Марк первым шагнул на доску, перепрыгнув на катер, за ним прошел Вихрь. Он дрожал, но побоялся оставить Марка одного.

И так мы по очереди заполнили катер, где было еще несколько групп людей. На белом, большом пространстве было два этажа. Нижний этаж размещал в себе столы и лавочки, на которых манили мясные нарезки и сыр с кусочками клубники, нанизанными на шпажках. На верхнем этаже была палуба, с которой открывался вид на булыжную мостовую и огромный, нависший над рекой, мост. Сплетение человеческих сил и логики в каменный узор, что словно паутинка нависал над рекой.

Ночь оставалась где-то за берегом, небо было таким же светлым и ясным, как это было утром, стоило нам войти в город.

Марк повторил, что такое явление называют белыми ночами и они начинаются в Санкт-Петербурге с мая по июнь. В это время Навь слабее, чем обычно, ведь дневной свет отгоняет темные и туманные чары Нави.

Будучи на первом этаже, мы наелись вдоволь, загребая на тарелочки канапе с колбаской и бутерброды. Вихрь довольно распластался на лавочке и рассматривал стенд с сувенирами на верхней палубе. Магниты, ручки, шапки-ушанки и футболки, все как на подбор посвящены прекрасному и таинственному Санкт-Петербургу.

– Знаете, – призналась я Марку и Касиму, подсев к ним на лавочку, – я даже не ожидала, что большие, каменные города такие живые и таинственные. Столько прекрасных мест нам показал Горыныч, а сколько мы еще не видели! Это же мечта.

– Угу, – протянул Касим, лежа кверху черным пузиком и прикрывая его крылом, объевшись. Рядом лежала дюжина палочек от канапе, – хорошая получилась экскурсия. Я даже объелся. Но это место такое.

– А я говорил, – усмехнулся Марк, – схожу ещё за одним канапе, а то на ночь силы нужны, нам еще в Навь идти, – он подмигнул мне и ушел к столику.

Мои щеки загорелись и потребовался свежий воздух. Точно подгоняемая внутренней силой я поднялась на верхнюю палубу, где стояли люди и фотографировались, смеялись. У края палубы стоял Горыныч, что-то разглядывая на горизонте. Правая его голова ломано качалась, глаз дергался и словно вместе с головой, правая рука сжимала в когтистых лапах поручни ограждения.

– Горыныч? – позвала я, на что Змей тут же обернулся и на двух из его голов появилась улыбка, третья же смотрела куда-то в бок, тряслась, точно на неё кто кричал.

– О, полубог! Ты уже наелась?

Я кивнула, останавливаясь рядом. Повисла тишина, нарушаемая только шумом волн, бившихся о катер, что тихо двигался вперед, разрезал воду.

– Ты что-то хотела?

– А, да, – я собралась и посмотрела в глаза Горынычу, для этого пришлось запрокинуть голову, настолько он был высок, как две меня, – я хотела поблагодарить за такой чудесный день и за экскурсию. Ты помог мне отвлечься от реальности и насладиться обычной жизнью.

– Обычной, к-х, необычной. Это ж надо, к-х, мы ей навий туман, а она, к-х, «обычно». Неблагодарная, это плохо!

И правая голова резко отвернулась, точно обиделась.

– Нет, Горыныч, прости, я не это имела в виду.

– Не переживай, – вмешалась добродушно центральная голова, – у меня свои заморочки, к сожалению. Иногда злюсь на людей, нужно время, чтобы с этим справиться.

– Злишься? Из-за своего прошлого? – спросила, на что левая голова Горыныча с мечтательной улыбкой икнула:

– Кто профлое помянет, тому в глаф!

– Ох, я бы как дал в глаз, к-х, этому проходимцу! Плохо он поступил, плохо, к-х!

Под эту перепалку я чуть отодвинулась, напрягшись:

– О чем ты говоришь? Кто плохо поступил?

– А тебе расскажи, к-х.

– Так ты и фаскажи, – мягко подначила правая голова, пока центральная не отдала приказ:

– Тихо.

И все замолчали, после чего центральная голова Горыныча призналась:

– Ты извини, что так с тобой говорю, это я не на тебя злюсь, а на Кощея. Раз один из нас не держит язык за зубами, – и он недовольно покосился на правую голову. Левая хихикнула и опять икнула, – то расскажу, чтобы ты не додумывала ничего. Когда мне минуло тысячу лет, то я решил за головы браться, образование получить. А что? Но ты на них не смотри, головы у меня три, но мозг, видимо, один на всех. Отучился я несколько раз в университете и решил экскурсии проводить по тем местам, где еще недавно охотился. Много историй я знал и решил, что людям это понравится. Но не так-то просто всё делается в нашей стране, тем более в Питере. Меня поймали стражи закона и сказали, что для работы, нужно получить специальное разрешения через МФЦ. Знаешь, что это за Навье царство?

– Я там паспорт получала, – кивнула одобрительно, вспомнив как много бумажек пришлось собрать.

– То-то же, – кивнули все три головы, – это МФЦ создал никто иной как Кощей, Навий сын. Так и хорошее дело вроде сделал, людям помогает, но устроил всё, как со своей иглой. Чтобы одну справку получить, нужно не только зайца из утки достать, но и всех чиновников по очереди. Один в отпуске, второй этим не занимает, а третий вообще недавно устроился и ничем помочь не может! Как я намучился, бегая за разрешением по работе, так намучился, что лично пошел к Кощею, а он меня и проклял, теперь вечно моя голова в торопится и не доверяет ни зайцу, ни чиновнику.

Точно в подтверждении этих слов, правая голова печально кивнула и фыркнула.

– Горыныч, – задумчиво произнесла я, решившись помочь, – а что, если я вылечу твою голову?

– Ты, к-х?

– Фто?!

– Фто… – запнулась центральная голова и сплюнула, – тьфу ты! Что ты сделаешь? Вылечишь?

Я кивнула, хоть легкое сомнение и заворочалось внутри. Но я угомонила его, чтобы провести обмен:

– Я тебя вылечу, а ты мне вернешь волшебный клубок. Все-таки плохо, это не моя вещь, а я её тебе отдала.

Горыныч какое-то время думал, чеша сразу два затылка, а затем согласился.

– А давай, хуже не будет.

Я попросила правую голову наклониться ко мне и накрыла ее шершавую, чешуйчатую кожу ладонями.

– Сейчас утку достанет, к-х, а там и заяц.

Я закрыла глаза, ощущая покачивание, с которым катер шел по волнам. Шум мотора и гогот людей растворился в моем сознании, и я вновь представила поле и ветер. Потянулась за ним, подставив лицо потоку, и ухватилась за хвост, точно пускала воздушного змея. Почти не осязаемый, дерганный, он вырвался и умчался дальше, колыша траву. Я вздохнула глубоко и ещё раз представила как временной поток обретает вид нити. В этот раз его получилось ухватить, и я потащила его руками, мягко отматывая травмирующее для Горыныча воспоминание и растворяя его в воздухе. Моя сила уходила вместе с воспоминаниями, растворялась вокруг нас с Горынычем. Еще какое-то время я тянула нить, а затем ощутила пустоту и раскрыла глаза.

Голова, что была напротив меня, также разлепила глаза, а затем, недоверчиво моргнула.

– Ну как? – прохрипела я и качнулась. Силы покинули меня и пришлось схватиться за поручень. В этот раз я проводила обряд без зелья силы.

Горыныч выпрямился и посмотрел на свои когти, затем на меня:

– Сильная ты, это хорошо.

Больше он не фыркал и не дергался. Прислушиваясь к каким-то своим внутренним ощущениям, Горыныч сказал:

– Кажется, получилось.

Точно сам не веря он как-то отстранённо достал из-за пазухи красный клубок и отдал его мне. На лицах отразились широкие, клыкастые улыбки.

– Ты это, заходи если что, чаем угощу. Это хорошо будет.

Я лишь кивнула, прижимая к себе клубок, и Горыныч прошел на первую палубу, точно заворожённый ощупывая свои головы.

А мне сделалось так легко от того, что я смогла помочь и сохранила дар Бабы-Яги, но одновременно пусто. Силы меня покинули и нужно было переждать ночь, чтобы восстановить баланс. В первые мне стало грустно от того, что в Питере были белые ночи и лунный свет не прорывался к земле. А значит не мог напитать меня силой.

Рядом кто-то неожиданно поздоровался.

– Привет, ты одна?

Я посмотрела на знакомого незнакомца и прислушалась к ощущениям. Блондин с острыми, четкими чертами лица также смотрел на меня, с каким-то ожиданием.

– Ты полубог, – догадалась я, наконец почуяв его энергию, которую перекрывал до этого Горыныч.

– Как и ты, – весело протянул он и посмотрел на водную гладь, – меня зовут Ярослав. А тебя?

Я напряглась.

– Зачем тебе?

– Не хочешь, не говори. Просто я привык обращаться по имени к тем, у кого похожая кровь.

– И много ты таких встретил?

Ярослав кивнул, чем заставил меня удивиться.

– Живых?!

– Конечно, – улыбнулся он. – Понимаю твоё удивление, но я встречал живых полубогов. Многие из них были на границе Нави, их притягивало туда как комаров на свет. Это не удивительно, оттуда исходит много силы, сплетенной с нашей.

– И где сейчас эти полубоги? – я развернулась к Ярославу лицом, и он также повернулся ко мне, улыбаясь.

– Многие в безопасности, в моем лагере. Другие же скитаются по свету и ждут помощи. Не у всех есть хранители, как у тебя, – и взгляд Ярослава обратился куда-то назад, где на лавочке развалился Касим, без сил держа в лапе шпажку и уже с каким-то отчаянием запихивая в себя кусочек сыра. Но мой слух зацепился за другое.

– О каком лагере ты говоришь?

– О лагере полубогов, недалеко от южных городов. Так нам легче, вместе мы защищаем друг друга.

– Удивительно, – протянула я, сама не веря, что есть место, где всем полубогам безопасно. – Тогда почему ты сейчас здесь?

– Я ищу новых полубогов, чтобы предложить им свою помощь.

После этих слов я внимательнее оглядела Ярослава. Он был высоким, сильным. Это было видно по натертым рукам, что привыкли таскать тяжести, и по широким плечам. Синие джинсы и рубашка представляли его как простого человека, но задорная улыбка и ворох золотистых волос, цепляли взгляд. От него исходила какая-то будоражащая сила и яркий, легкий, но при этом уверенный взгляд притягивал.

Мои губы сами расплылись в улыбке, как вдруг кто-то схватил мой локоть и оттащил в бок.

Между нами появился Марк, закрыв собой и полностью завладел моим вниманием.

– Нам пора идти, – бросил он, пытаясь утянуть меня.

– Н-но я…

– В таком случае, – вдруг протянул Ярослав и махнул мне ладонью, – буду рад увидеть тебя ещё раз.

Темный взгляд Марк коротко скользнул по Ярославу и от чего-то все тело его напряглось. Я ощутила, как энергия в Марке заклубилась тьмой и уже сама потянула его в бок, прощаясь с Ярославом.

Марк недовольно и как-то уязвленно посмотрел в бок, игнорируя меня.

– Что случилось? Почему ты так выдернул меня из разговора?

– Это был не просто разговор, – прошипел Марк и сложил руки на груди. – Что ему от тебя было нужно?

– Ничего, мы просто разговаривали, – отчиталась я, и посмотрела туда, где ещё недавно стоял полубог, – зря ты злишься, Ярослав не плохой парень. Он тоже полубог и, между прочим, помогает другим.

От этих слов Марк лишь сильнее разозлился и вперил в меня свой темный взгляд, точно пригвоздив к шатающемуся полу.

– А ты всему веришь, да?

– А почему нет? Он был искренен.

– Не будь такой наивной, Миша. Ему от тебя точно было что-то нужно. Я видел, как ты над Горынычем колдовала, после этого твой блондичик и подошел. Значит ему нужна твоя сила.

– А что, – уязвленно бросила я, вздернув подбородок, – со мной только из-за силы можно общаться?

– А зачем еще?!

И повисло молчание. Марк поджал губы, но слов своих не забрал. В темных глазах может и блеснул испуг, но он быстро сменился злостью и раздражением.

Я сжала кулаки и покраснела от обиды. Она накрыла меня волной, вместе с ней волна разбилась о край катера и брызги взлетели высоко, окропив меня и Марка. С тихим шипением, капли растворились на коже.

– Я больше не хочу с тобой говорить, – процедила я и развернулась.

Щеки горели, точно от пощечины, и на негнущихся ногах я пошла куда-то на край катера. Пелена обиды застилала глаза, и я лишь рвано дышала, прокручивая в голове слова Марка.

«Из-за чего ещё?!»

Рядом раздался веселый, зазывающий голос продавца:

– Магниты, открытки, шапки…

Мне хотелось или разрыдаться или сбить всё вокруг и закричать от несправедливо брошенных в меня слов. Но передо мной, точно скала, кто-то вырос, накрыв тенью.

Я смахнула пелену слез и встретилась с замершим надо мной Горынычем. Две его головы тихо, с животным интересом следили за моими движениями, изучали.

– Горыныч? – удивилась я, не ожидав его увидеть. – Что с тобой?

Две его головы странно извивались, дергались, точно гончие, зачуяв жертву в лесу.

– Помогла ты мне, – прохрипела правая голова тяжело, точно подчиняясь чуждой воле, – да вот время отмотало не только для меня, но и для других голов. Теперь с ними что-то не так…

И я посмотрела на две головы, что больше не улыбались. Вытянула руки к центральной, чтобы проверить то, что натворила. Накрыла колючую кожу, покрытую чешуей, и всмотрелась в глаза. Горыныч посмотрел в ответ, как вдруг его зрачки дернулись, расширились, заполнив белки глаз тьмой.

Пар из ноздрей Горыныча ошпарил кожу.

Я не успела пискнуть, как грубые руки схватили меня за голову и отшвырнули в сторону. Секунда полета и резкая боль разлилась по телу, по локтю. Я ударилась боком о край лавочки и скатилась на пол. Прежде, чем потерять сознание, я посмотрела на размытого Горыныча и людей, бегущих куда-то.

Затем меня накрыла тень, но это была тень от моста, который мы проплывали.

И сознание отключилось.

***

Марк подошёл к самому краю катера, подставляя лицо прохладным брызгам. В голове бурлило, в груди кипело, а где-то внутри негодовал маленький, злобный еж. Нет, это была не ревность. Ну точно не ревность. Просто… он не хотел, чтобы Миша рисковала. Особенно рядом с этим полубогом. Тем более парнем.

Никаких чувств. Только стратегия.

В этом уверял себя Марк, но по странной причине продолжал хмуриться и злиться.

Позади раздались крики. Он резко обернулся. Толпа мечущихся туристов разбегалась, подпихивая друг друга, указывая в сторону противоположного края катера. Что-то явно пошло не по плану. В груди неприятно шевельнулся тревожный червь.

Марк сразу понял – Миша в беде.

Он рванул в сторону, лавируя между людьми и даже одной детской коляской. Прямо на него вылетел Касим, его слегка кренило, словно набитый живот мешал держать верный путь. Следом мчался Вихрь.

Выбежав на палубу, Марк увидел источник паники.

Змей Горыныч. Только теперь он больше напоминал не мифическое чудовище, а бешеную собаку. Он передвигался как зверь на четырёх лапах, рыча и кружа, его хвост с треугольным наконечником лихорадочно дёргался и сносил всё на своём пути, включая пластиковые стулья и пару недоеденных бутербродов со стола.

У его лап кто-то лежал. Белые волосы рассыпались по полу, а рука неестественно выгнулась. Жертва была без сознания.

– Миша… – выдохнул Марк, но воздуха будто не хватило.

Он выхватил кинжал, что материализовался из тьмы, взгляд зацепился за Змея, и мозг включил боевой режим. Беглым взглядом он тут же пробежался по противнику, оценивая и выискивая слабые места.

– Крааасииивая… – прорычал Горыныч утробно, явно имея в виду Мишу.

Не сговариваясь, Марк и Вихрь кинулись в атаку. Но Горыныч оказался проворнее, чем выглядел. Хвост хлестнул вбок, и Марка откинуло прямо в стойку с сувенирами.

Он успел полоснуть Змея по ноге и тот завопил.

На Марка посыпались магниты, статуэтки, матрёшки. Меч отлетел к чьей-то ноге.

Сверху каркнул Касим:

– Вихрь, достань Мишу, я отвлеку!

Марк уже поднялся и решил отвлечь Горыныча на себя. Схватил первое, что попалось под руку – брелок с кошкой в кокошнике – и швырнул в Горыныча. Потом пошли в ход магнитики, матрёшки, даже лосьон после загара с надписью «Купался в Неве и выжил».

Горыныч ловко уворачивался, но злился всё больше. Он кидался то влево, то вправо, но не отходил от Миши. Марк швырнул очередной предмет, что-то мягкое, странное, и попал прямо в голову Змею. Это оказалась шапка-ушанка с надписью «Я люблю Питер».

Горыныч застыл. Несколько секунд они смотрели друг на друга.

С нечеловеческим рыком и комичной любви к малой родине, будто оскорбили его любимый Питер, Горыныч сгреб Мишу, поднял в лапы и выпустил крылья. Широкие, кожаные, с паутинкой прожилок.

Марк не успел подняться как резкий взмах крыльев отшвырнул его вместе с сувенирами в борт. Катер закачался, люди закричали, а чья-то селфи-палка улетела в воду.

Вихрь начал закручиваться вокруг себя, чтобы превратиться в духа, но его сбил огромный хвост, столкнув в ограждение.

Марк попытался встать. Второй взмах и снова в пол. Его придавило ветром, точно камнем.

Он поднял голову. Миша безвольно повисла в когтях чудовища.

Горыныч поднимался всё выше.

Сзади, с набитым пузом, тяело нёсся Касим.

Марк, прижимая ладонь к больным рёбрам, добрался до бортика.

Миша была уже далеко. Точка. Белая точка на фоне неба.

И он ничего не мог сделать.

***

Темнота окутывала пространство. Следуя за странным звоном, точно он стал осязаемым, я пробиралась к реальности. Отталкивала липкий и тягучий, точно мед, звон и приближалась к ещё большей тьме. Сама не знаю, куда я лезла, но в голове было четкое ощущение, что я должна карабкаться вперед. И вот, с очередным движением, я будто смахнула пелену. Звон настиг с болью. Оглушил. И с этой болью я вернулась в свое тело.

Раздалось шипение и я поняла, что сама издавала этот звук.

Разлепила глаза, но картинка не изменилась. Мрак все также окутывал пространство, поглощал меня. Лишь через время очертания стен и предметов проявились во тьме, когда я к ней привыкла.

Боль маленьким молоточком стучала по голове, по костям.

Я втянула носом сырой, холодный воздух и громко выдохнула. Потерянность сменил страх, и я приподнялась на локте, отметив, с какой болью отдавалось движение в теле.

Осмотрелась.

Где-то под купольным потолком были щели и через них просвечивались блеклые лучи света. Точно маленькие пауки, что плели свои паутины, они спускались к огромной, но пустой площадке. Я разглядела лишь голые стены и раскиданные в противоположной стороне доски. Возможно, они остались после строительства этого собора. А я точно находилась в одном из Питерских соборов, более того, в одном из его куполов. Это я поняла по стенам без углов, что тянулись вверх и сходились там в одной точке.

Звон в голове стих. Я села на корточки, держась за голову и вдохнула пыльный воздух. Темнота обступала меня.

Неожиданно раздалось громыхание, точно огромные купала зажали мою голову и отбили двенадцать часов. Я стала той самой кукушкой на настенных часах гостиницы, которая без сил повисла на циферблате.

Как только гром прекратился, раздался глухой топот. Лишь когда на стену с уличной стороны что-то громко приземлилось, я осознала, что это было хлопанье крыльев.

Зверь, что зацепился за купол, точно паук прополз вдоль стены. Я провожала его взглядом, ведь за ним следом сыпалась труха старых досок. Звуки затихли.

Я прислушалась, сжавшись.

Через мгновение дерево застонало и блеклый свет упал мне в ноги с высокого, сводчатого потолка, где растворилась дверца и огромная тень рухнула на пол. Приземлилась так, что пол задрожал в страхе. Или это я затряслась, затаившись в тени, которого не касался солнечный свет.

Бросила взгляд на потолок, откуда проникал в комнату блеклый луч – мой единственный шанс на спасение.

Огромная туша с тремя головами встала на задние лапы и тяжело фыркнула. Из ноздрей повалил дым и головы медленно, точно мучая меня, развернулись. Изучали пространство.

Он найдет меня.

И сожрет.

Страх плетью обжог спину, и я встала на ноги. Не могла же я стать ужином!

Но стоило мне сделать шаг, как половицы застонали, выдав меня. Все три головы обернулись.

Держась за стену я кинулась туда, где лежали доски. Почти схватила одну из них, но точный удар вышиб пол под ногами. Доски полетели на меня.

Со стоном я отлетела к стене и упала тряпичной куклой. Тело напряглось так, точно я была сплошным синяком. Мне хотелось взреветь от тяжести, но страх сковал тело. Плечо разрывала боль. Я нащупала торчащий сук дерева, что выходил из тела ниже моей ключицы. Кровь ударила в ладонь, рана запылала.

Горыныч на четырех лапах налетел на меня, и точно сорвавшийся пес стал обнюхивать. Горячий пар из его ноздрей обжигал кожу. Он навис надо мной безмолвной тенью.

Я зажмурилась и отвернулась, высчитывая секунды до своей смерти.

Как вдруг всё закончилось.

Тяжесть отпустила, и Горыныч отстал.

Я раскрыла глаза, сама не веря своей удаче, но тут же сердце ухнуло вниз. Там, куда меня отбросил Горыныч, валялись кости и черепа, затянутые паутиной. Надо мной клубилось облако пыли – это все, что осталось от множества человеческих останков.

– Ты съешь меня? – спросила я с дрожью. Мой голос отскочил от стен и одиноким эхом вылетел в окно у потолка.

Я была одна. Рана изнывала, кровоточа.

Ком подступил к горлу, и я вперила испуганный взгляд в спину Горыныча.

Тот вновь поднялся на задние лапы и что-то подтаскивал в центр комнаты, туда, куда падал столб света. Скрежет его когтей по отсыревшем дереву отдавался противными мурашками по моей коже.

Он бросил что-то к собранной куче и с громких, утробным звуком, выплюнул струю огня. Дерево, собранное им, вспыхнуло.

Меня обдал жар, и я даже прикрыла глаза ладонью, сторонясь яркого света.

– А что, нельзя съесть сырой?! – в отчаянии вскрикнула я, представляя, как Горыныч поджаривает меня над огнем, точно я была свиньей.

– Фырой… – утробно протянула левая голова и хищно повернулась в мою сторону. Я вздрогнула, замолчав. – Давайте фъедим её фырой.

– Нужно отпустить девушку, к-х, – вмешалась правая голова, обращаясь к остальным и бегло посматривала в мою сторону, – мы ее похитили, это плохо. Мы плохо закончим, к-х.

– Плохо закончим, вкуфно поедим… – облизнулась левая голова.

– Тихо всем! Я здесь за всех говорю! Вы не готовы все.

Головы затихли, вжавшись в шеи, кроме центральной, которая ощутила власть и упивалась ею.

Огонь откидывал на Горыныча яркие всполохи света, по краям его облепляли кровожадные тени.

Я поднялась на ноги, прикрыв рану, из которой торчал кусок отсыревшего дерева. Каждый вдох отдавался яркой вспышкой боли. Занозы расчесали мою спину, и она горела.

Горыныч развернулся ко мне. Нас отделял костер, который он развел в самом центре. От него исходил жар, но пламя не перекидывалось на деревянный настил. Видимо Горыныч его контролировал.

– Она фтала, кофо фмотрит на наф, – обращаясь к другим зашептала левая голова. – давайте убьем!

– Оставить нужно девчонку, к-х. Её уже ищут, – и точно в подтверждении своих слов правая голова громко втянула воздух ноздрями, – я чую вестника смерти. Это её ворон, к-х, плохо.

– Меня всё равно найдут, – прохрипела я, вмешиваясь в разговор. – Горыныч, отпусти меня сам, ты же не хочешь причинить вреда. Ты уже давно не такой.

– Она права, к-х. Не такой, мы хорошие.

– Был не таким, но ты вернула меня, – пробасила центральная голова и склонилась через костер. Огонь не тронул её, отскакивая от чешуи, тени залегли на вытянутой морде. – Теперь у тебя есть два варианта. Мы либо съедим тебя…

– …фьедим.

– Либо ты свяжешь свою жизнь с нами.

Я удивленно переспросила:

– Свяжу жизнь. Как?

Три головы разом прошипели, как одно существо:

– Невеста.

«Эссстаа» – эхо прошло к потолку.

– Что? Я должна стать твоей невестой? – и я хмыкнула, тут же согнувшись от резкой боли. Холодный пот выступил на лбу. Я выпрямилась, когда наводнение прошло и спросила. – Зачем тебе невеста, если ты всё равно пожираешь всех дев?

Точно в доказательство свет от пламени упал на валявшиеся у стены обглоданные кости.

– Ты другая, лунная дева. В тебе сила и она может слиться с нашей. Мы станем самыми сильными во всей Нави и начнем господствовать по всей Яви.

– Гофподствовать… – точно смакуя, произнесла левая голова и высунула свой раздвоенный язык.

Я хотела отказать, послать все три головы Горыныча за тридевять земель, но спиной ощущала, что моё спасение было где-то рядом, нужно только потянуть время.

Подыгрывая Горынычу, я аккуратно прошла к огню, что согревал раскрасневшуюся, местами посиневшую кожу. Почти черная кровь стекала по моей груди и капала к ногам. Все три головы безотрывно следили за мной:

– Фто-то задумала…

– Давайте отпустим её, к-х. Ой плохо нам будет.

– Будет плохо, ефли она не переварится.

Всех перебила центральная голова, все-также нависнув над огнем. Более того, она склонилась ниже, прямо в пламя, и выскользнула передо мной, опалив лицо паром:

– Что ты решила, лунная дева?

Я проглотила неуверенность и хрипло спросила:

– Что мне нужно сделать?

– Прими мое сердце, как артефакт силы и соединись с ним. Это сделает тебя богиней, но ты навечно окажешься привязана к нам и изменишься…

– Фтанешь фильнее…

– Беспощаднее…

– Они правы, – кивнула центральная голова, – ты станешь нашей.

Я попятилась, пропав во тьме. Горыныч, точно прочитав мое сомнение, выпрямился. Его тяжелые лапы смяли под собой горящие палки и пропустили сквозь огонь. Точно рожденный из пламени он перешагнул через него и ступил ближе ко мне. Каждая чешуйка отражала яркий свет.

А я все отступала, безмолвно сражаясь с собой, пока не прижалась к стене.

В лапе у Горыныча блеснул кинжал, и он протянул его мне, останавливаясь и заглядывая в испуганные глаза.

– Забери наше сердце и мы обретем силу.

– Фила фтанет нашей!

– Это будет плохо, к-х. Беги, полубог…

Раздался рык и правая голова, точно нашкодивший ребенок вжалась в плечи, замолчала.

Сердце мое зашлось в груди, я перевела взгляд с огромных глаз на клинок и тихо протянула:

– Ты хочешь силы?

– Как и ты.

– Я её не хотела, – качнула я, а моя рука, словно чужая, нависла над кинжалом. Странный соблазн прорывался по венам. – Сила не принесла мне ничего хорошего. Только боль потери.

– Ты должна потерять всё, чтобы возродиться из пепла. Как и мы.

И я отдернула руку, посмотрев на Горыныча. Прямо. Настойчиво.

– Так вот в чём дело. Ты не силы хочешь, ты устал от одиночества.

Две головы Горыныча зашлись в злобном смехе, запрокидываясь, а затем уставились на меня.

– Глупая футка, полубог…

– Какого одиночества!? Нас тут трое.

– И даже с тремя головами ты готов отдать свое сердце чужому человеку. Настолько пусто в твоей душе, что ты связываешь свою жизнь с кем угодно, кто обращает на тебя внимание, Горыныч, – с каждым брошенным словом пар из ноздрей Горыныча все больше клубился вокруг, шеи вытягивались. – Вас трое, но вы оглохли друг к другу и ужасно одиноки. Ты не мир хочешь захватить, а быть хоть кому-то нужным, даже если это насильно.

– Т-ты… – прошипел Горыныч. Его тело затряслось, в глазах правой головы блеснули слезы, а две другие головы исказила ненависть.

Горыныч вдруг перехватил кинжал и замахнулся.

Я не успела остановить его, как яркий свет прорвался вперед, разрывая моё сознание.

Жидкое серебро заволокло мои глаза и слезами скатилось по щекам. Волна энергии полоснула комнату, точно ножом по горлу.

Последнее, что я ощутила – невесомость.

***

Катер шумно, с криками, покидали люди. На дороге уже сверкали красные и синие мигалки. Всё гудело, визжало.

Мостовая была заполнена толпой зевак и даже разводные мосты не впечатляли людей так, как произошедшее на катере.

Кто-то говорил, что это террористы, они взяли в плен капитана катера и всю его команду. Выдвинули требования в несколько миллионов рублей и вертолете. Они даже выкинули за борт пару человек, а один из террористов и сам прыгнул за борт. Видимо побоялся, что будет схвачен.

Другие говорили, что всё дело в незаконной торговле, и что, прикрываясь прогулочным маршрутом, на катере провозили контрабанду. Многие утверждали, что из-за товаров контрабандисты поссорились прямо на палубе и устроили драку. Весь груз по итогу они выбросили за борт и исчезли.

Полицейские и скорая с тревогой выслушивали каждого и оказывали первую помощь, кого перебинтовывали, кому-то обещали посадить преступников, лишь бы успокоить тонкую душевную организацию очевидцев.

Только на пожилую пару, что твердили о крылатом монстре, смотрели с нескрываемым сочувствием и где-то за спиной уже набирали номер псих бригады.

Марк и Вихрь выбрались с катера и затерялись в толпе, чтобы сбросить с себя лишние взгляды.

Сердце в груди Марка отбивало дробь, и он бесконечно хватался за голову и осматривался. Мишу увели прямо у него из-под носа, и он не смог остановить Горыныча. Потолстевшего, съехавшего с ума Горыныча!

Вихрь кружил где-то рядом, прислушиваясь и сливаясь с толпой. Он внимал к миру, отмечая, где меняется энергия, чтобы найти Мишу.

Но помощь пришла раньше, чем они думали.

Над толпой зевак крикнул ворон, сделал круг и полетел куда-то вдаль.

– Касим! – крикнул Вихрь и протянул руку, чтобы показать Марку, но тот уже рванул вслед за Хранителем Миши.

Гудевшая толпа оставалась за спиной, булыжная мостовая мелькала перед глазами. Марк несся за Хранителем Миши по булыжной мостовой, оббегал женщин с колясками. Один раз чуть не врезался в парня, что ехал на самокате, но успел увернуться.

Продуваемый легким ветром в спину, Марк понимал, что за ним следует и Вихрь.

Вдруг Касим повёл крылом вниз и свернул на один из проспектов. Марк помчался следом, и перед ними развернулась широкая улица, некогда красивая и ухоженная. Газоны по бокам, покрытые кустами роз, казались обугленными, лепестки свисали как обгоревшая плоть. Уличные фонари, словно изуродованные стражи, мерцали судорожным светом.

Таким видел город Марк через потемневший взор. Он предчувствовал смерть, как сын бога Морока.

В самом конце, точно последняя крепость, стоял Исаакиевский собор. Золотые купола всё ещё блистали, отражая лучи багрового солнца, но в этом блеске было что-то зловещее. Белые стены теперь напоминали не мрамор, а воск свечи – тягучие, мертвенно-бледные. Каменные ангелы на фронтонах казались обезглавленными, их взгляды были пусты. Он больше не выглядел как гордый великан, выкованный из камня, он стал высохшим трупом.

Где-то в уголке сознания Марка мелькнула мысль: «Миша там».

Он не просто подумал, он почувствовал. Будто нить, вытканная из боли, натянулась от его сердца к собору.

И вдруг земля содрогнулась.

Прохожие охнули. Кто-то упал на колени, кто-то судорожно схватился за ограду. Марк остановился, расставив руки, чтобы удержаться. Ветер взвыл, ночное небо зашевелилось, словно его скребли когтями. Облака рванулись к собору, закрутившись в спираль.

Толпа заволновалась. Люди с лавочек бросились прочь, в панике и неведении.

Собор застонал.

Глухо, будто внутри кто-то медленно разрывал себе грудь. Золотой купол заходил ходуном, взвизгнул, как сломанная скрипка, и разорвался в оглушительном грохоте. Огромные обломки надгробьем обрушились на улицу. Пыль, кровь, крики.

Женщина исчезла под рухнувшим фронтоном.

Одна из колонн, что была украшена барельефом архангела, развалилась. Из пыли пробивались лучи, будто кто-то изнутри прорывался в этот мир. И затем повисла тишина.

Мертвая.

Когда пыль рассеялась, собор напомнил обглоданный череп. Из трёх башен остались две, и они стали выжившими братьями, склонившимися над телом павшего. Каменные слёзы трещин стекали по их стенам.

Над головой закричал ворон.

Марк очнулся. Он рванулся вперёд, в толпу, что теперь утекала от собора. Он прыгал через мраморные глыбы, через тела.

Но ничего не находил.

А кого он искал?

Миша! Алина!

Он уже не знал, кого искал. Мир смешался, время сплющилось. Он как будто опять стоял на детской площадке, где терял свою сестру. Ноги подкашивались.

И вдруг в самом центре, на большом плоском камне, он увидел свет.

Словно само время замерло. Камень был гладким, как алтарь. А на нём лежала Миша.

Покрытая пеплом, с выцветшими губами, будто вырезанная из воска. Из плеча торчал обломок дерева. Вся в крови. Кровь уже засохла, потемнела, пропитала одежду и склеила волосы. Но её лицо было мирным.

Марк не мог пошевелиться. Только стоял. И чувствовал, как что-то внутри ломается, тихо и без звука.

Он больше никого не мог спасти.

Касим взмыл и опустился рядом. Положил голову на грудь Миши. Замер.

Марк прислушался.

– Она жива, – выдохнул Касим. И воздух снова вернулся в грудь.

Пелена ужаса спала, и пришла боль. Настоящая, жгучая. Марк ощутил, как его сердце снова пульсирует, как кровь кипит. Он шагнул ближе, вглядываясь в её побелевшее лицо.

– Мы должны уходить, – с дрожью сказал Вихрь. Его голос был хриплым, как будто дух, желающий жизни, погибал среди смертей. – Здесь слишком мощный выброс. Я чувствую… Навь уже здесь. Они идут. И ещё… сирены. Люди.

– Дух прав, – Касим накрыл чёрным крылом окровавленное плечо Миши, – на такой выброс слетятся все. Это пир, который они не пропустят. Но куда нам идти? Миша не сможет пересечь мост. Её тело не справится.

Пыль оседала хлопьями. Всё вокруг будто омертвело: и собор, и город, и небо.

Марк сжал кулаки.

Он знал единственное месть, где можно было переждать. Но сам от этой мысли сжимался, как в огне. Он пообещал себе никогда туда не возвращаться. Это было место его боли. Его ненависти.

Но теперь он должен был решить, стоила ли Миша того, чтобы нарушить данное себе обещание.

Он посмотрел на Мишу. Такая хрупкая. Такая сильная. Она не сдалась, даже здесь. Без неё все планы на спасение сестры могли закончится крахом, а потому Марк склонился и осторожно поднял её на руки. Голова Миши прижалась к его груди, как когда-то прижималась к плечу Алина.

– Аккуратно! – каркнул Касим, разгоняя пыль. – Куда ты её несёшь?

Марк стиснул зубы. Он все решил, ради Алины.

– Домой.