо мной, приближались, перемещали моё тело, что-то шептали… но всё это казалось далеким, ненастоящим. И от каждого их прикосновения становилось только тяжелее.

Пот выступал на лбу, стекал по вискам, собирался в ложбинках ключиц, скатывался вдоль позвоночника. В глубине плеча пульсировала рваная рана, огненное жерло, через которое вытекала моя жизнь. Я чувствовала, как по краям плоть горела, как будто туда вогнали раскалённое лезвие.

На каком-то ином уровне, не физическом, а энергетическом, я наблюдала, как истончается мой свет. Серебристое свечение, которое жило во мне, меркло, выливалось на пол и стекало сквозь щели в досках. Оно испарялась, как капли воды на раскалённой сковороде, шипя, исчезая без следа.

Тени вновь склонились надо мной. И боль вспыхнула с новой силой, расползлась от плеча по всему телу, затрепетала в каждой клетке, заставляя меня содрогнуться. Я попыталась вырваться, скинуть их.

Мягкий, убаюкивающий голос остановил меня.

Чьи-то ладони коснулись лба.

Сквозь пелену я увидела ворона. Чёрные перья мерцали в блеклом свете, лапы были подняты к потолку. Касим сидел у меня на груди, и его когти ткали нити. Он вытягивал их из блеклого света, что стекал с окна, и вплетал в рану на моём плече.

Я дернулась, но чьи-то руки бережно, но уверенно прижали меня к подушке.

– Не двигайся, – прошептал кто-то рядом.

Мир снова потонул во тьме.

Я качалась на волнах, то уносимая, то возвращаемая обратно. Сознание, как лодка, дрейфовало, пока меня не прибило к берегу.

Я ощутила, что лежу на чём-то мягком.

Открыла глаза.

Я лежала в одинокой кровати, в центре небольшой комнаты. Солнечные лучи пробивались сквозь занавески и отражались от изящных вензелей на зелёных обоях. В углу стоял шкаф, стол с монитором. Всё казалось чужим, незнакомым, но безопасным.

Белое одеяло плотно укутывало меня до подбородка, согревало и будто бы оберегало.

– Она очнулась?

Я повернулась на голос, тихий, звонкий и от того взволнованный. Передо мной стояла девочка с чёрными косичками. Яркие, небесно-голубые глаза сияли тревогой и детским любопытством. Она наклонилась ближе, как зверёк, который впервые видит кого-то нового, осторожно, но без страха.

– Не тревожь её, – отозвался строгий голос.

Вместо девочки надо мной склонилась женщина. Волосы цвета воронова крыла были коротко подстрижены. В глазах, таких же ярких, как у малышки, таилась тень тревоги. Она коснулась моего лба.

– Жар спал. Как ты себя чувствуешь?

Я попыталась ответить, но горло было сухим. Каждое попытка что-то сказать отдавала резью, точно в горле растирали горячий песок.

Женщина подняла мою голову и поднесла к губам кружку.

Я отпила. Терпкий, горячий настой обволакивал изнутри.

Чай. Мята, ромашка… и что-то ещё. Горькое. Но сильное.

Жизнь медленно возвращалась.

– Спасибо, – прохрипела я, когда вновь оказалась на подушке.

– Как ты себя чувствуешь? – озабоченно повторила женщина.

Я прислушалась к своим ощущениям:

– Боли нет, но и сил тоже.

– Не торопись вставать, ты ещё какое-то время будешь слаба. У тебя была сломана рука и деревянный обломок проткнул плечо.

Точно в подтверждении этих слов плечо заныло. Но никакого обломка не торчало, а рука, хоть и с трудом, но слушалась меня.

– Мы всё залечили, – улыбнулась девчушка, подсаживаясь со стула ко мне на кровать. – Твоя птичка сплела целую паутину из исходившего от тебя света и пришила её обратно. Вот это было зрелище! Я думала, что ты потухнешь, настолько ярко светилось плечо, когда убрали палку.

– Говори тише, – приостановила женщина девчушку. Их черты лица были похожи, как и цвет волос. Возможно, они были родственниками. – У Марии наверняка болит голова.

Я качнулась, сбрасывая с себя оцепенение:

– Всё терпимо. Только не понимаю, где я? И где мои… – я запнулась, вырисовывая в сознании образ Марка. Почему-то он первый всплыл в голове. Встревоженный, надменный. – Где мои друзья?

– Не переживай, сейчас раннее утро, они все спят в зале. Мы расстелили им на диване, а Марк ушёл к себе в комнату.

– К себе в комнату?

– Ты совсем ничего не помнишь?

Я мотнула головой, и женщина понимающе поджала губы:

– Когда взорвалась левая стена Исаакиевского собора, Марк нашел тебя лежавшую на обломках и решил принести к нам.

– Да, Маркуша вернулся.

– А почему к вам? – спросила я, а затем поняла, насколько глупым был вопрос. Внешнее сходство оказалось очевидным.

– Мама работает в больнице, она бы тебя вылечила, – участливо сказала девчушка и представилась, – а я приносила тебе чай и обмывала лоб холодным полотенцем. Я сестра Маркуши, Ариша. А это наша мама, Татьяна Викторовна.

И обе улыбнулись.

– Ты отдыхай, а я пока сделаю завтрак.

С этими словами Татьяна Викторовна вышла из комнаты и прикрыла дверь. За ней, точно по пятам, проследовал сладкий, спиртовой аромат духов. Я впилась взглядом в коридор, высматривая знакомые лица, но никого не заметила. Было темно и пусто.

– Ну как тебе моя комната? – звонко спросила Ариша, наклонившись ближе. – Правда красивая? Это мне в прошлом году сделали ремонт.

И я наконец заметила розовые сумочки-косметички на полках. А также плюшевые игрушки в изголовье кровати. Многие из них стояли парами, тогда Ариша взяла в руки плюшевую мышь в костюме и обратилась к ней:

– Ты справился со своей миссией, молодец. – Ариша пожала плюшевую руку, затем объяснила, – я оставила Мышу охранять твой сон. Уж слишком ты была бледной, когда тебя принес Маркуша. Папа сначала испугался, хотел вызвать полицию, но мама его уговорила, и мы положили тебя в мою комнату.

– Папа?

Я не успела услышать ответа, как звучный голос Ариши заглушил скрип двери. В комнату влетел Касим и приземлился на мою грудь. Волосы взметнулись к моим глазам и Касим бережно смахнул их клювом.

Вперил в меня свои черные бусинки-глаз, изучая.

– Касим, это ты, – с облегчением произнесла я.

– Да, и я нашёл тебя, – важно произнёс Касим, усаживаясь на моей груди, словно был приглашён. – Как твоё самочувствие? Вижу, щёки побагровели. Больше не похожа на поганку.

Я улыбнулась. Это было тепло. Странно, неожиданно, но по-настоящему тепло. И в этот момент дверь хлопнула повторно, впустив Вихря.

– Миша-а! – протянул голос, полный облегчения и усталости.

Вихрь влетел, задевая локтем дверной косяк, а вторым вазу на столе, которая каким-то чудом устояла.

Он подбежал ко мне и резко остановился, будто вспомнил, что я могу быть хрупкой. Потом осторожно коснулся моей руки, словно боялся, что она снова исчезнет.

– Ты… ты в порядке? Ты дышишь, говоришь! Даже снова хмуришь брови. Это значит, что ты точно ты! – он выдохнул, радостно всхлипывая. – Ты должна была видеть, как Касим вытягивал из неё свет! Капля за каплей. А потом вплетал его в тебя. А я все-таки спел ей колыбельные собственного сочинения, а потом тебе, чтобы жар прошел. Касим записал.

– Не записал, – фыркнул Касим. – У меня лапы. Но я запомнил.

Я засмеялась. Устало, через боль в плече, но искренне.

Они были со мной. Живыми. Настоящими.

Позже, немного восстановившись, я вышла в коридор вместе с Аришей – маленькой, бойкой, с такими же глазами, как у Марка.

Она болтала без умолку, рассказывая, как Вихрь с Касимом чуть не сожгли занавески, ворожа над моим телом. Но её лепет был лишь на фоне, пока мысли тяжело клубились внутри.

Я не успела подумать сколько дней упустила, сколько жизней сломала, как дверь ведущая на кухню скрипнула.

И всё внутри меня замерло.

К нам вышел Марк.

Молча. Словно просто хотел попить воды и вдруг увидел меня. А я его. Мы оба будто споткнулись и застыли во времени.

Мгновение стало вечностью.

Он остановился, я тоже. Между нами повисла неловкая, но оглушающая тишина. Сильная, щекочущая в пальцах. Я отвела взгляд. Он же продолжил изучать меня.

Марк привёл меня сюда. В свой дом. К своей семье.

Я открыла рот, но не знала, что сказать.

Я ведь даже не знала, что у него есть семья. Почему он мне не сказал? Почему это вдруг обрело для меня такое значение?

– Ты… – начала я, но замолчала на полуслове. Благодарность не шла, а возмущения только бурлило в глубине, еще не оформившись в слова.

Я вновь посмотрела на Марка. Такого домашнего, в шортах и футболке, со стаканом в руках. Но в его взгляде было всё: тревога, облегчение, вина и что-то ещё.

Мы оба забыли про ссору.

Теперь была только тишина, в которой было слишком много чувств.

А рядом Ариша радостно воскликнула:

– А у нас сегодня борщ и оладушки! Ты, Миша, любишь со сгущёнкой или с мёдом?

– Я… – снова начала я, и, к счастью, снова не успела договорить. Голос Вихря из соседней комнаты завопил:

– Я люблю оладьи! Чур мои самые горячие!

И они все спрятались на кухне, пронеслись мимо нас, оставив одних.

– Как твое самочувствие? – тихо, будто испытывая вину, спросил Марк.

– Жива, спасибо.

Точно что-то вспомнив Марк протянул мне свой стакан с водой:

– Хочешь пить?

Я посмотрела на стакан, затем на Марка. Он занервничал и спрятал стакан, неловко закрутился на месте, обернувшись ко входу на кухню.

– Ну да, не из моего стакана. Тебе нужна другая вода. Точнее стакан. В общем я сейчас принесу, подожди…

– Марк, – позвала я.

– Ну да, тебе нельзя долго стоять. Лучше иди на кухню. Я там налью воды…

– Марк!

– Что?

Я улыбнулась шире и шагнула к нему. Своими словами невпопад он сейчас так напоминал мне саму себя и это было приятно.

– Всё хорошо. Пошли на кухню вместе, наверняка ты тоже проголодался.

И взяв его под руку, от чего Марк неожиданно выпрямился, точно оловянный солдатик, мы прошли в столовую, но туда я зашла одна.

Было жарко. На газовой плите пекли оладушки и подкидывали готовые на общую тарелку в центре стола. Румяные и блестящие от масла, они светились и манили. Мой желудок жалко заурчал, пока я наблюдала, как Вихрь и Ариша за обе щеки уплетали оладьи, точно соревновались, у кого больше поместится.

– Вы хоть жуйте! – засмеялась Татьяна Викторовна, поправив узорчатый фартук. Заметив меня и Марка, что выглядывал из-за угла, но не заходил, она вытерла масленые, присыпанные мукой руки и тут же запричитала. – Хватит топтаться, проходите уже. Вы оба не ели. Сначала борщика, потом и оладушки можно. Сейчас я вам всё налью, садитесь!

Марк как-то диковато вышел, и мы вместе сели за общий стол. Я надеялась, что он сядет рядом на лавочку, но Марк оказался подле матери и забрал из её рук кастрюлю. Без слов он разлил борщ по тарелкам и поставил греться.

Жужжание микроволновки приглушило тихое состязание Ариши и Вихря. В их глазах читалось желание уделать соперника, и они не увидели с какой потаенной печалью посмотрела Татьяна Викторовна на Марка. Тот упер взгляд в пол, точно нашкодивший мальчишка и упорно избегал контакта.

Стоя рядом, они действительно походили друг на друга. Высокие, худые, с черными волосами и нахмурившимися бровями, точно это их привычное выражение. Но вот морщинки на лице Татьяны Викторовны разгладились и она, смягчившись, или отогнав тревогу, вернулась к оладушкам.

Солнце освещало небольшую, но уютную кухоньку. Я выглянула на улицу, отметив кирпичные дома напротив и то, как высоко мы находились. Возможно, этаж десятый, не меньше. Было видно, как крыши многоэтажек упирались в небо. Белые махровые облака ветер мягко утягивал на север.

Под боком возмутилась Ариша:

– Ты ничего не оставишь птичке!

И Вихрь замер с набитым ртом. Он хотел было достать еще уцелевший оладушек, но передумал. Проглотил все за раз большим усилием и отодвинул тарелку.

– Кушайте, – вмешалась Татьяна Викторовна, подкладывая новую порцию, – у нас на всех хватит. Друзья Марка – наши друзья.

На тарелке лежали маленькие солнышки, жирные и блестящие. Также блестели руки и рот Вихря и Ариши.

– Спасибо, – кивнул Вихрь, – но я наелся. Остальное Мише и Касиму оставлю.

– Вихрь! – всполошилась я, вдруг вспомнив последние обеды и ужины. – А разве ты питаешься?

Он задумался и через время ответил словами Касима:

– Это место такое. Как духу, мне не нужна пища, но с этими оладушками и питаюсь энергетикой. Ведь они сделаны с любовью и теплом, а я так оголодал по этому.

Марк поставил передо мной дымящуюся тарелку с красным, наваристым борщом и сел рядом на лавке.

– Приятного аппетита.

– И тебе, приятного аппетита, Миша.

– Если не наедитесь, то скажите, я добавки налью.

С этими словами Татьяна Викторовна выглянула из кухни, позвала Касима, а затем села за стол. Где-то на плите кипятился чайник. Горячий аромат оладушек и душистый настой от заварки витал по комнате.

Касим влетел в комнату и присел на край стола, вцепившись когтями в цветастую клеенку.

Мы обедали так, будто в этом не было ничего необычного, пока не раздался щелчок дверей.

– Папа пришел! – обрадовалась Ариша, отвлекаясь от Касима, которому она дула на кусочки оладушек и подкидывала к краю стола.

Марк рядом со мной напрягся. Ложка его выпала в пустую тарелку, и он опустил голову. На кухню ворвался свежий воздух через раскрывшуюся дверь.

Невысокий мужчина с каштановыми, короткими волосами с легкой проседью замер у входа. Его карие глаза за толстыми линзами очков оглядели присутствующих. В руках он держал лаковый чемоданчик для документов и в целом был одет официально, в штаны и коричневое поло.

– Филипп, ты голоден? – раздался теплый голос Татьяны Викторовны, и я отмерла.

Мужчина как-то странно вытянул руку, словно для приветствия, затем убрал её, что-то вспомнив. С сожалением, будто сорвалась рыбка с удочки, он посмотрел на Касима и Вихря. Но искренняя улыбка озарила лицо:

– Пусть сначала гости пообедают, затем я. Тем более одна из гостей наконец очнулась.

Его карие глаза встретились с моими, и я виновато улыбнулась.

– Пап, а ты покажешь свою коллекцию Мише?

– А! – вздрогнул Филипп, оторвавшись от меня и, особенно, от Касима. – Ага, конечно, если она захочет, малышка.

И всем кивнув, Филипп закрыл за собой двери. Последний взгляд он сосредоточил, точно с каким-то сочувствием, на Марке, а тот так и не поднял головы. Ложка в его руках изогнулась от силы, с которой он сжимал её.

– Наш папа этнолог, он работает преподавателем в университете и читает лекции по истории и культуре! – гордо сказала Ариша и погладила запястьем голову Касима, чтобы не испачкать масляными руками. – Ему очень интересны древние сказания и вещички, он многое собрал как для музея, так и для себя. Но папа сильно расстраивается, что не может увидеть всё.

– Всё?

Ариша печально кивнула.

Под нарастающий визг чайника и звон посуды, за которую схватилась Татьяна Викторовна, Ариша объяснила:

– Мы с мамой видим всякое… – она понизила голос, точно открывая секрет, – …вещи, люди. Тайное, понимаешь?

– Ариша имеет в виду, что мы видим через пелену, – поправила Татьяна Викторовна и поставила на стол пустые кружки. Кипяток залил травы на дне, пар пронес по кухне пряный, но горьковатый аромат.

– Так вы тоже, эм, дети богов?

Касим вдруг каркнул, посмотрев на меня так, словно я сошла с ума.

Ариша рассмеялась, и Марк наконец очнулся, посмотрев на сестру.

– Миша, – возмутился Касим, выпятив пернатое пузико, – я рассказывал тебе о мороке и людях, которые способны через него видеть. Не только полубоги.

– Да, – подтвердила Татьяна Викторовна, пододвигая к нам с Марком кружки, – пейте, набирайтесь сил. Особенно ты, Марк, похудел так, – но Марк отодвинулся от матери, чего-то испугавшись. Татьяна Викторовна же обратилась ко мне, продолжив, – я с детства могу видеть через пелену, этот дар передался и моим детям, к примеру Арише. Но вот мой муж, Филипп, видит только морок. Причем морок всегда разный, он подстраивается под фантазии человека, правильно я понимаю, Касим?

– Правильно, – подтвердил он и высоко поднимая лапки шагнул к краю стола, а затем упал мне в руки, будто веря, что я должна поймать на лету. Но я поймала. Хранитель устроился на спине, пузиком кверху, и прикрыл глаза, разомлев.

– К примеру Филипп увидел достаточно странную, но интересную картину. Его семья в окружении голубя, что клюет чай с оладушками, а также несообразно высокого и широкоплечего мальчика.

– Голубь? – усмехнулась я, посмотрев на черного ворона, и удивилась влиянию морока. – Только если отъевшийся и толстый.

– Очень похоже, – усмехнулся Вихрь, но Касим лишь хмыкнул.

– Миша, пей чай, он остывает, – и Татьяна Викторовна пододвинула ближе тарелку с оладушками, – тебе нужно набираться сил, поэтому я заварила чабрец. Филипп изучал особенности этих трав и выяснил, что у древних славян эта трава и оберегом от злых духов служила, и лекарством от хвори. Так что пейте, вдвоем с Марком.

Через какое-то время на кухню вернулся переодевшийся Филипп и Марк тут же подскочил с лавочки, уступив ему место. Сторонясь, как я поняла, отчима, Марк тихо поблагодарил мать и вышел в коридор.

Я также отобедала и вышла из-за стола, поднимая на руках растолстевшего Касима. Тот недовольно пошевелился, буркнув, что это «место такое», но с рук не слез. Пришлось отдать его Вихрю. Он радостно принял моего Хранителя и с благоговением в глазах продолжил болтать с Аришей и Татьяной Викторовной.

Поблагодарив за обед, я вышла в коридор и натолкнулась взглядом на застывшего Марка.

Он смотрел на что-то сосредоточенно, но заслышав звуки шагов, тут же ушел скрылся в комнате.

Что он рассматривал?

Я прошла к деревянному комоду, на котором возвышалось большое зеркало. Посмотрела на себя, чистую, в свежей и выглаженной футболке и домашних штанах. Такой одежды у меня не было, видимо кто-то поделился. Переодел меня, пока я была в небытие. Ткань приятно хрустела. Белая и чистая она не гармонировала с моим осунувшимся лицом и синяками под глазами.

Я посмотрела ниже, где у основания зеркала стояла фотография. На ней была запечатлена летняя прогулка, Татьяна Викторовна держала на руках маленькую Аришу, рядом стоял Филипп, держа на вытянутой руке камеру, а сбоку Марк и какая-то девочка. Такие же черные волосы непослушно спадали на лицо, а широкая улыбка была одна на двоих. На фото улыбался даже всегда хмурый Марк.

– Это Алина.

Я вздрогнула, обернувшись.

– Прости, я тебя напугала? – выставила вперед руки Татьяна Викторовна и склонилась ближе.

– Нет, все хорошо, просто я засмотрелась на…

Не зная, как объяснить, я взяла в руки фотографию и указала на девочку, чуть младше Марка:

– Кто это?

С заботой и нежностью Татьяна Викторовна взяла фото и мягко провела по нему, точно приглаживая силуэты.

– Это моя старшая дочь, Алина. Сестра Марка и Аришы.

– Но разве у Марка есть ещё сестра?

– Была.

Горечь тронула заботливую улыбку. Женщина тяжело вздохнула и прижала фото к груди, посмотрев на меня:

– Мы потеряли Алину, когда той исполнилось тринадцать. Это произошло по трагичной случайности, когда она гуляла с Марком.

Жалость защемила сердце. Мне захотелось обнять Татьяну Викторовну и самого Марка, но я лишь произнесла:

– Соболезную.

– Спасибо, – прошептала она, скрыв украдкой появившуюся слезу, – всё произошло так быстро, что мы не успели среагировать. С ней тогда был Марк и Алина умирала у него на руках. После того дня, когда мою малышку не спасли, – она вновь замолчала, тяжело вздохнув, – когда Алина не выжила, Марк начал винить себя. Он посчитал, что смерть пришла в дом из-за его божественной крови.

– Он прав?

Татьяна Викторовна замолчала и бросила короткий взгляд на кухню, где сидела её семья. Она ещё раз погладила силуэт дочери и вернула фото на комод.

– Я всегда видела больше, чем должна была. Наверное поэтому, отец Марка нашел меня и полюбил. Это была короткая, но сильная любовь и она принесла мне такой подарок, моего Марка, – и Татьяна Викторовна внимательно посмотрела на меня, уверяя, – чтобы не происходило, я никогда не обвиню своего сына в его тяжелой судьбе. У Марка, как и у тебя, особый путь, я не в праве обвинять вас в чем-то.

– Я понимаю, – кивнула я, хотя не особо поняла. Татьяна Викторовна положила руку мне на плечо, в благодарности, и еще раз напомнила про чабрец, чтобы я не забывала пить травяной настой. А затем вернулась на кухню.

Дверь тихо скрипнула, открывая мне путь в полумрак комнаты Марка.

– Можно? – прошептала я, уже зная, что услышу в ответ.

Марк сидел на краю кровати, уронив голову в ладони. Его широкие плечи были опущены, будто прогнулись под тяжестью горя. Он не ответил. Только пальцы слегка дернулись, как будто хотели отмахнуться от мира, но не нашли сил.

Я шагнула внутрь и бесшумно прикрыла дверь. Комната встретила меня холодной тишиной. Всё было безупречно: заправленная кровать, аккуратные полки, на которых стояли деревянные фигурки и пазлы. Ни пылинки.

Я медленно подошла и села рядом. Матрас чуть прогнулся, плечо коснулось его плеча, едва ощутимо.

– Как ты? – голос дрогнул, предательски мягкий.

– Зачем спрашиваешь? – глухо, устало.

– Я волнуюсь, – честно ответила я.

Он поднял голову. Его глаза… блин, они были красными, налитыми болью и бессонными ночами. Он смотрел с сомнением, изучал не солгу ли я, не отвернусь ли, как остальные.

– За меня? – переспросил он. – Не нужно. Я получил то, что заслужил.

– Не говори так. Ты ведь не виноват.

– Это мама тебе сказала? – его голос стал резче, обжигал, как соль на ране. – Она лжёт себе каждый день. Делает вид, что всё хорошо. Что её сын не убийца. Но все всё знают. Даже если молчат.

– Марк…

Он резко встал, прошёлся по комнате и, снова сев, закрыл лицо руками, почти задыхаясь:

– Ты не видела, как она на меня смотрела, Миша. Она… Филипп… Словно я живое проклятие в их доме. Напоминание о трагедии.

Он дрожал. Не от холода. От всего, что слишком долго держал внутри.

Я медленно придвинулась ближе, коснулась его руки. Положила голову ему на плечо, аккуратно, как будто боялась разрушить то, что и так едва держалось.

– Когда всё произошло, – выдавил он наконец, – мы были на детской площадке. Она не хотела отпускать меня одного… всегда цеплялась, как хвостик. А я… я дразнил её. Не помню за что. Повернулся к ней спиной. Поздно почувствовал. Непростительно поздно.

Он затаил дыхание.

– Эта тварь… – прошипел он. – …Навья. Собака с пустыми глазами. Одного укуса хватило. Одного. Алина даже не закричала…

Я закрыла глаза, удерживая собственные слёзы. Его боль резала меня изнутри.

– Она была в моей кофте. Я дал её ей, чтоб не замёрзла… понимаешь? – Он чуть не сорвался на крик. – Эта тварь пришла за мной. Она перепутала нас.

– Ты не мог знать, – прошептала я.

– Но я должен был! – взорвался он, и его голос эхом отразился от стен.

Я прижалась к нему сильнее. Сердце билось у самого горла. Марк не обнимал в ответ. Его руки обессиленно лежали на коленях.

– Мне очень жаль, Марк.

– Мне тоже, – выдохнул он. – Я подвёл всех. Из-за своей крови. – он горько усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли смеха, только усталость и отвращение к самому себе. – Мама любит вспоминать, какой отец был заботливый, будто это оправдывает, что он бросил нас сразу после рождения. Но где он был, когда всё случилось? Где он был в мою самую тёмную ночь?!

Его голос сорвался, задрожал и рассыпался в тишине, как тонкое стекло. Он опустился, уткнувшись лицом в мое плечо, и я крепче обняла его.

Пригладила его чёрные, спутанные волосы, ласково, бережно, как только могла. Казалось, что мы плакали в унисон.

– Мне жаль, Марк, – шептала я.

И в тот миг мы слились в одно израненное сердце. Мы сжимались в этом объятии, словно пытаясь удержать всё, что уже нельзя было спасти.

Со временем слёзы иссякли, дыхание выровнялось. Пелена боли понемногу рассеялась. Марк отстранился, отодвинулся чуть в сторону. Минута слабости прошла. На её месте снова возникла знакомая броня – отчуждённая, ледяная.

– Я не хочу навлекать беду на этот дом дольше, чем нужно, – глухо сказал он. – И тебе нужно найти дедушку. Мы должны уходить как можно скорее.

Я всмотрелась в него. В эту выстроенную стену, между нами.

– Так ты и поступил тогда? – тихо, но прямо спросила я. – Просто ушёл. Чтобы не видеть боль, которую, как ты думаешь, сам принёс.

Он молчал. Ни единого движения. Даже не обернулся.

Я встала. Сделала шаг к двери, но у самого порога остановилась.

– Ты думаешь, что без тебя им будет легче. Что ты лишний. Но загляни в свою комнату, Марк. Здесь чисто. Всё на своих местах. Не потому, что ты не мусоришь, а потому что твоя мама по-прежнему убирается здесь. Каждую неделю. Она ждёт тебя. Верит, что ты однажды вернёшься. И продолжает надеяться. Я уверена в этом.

Я не стала ждать ответа. Просто вышла.

Прикрыла за собой дверь и на миг прижалась к ней лбом, как будто хотела передать ему через дерево свою веру.

День и вечер прошли за семейным застольем. Филипп с интересом и осторожностью расспрашивал у Касима о различиях фольклора у западных и восточных славян и как это повлияло на формирования их культуры и взаимоотношений. Завязалась умная и познавательная беседа, из которой я ничего не поняла, так как общались они на заумном языке, перекидываясь терминами.

Меня же развлекала Ариша, что вместе со мной замешивала тесто на медовые лепешки к ужину. Татьяна Викторовна управляла процессом, а Вихрь умиротворенно, точно довольный кот, положил голову на руки и наблюдал за процессом.

Весь день не работал ни один телевизор или телефон. Как сказал Вихрь, это для моей же безопасности. Я подозревала, что они боялись показать мне то, что происходило в городе и то, что сотворила я. Мне хотелось узнать, что произошло с людьми и Горынычем, но я доверилась Касиму и не спрашивала. Только сердце тихо оплетала скорбь.

После ужина, на который Марк не вышел, Филипп неожиданно позвал за собой и отвел в одну из комнат.

Это оказалась небольшая библиотека из темного дерева, на полу красовался красный ковер, а у стен, помимо шкафов, стояло несколько витрин.

– Вот, это должно тебя заинтересовать, – протянул завороженно Филипп и достал из-за стекла небольшую деревянную фигурку. Аккуратно, даже ревностно, он положил мне её в ладони и принялся объяснять, – это идол древних славян. Чаще их вырезали из дерева и посвящали богам, иногда предкам своего рода, для защиты. Конкретно этот посвящен богу времени – Коляде.

Я изумленно посмотрела на Филиппа и перевела взгляд на идола. Старый, небольшой, он помещался на две ладони. Из дерева умело вырезали два лица и переплетенные руки, точно ленточки. Одно лицо было уставшим, постаревшим, а второе радостным и молодым.

– Так язычники показывали связь старого и нового времени. Повезло, что Коляду почитало мало людей, в основном о нем вспоминали под конец зимы, когда солнце перерождалось и дни увеличивались. Тогда жгли костры и встречали духов Нави, чтобы уважить их и получить их благословление на год. Возможно поэтому твой отец и выжил.

– Выжил? – с непониманием спросила я, отвлёкшись от идола.

– После того, как люди отреклись от древних богов и приняли власть нового, единого бога, они уничтожили всех идолов. Князь Владимир приказал скатить всех идолов с горы и заточить их, чтобы у народа не было соблазна молиться древним богам. С языческими обрядами и праздниками было тяжелее, народ привык их справлять и боялся кары божеств за невежество. Тогда князь Владимир просто заменил названия языческих праздников на православные. Теперь народ отмечал старый праздник, но под новым названием и все остались довольны. Потому мелкие боги сохранили свою силу и даже приумножили её, ведь во время облавы на них просто не обратили внимание.

Я задумалась, осмысливая информацию, и вновь посмотрела на деревянного идола. От него клубился след древней, забытой силы.

– Так значит, Коляда был слабым богом?

– Слабее, чем верховные. Сила языческих богов в поклонении. А в древние времена поклонялись богу войны – Перуну, богине матери-земле – Мокоши и, конечно, богине пряхе, что плела судьбы людей – Моране. О других богах вспоминали по праздникам, из страха или суеверия.

Из библиотеки я вышла задумчивой и подавленной. Это знание не помещалось в голове, не укладывалась замена обычаев и то, что сильных богов позорно скатили с горы и заперли. Где же они были сейчас?

На следующее утро мы уже прощались с семьей Марка. Татьяна Викторовна обняла меня и пожелала успехов. Я перехватила печальный, скорбный взгляд Марка, а затем уверила обоих, что все будет хорошо.

Ариша прижалась к брату, развеивая его хмурость и даже Филипп пожал ему руку, от чего Марк опешил и поспешил выйти на улицу.

Всей компанией мы спустились за ним и попрощались с семьей, так тепло встретившей нас.

Когда мы подошли к мосту, туман клубился по булыжной мостовой. От Невы тянуло холодом и гладь реки тревожно покачивалась, рябила. Нам предстояло перейти в Навь, туда, где не было место жизни. И я нервно посматривала на Касима, сидевшего на моем плече. Тот нахохлился, расправил крылышки и поднял клюв, точно пытался унюхать нужное направление.

– Сейчас. – произнес он, смотря вдаль, там, где возвышался мост. – Проход ещё открыт, мы должны успеть в него проскочить.

И как только мы сделали шаг, раздался печальный, но теплый голос:

– Идите без меня.

Я обернулась, встретившись взглядом с печальным, но улыбчивым Вихрем. Касим на моем плече понимающе кинул, а я, наоборот, возмутилась:

– В смысле? Как это, без тебя?

За все время нашего пути, я не представляла себе путь без Вихря. Без его тепла и наивной веры в лучшее, в желание познать жизнь здесь и сейчас.

– Я не могу пойти с вами, – мягко кивнул он и взял меня за руку, – я же дух погибшего, Миша. И я, так жаждущий жить, не могу войти в царство мертвых по своей воле.

– Н-но как же…

– Прости, мой друг, – и Вихрь смял меня в объятиях. Они были такими теплыми и большими, что даже Касим попал в них. Он недовольно каркнул, но незаметно накрыл Вихря крылом.

Когда он отстранился, то будто исчезло всё тепло. Вихрь шагнул было к Марку, но тот предупреждающе вытянул руку и просто сказал:

– Прощай.

Вихрь изогнул свои руки, сдерживая себя. В огромных глазах блеснули слезы, и он улыбнулся, искренно посмотрев на меня:

– Мы ещё встретимся. Как только выйдете из Нави, призовите меня, хорошо? – и он доверительно посмотрел на Касима. – Обещаете?

– Я обещаю, – шмыгнула я, утирая слезы, – мы обязательно тебя призовем и снова будем вместе.

– Посмотрим на закат, – тепло произнес Вихрь, и я громче всхлипнула, засмеявшись сквозь слезы.

– Проход, Миша, – напомнил мне Касим.

Я заставила себя повернуться, но была не в силах разорвать зрительный контакт с моим другом. Настоящим.

– Куда ты пока полетишь?

– Найду Горыныча под завалами. Может ему можно помочь, он хороший малый, – произнес Вихрь, отдаляясь. Его большая рука махнула, на прощание и широкая улыбка ослепила.

Я махнула в ответ и с усилием развернулась. Пошла за Марком на мост.

Касим мягко сжал мое плечо, прошептав:

– Не плач, Миша. Мы ещё встретимся.

– Обязательно, – пообещала я самой себе и сквозь улыбку вытерла слезы.

***

В маленькой кухоньке, где помещалось всего два существа, кипятился чайник. Окна выходили на дома, что своим положением походили на колодец.

Горыныч проматывал в головах слова дряхлых кошек, с прищуром осмотревших поднимавшихся в квартиру.

– Виновники торржества, – протянула одна сплетница, – ты что ли, Горрыныч, катер перревнул и Навь потрревожил?

Горыныч лишь пристыженно опустил три головы и за него ответил Вихрь, ведущий здоровенного змея под лапу:

– Вот сплетницы, у вас что, других новостей нет?

– Есть, – прошипела вторая кошка и принялась вылизывать свою серую лапу, – говорят зима будет тяжелой. Морозы свирепствовать начнут, слыхала?

– Слыхала. Вот Горрыныч ррастроится, зимой на катерр не пускают. Что же тогда грромить?

– Тьфу на вас!

И Вихрь завел найденного под завалами Горыныча в квартиру.

Так они и оказались на кухне, смотря в маленькое окошко на багровое небо. Чай налили, прямиком к плюшкам, что Горыныч поставил на стол для гостя, не забывшего про него.

– Угощайся, Вихрь, – протянула центральная голова. Одной из лап он потер шишку на левой голове и вздохнул. – Спасибо, что вытащил меня. Мне ж как это, кирпичом по головам дали, так сразу мозги на место встали. Жаль, что это временно.

– Я на то и надеялся, – прошептал Вихрь, переведя взгляд с покрасневшего неба на Горыныча и печаль разлилась по духу вместе с чаем.

– Так, а когда ты кушать стал, кх? – удивилась правая голова Горыныча.

– Печальный такой штал. Што шлучилось?

Вихрь задумался. И правда, то тепло, что струилось по нему, притягивало то к Марку, то к Питеру, вдруг соединилось с огромной рекой и пробежало перед глазами. Он многое вспомнил.

– Я нашел свою семью, – признался Вихрь, а затем накрыл место, где располагалось у живых сердце и поправился, – свою прошлую семью.

– О как?!

– Да, увидел их и вспомнил. Сразу все вспомнил.

– Это дело такое, двойное, – задумчиво протянула центральная голова, – с одной стороны хорошо, что семью нашел, а с другой, они теперь твой якорь. Все больше будешь слабеть телом, как человек, а затем исчезнешь. Потому и кушать начал. Не отпустишь их и покой не обретешь.

– Да что там, этот покой, – махнул рукой Вихрь и в глазах отразилась печаль. Тяжелая, не по годам.

– Согласен, покой нам только снится, – подтвердил Горыныч, – того и гляди, меня снова накроет, и я разрушу город. Когда же это закончится?

– Слушай, я тут подумал. Тебе бы психолога, ну, чтоб головы твои полечить. Все три. По очереди. Или вместе – групповой терапией!

Горыныч смотрел через окно на осуждающих кошек, на последствия того, что натворил вчера и проблеск надежды зародился в нем:

– Психолога говоришь… Ну, укради мне девушку-психолога. Я, знаешь ли, к девушкам привык. Атмосфера, традиции…

– Ага, только не перепутай, это не закуска, это терапия. Её слушать надо, а не запекать в костре, – горько хмыкнул Вихрь.