«"Вильямсон зарвался" – последние слова Чарльза Стонбая на суде! Бывшего "торгового принца" отправили за решётку на двенадцать лет! Читайте в "Вестнике Гласстона"!»

Джей Эрмс стоял у входа в переулок на границе богатого Вэст-Эджа и Ламбета и с наслаждением слушал газетные заголовки. Он был полон энтузиазма и нетерпеливо вертел в пальцах ручку с золотым напылением – подарок любимому себе за будущие успехи на журналистском поприще. Вот-вот должен был появиться загадочный информатор, чтобы сообщить «нечто важное и серьёзное». А поскольку встреча назначена именно здесь, это «важное и серьёзное» наверняка касалось кого-то из богатеев, а значит, произведёт фурор.

Раньше Эрмс всего лишь писал биржевые сводки и всегда получал отказы в более серьёзных назначениях. По его мнению, Стонбай просто не терпел конкурентов, поэтому не давал журналистскому таланту Эрмса расцвести. А потому Эрмс воспринял арест бывшего шефа как открывшееся окно.

Может, всем и казалось, что дни «Вестника Гласстона» сочтены, но Стонбай не единственный держал газету на плаву. Эрмс без стеснения полагал, что он сам сможет дать «Вестнику» второе дыхание и занять место Стонбая во главе редакции. А там пойдут и приглашения в высшее общество, удачный брак, хорошие деньги – глядишь, и до звания «торгового принца» будет рукой подать.

«Если смог бездарь Стонбай, то действительно талантливый журналист и подавно сможет». Эрмс почти вслух рассуждал, не вернуть ли ему на страницы своё настоящее имя или оставить звучный псевдоним, как вдруг его окликнули:

– Мистер Эрмс?

Эрмс увидел усатого, аккуратно одетого мужчину в шляпе-котелке и, несмотря на теплую погоду, с поднятым воротником. Чуть склонённая в смирении голова выдавала в нём по роду деятельности слугу. Хотя с такой непримечательной внешностью он мог бы работать где-нибудь клерком – они все на одно лицо.

– А вы мой информатор? – поинтересовался в ответ журналист.

– Тише! Умоляю вас, – заозирался по сторонам слуга, хотя вокруг никого не было. – О нашей встрече не должны узнать. Мой господин предпочитает полную анонимность.

– И кто же ваш господин?

– Как я и сказал, сэр, он предпочитает анонимность. Однако он обеспокоен проблемой, о которой не может молчать, – продолжил шёпотом информатор. – Дело в том, что мой господин на днях был пассажиром дирижабля, с которым едва не произошло ужасное крушение.

Эрмс был готов завыть от досады: «И это всё?! Потенциальное крушение не равно крушению. Какой прок сейчас жаловаться на дирижабль? На этом громкий заголовок не построишь». Однако вслух Эрмс сказал:

– Как странно, я не слышал о таком происшествии, а я очень осведомлён о событиях в Гласстоне.

– Вы о нём не слышали, сэр, потому что дело замяли. Сам Грегор Вильямсон замял, и на то была причина.

«А вот это уже интересно. Не часто удаётся раскопать новости об отце прогресса».

– И какая же причина?

– Дирижабль, где было несколько десятков высокопоставленных дам и господ, едва не погиб из-за поломки двигателя. И, насколько успел услышать мой господин, двигатель не проверили, потому что тот был доставлен новым прямиком с фабрики Вильямсона.

– О, поломка произошла на фабрике! И это едва не стоило жизни всему высшему цвету Гласстона. Понимаю, – довольно потёр руки Эрмс.

– Мистер Вильямсон велел уволить весь экипаж дирижабля, а сам ничего не сделал. Мой господин обеспокоен, не получилась ли вся серия новых двигателей Вильямсона неисправной. Это может стоить кому-то жизни.

Эрмс кивнул со знанием дела. Конечно, большая шишка «обеспокоена» безопасностью. Как же! Просто кому-то захотелось отомстить Вильямсону за пережитый ужас в полёте. Да Эрмс и рад! Вот только писать обвинения в сторону самого отца прогресса и «торгового принца» Вильямсона? Эрмс ещё не был уверен, что, откусив, сможет прожевать такой кусок. А потому стоило подстраховаться.

– Эти сведения очень важны, как вы и сказали, мистер?..

– Гийоне Винс.

«Хм… Фамилия местная, а имя иностранное. Полукровка, хотя говорит без акцента».

– Мистер Винс. Я не могу обвинить фабрику Вильямсона в халатности только по вашим словам. Мне бы встретиться с вашим господином.

– Это невозможно, сэр! – отчеканил мистер Винс. – Однако вам и не понадобится с ним встречаться. Вот! – Винс вытащил из кармана сюртука перфокарту. – Здесь мой господин описал всё, что случилось по время полёта и после него. Так что вам не удастся выгадать имя моего господина по почерку или ещё как. Оно не должно мелькать на страницах прессы!

– Я вас понял, мистер Винс. Большущее вам спасибо.

«Почерк господина, может, и скрылся за дырками машинного кода, а вот имя того, кто воспользовался услугами Канцелярского бюро, должно было остаться».

* * *

«С дирижаблем первого класса едва не произошло страшное несчастье! Двигатель с фабрики Вильямсона был неисправен! Случайность или халатность? Пассажиры чудом спаслись! Читайте в номере!»

Статейные заголовки звучали со всех углов. Жители Гласстона заинтересованно вслушивались в свежие новости и обсуждали их на рабочих местах, у прилавков, перекидываясь с соседями через окна. Один только Джеймс не слушал. Мальчишка тщетно пытался продать ему газету, тряс ей перед носом, но Джеймс только пихнул газетчика плечом и побрёл дальше, грустный и бледный, как кладбищенская статуя.

Когда-то Джеймс и сам подрабатывал в юности. Тогда ещё ездили кэбы и громоздкие омнибусы. Пара лошадей тянули его так медленно, что можно было угнаться пешком. Вот он с товарищами и бегал за транспортом в надежде, что выпадет донести до дома багаж выходящих пассажиров. Платили всего пенни, но уже это становилось хорошим подспорьем к семейному заработку. Правда, чаще мальчишки пробегали километры и возвращались ни с чем.

Когда Джеймсу удалось устроиться на фабрику, он посчитал это большой удачей. Труд был тяжёлым, грязным, стоил здоровья, но оплачивался. Джеймс практически вырос на этой фабрике. Кто лучше него знает, что в сырую погоду портится смазка, а в слишком сухую работающая машина создаёт какой-то странный заряд, который притягивает к себе всю пыль и грязь, и надо снова чистить? Кто?

Работа позволила Джеймсу жениться, платить за еду и выпивку, переехать из трущоб. Если бы не это, то его старый дом уже попал бы под снос ради каких-то там железных дорог, и Джеймс бы оказался на улице среди тысяч таких же бедняг… И сейчас, наверное, так и будет.

«Чёртов Вильямсон!» Пнутый черенок полетел в переулок и спугнул крысу. Сокрушённый Джеймс сел там же и прислонился к стене. Оставалось только протянуть руку и просить милостыню, да только её тут сроду не давали. А жена выгонит его, такого бесполезного и безработного, ещё и кастрюлей вслед запустит, а сама уйдёт к этим суфражисткам!

Слёзы обиды потекли из глаз и образовали на щеках чистые водяные дорожки. «Думай, Джеймс. Тебя же кличут Сыщиком. Али такой наблюдательный умелец не сыщет работу?» – подбадривал он себя, но умом понимал, что с приходом прогресса работы стало не больше, а меньше. И сколько уже несчастных закончили свою жизнь голодными и в канавах, не в силах наскрести даже на ночлег.

И тут Джеймса осенило: «Винс!» В первый раз Винс был весьма щедр за сведения о фабрике, да и потом привлёк по какому-то странному делу, но заплатил! На фабрику Винс так и не устроился, и Джеймс не знал, откуда у того деньги, но, может быть, ещё найдётся?

И тут словно по волшебству сидящего Джеймса накрыла тень, а в ноздри ударил знакомый запах керосина и мокрой пыли, исходящие от бомбазиновой куртки.

– Мой старый приятель, чего это ты тут сидишь такой разбитый? С женой, что ли, поругался?

– Винс!

Усмешка друга и озорные огоньки в его глазах тут же привели Джеймса в чувство. К тому же это был тот редкий момент, когда Винс не прятал глаза за гоглами и можно было увидеть их миндалевидную форму и тёмно-карий цвет.

– Куда там! Всё хуже! Катастрофа! Я погиб! – стенал Джеймс как можно жалобней, и это даже было правдой.

– Что стряслось?

– Ну…

Джеймс замялся, вытер лицо и потёкший нос рукавом, явно на что-то намекая.

Винс звонко рассмеялся:

– Ла-а-адно, пойдём выпьем, и ты мне всё расскажешь. Я угощаю.

Джеймс просиял так, словно ему явился ангел. И вот несчастный работяга уже сидел в баре, поглощал пиво под звуки скрипучего пианино и жаловался на жизнь, фабрику и мистера Вильямсона.

– Ага, значит, после статьи Вильямсон перевернул фабрику вверх дном и заставил проверять и перебирать все детали и двигатели, – подытожил Винс.

– Ну да! Вопил, что двигатель из какой-то там серии оказался бракованным, и не глядя уволил всех, кто к этой серии прикасался. И меня!

– И тебя…

– Горе мне! Я на этой фабрике ещё мальчишкой трудился. А теперь всё! Жена меня выгонит! Я останусь без крыши! За что мне это?

– За репутацию Вильямсона, – зловеще произнёс Винс.

– Чего?

– Я слышал, из-за бракованного двигателя шум поднялся не только на фабрике. – Винс понизил голос. – Поговаривают, что техника Вильямсона перестала быть надёжной. Вот он и устроил показательный разнос с увольнениями, чтобы лицо своё сохранить. Мол, это не он, это всё растяпы-работники.

– Вот козёл! – в сердцах воскликнул Джеймс и стукнул кружкой по столу.

– Козёл, несомненно, – многозначительно кивнул Винс. – Вот что. Я работу другую нашёл. В этом городе много богатеев, которым нужны разные услуги.

– Так ты разнорабочий? – наклонил голову Джеймс. – Потому что в последний раз…

– Ага, разнорабочий, – улыбнулся Винс, – и беру тебя в помощники. Денег нам обоим хватит.

– Правда? – Джеймс так и просиял, не веря в свою удачу.

– Правда. И пусть Вильямсон пожалеет, что поступил так с тобой и другими честными работягами. За нас!

Винс поднял стакан с джином, и Джеймс с энтузиазмом поддержал тост:

– За нас!

В глазах Винса на миг загорелся хитрый огонёк. Впрочем, Джеймсу наверняка показалось. Он был счастлив.

* * *

Инес сидела в паромобиле отца и нервно теребила складки платья. Утро в её доме было недобрым. Таинственный вор продолжал кошмарить её семью и лишать покоя отца, а тут ещё и журналисты снова устроили охоту за сенсациями.

Отец с раздражением бросил газету на стол и пнул ножку стула. Его крики и ругань слышал весь дом, и слуги старались не попадать под горячую руку. Через некоторое время отец почувствовал боль в груди, и Инес спешно послала за доктором.

Появившийся на пороге Эдельхейт застал её бессильно вздыхающей над пустым пузырьком отцовского лекарства.

– Мистрис Браун, что случилось?

Уставшая Инес рассказала ему всё: о здоровье отца, о его вечно гневном настроении, о тревогах о фабрике. Прокляла вора, газеты и своё бессилие. До того как Инес осознала, она уже плакала на плече Эдельхейта, что отец хочет снова выдать её замуж, как только для этого наступит приличный для светского общества срок, и тогда ей придётся снова переехать и во всём подчиняться мужу, а отец останется один.

Эдельхейт слушал, не перебивая, лишь слегка похлопывал Инес по плечу. Вся эта ситуация выглядела из ряда вон выходящей, если бы их увидел кто-то из слуг… Но Гай не отстранялся, не напоминал о приличиях, а только слушал.

И лишь когда Инес закончила и поняла, что подошла непозволительно близко к малознакомому джентльмену, то отшатнулась с испугом:

– Я… то есть… ох.

Лицо Инес зарделось смущённым румянцем. Было видно, что она готова провалиться сквозь землю от стыда.

– Не беспокойтесь об этом, мистрис Браун, – тепло улыбнулся Гай, словно ничего не произошло. – Если вам неловко, то я ничего от вас не слышал. Но позвольте спросить про газету. Сегодня я не покупал номер и вижу, что зря.

Инес обрадовалась смене темы:

– Снова навет на паровые двигатели. Будто бы на фабрике произвели брак и поставили на дирижабль, и теперь все двигатели объявили опасными. Это… очень расстроило отца. Он сказал: «Стонбая больше нет, но в газете словно обитает его призрак».

– «Призрак», говорите…

– Мистер Эдельхейт?

Гай взглянул на Инес поверх маленьких чёрных очков. Взгляд его разноцветных глаз завораживал.

– Инес, вы не могли бы кое-что сделать для меня? Это может помочь вашему отцу.

Инес велела водителю остановиться на Адмонт-стрит. Сквер на этой улице был самым зелёным и прохладным местом в городе, нежные звуки оркестра автоматонов всегда привлекали прохожих, а потому здесь часто назначали неофициальные встречи.

Инес волновалась безмерно и хотела прийти на место раньше и собраться с мыслями, но пройдя по аллее к скамейке, поняла, что собеседник уже ждёт. Он тотчас узнал её и коснулся шляпы, не удосужившись встать, чтобы поприветствовать даму.

– Мистер Эрмс, – кивнула Инес, и журналист расплылся в улыбке.

– Мисс Вильямсон, – громко констатировал он, чётко выговорив каждое слово. – Чрезвычайно рад с вами познакомиться. Не удивляйтесь, в этом городе многие знают, как вы выглядите. Особенно газетчики.

Инес не понравились его тон и наглая ухмылка. Но мистер Эдельхейт рассчитывает на Инес. Как бы повёл себя он?

– Это вовсе не открытие для меня, мистер Эрмс. И я здесь по делу. Может, вы всё же покажете хорошие манеры и уступите даме место, чтобы я озвучила свой вопрос?

Эрмса словно щёлкнули по носу, и он подскочил со скамейки, которую до того занимал на самой середине. Инес с достоинством села, заняв своими юбками почти всё место, рядом на свободный край опустился журналист.

– Не буду лукавить, мне совсем не понравилась ваша статья, мистер Эрмс. Решать, безопасны ли двигатели, должны не журналисты, а специальная комиссия, которую, к слову, прошли все устройства моего отца. Если в каком-либо одном изделии замечен брак, то это недосмотр на месте, а не вина изобретателя.

– Ух ты, вам бы адвокатом на суде выступать, мисс Вильямсон, – присвистнул Эрмс. – Не ожидал от женщины такой осведомлённости в производственных делах.

– Миссис Браун, к вашему сведению.

– Ах да, конечно. – Эрмс закинул ногу на ногу и спросил: – Вы пришли отчитать меня за мою статью, миссис? Кажется, в письме речь шла о предложении.

– Мне нужно знать, кто рассказал вам эту историю.

– О, как жаль, что вы напрасно проделали путь сюда, ведь я не раскрываю своих источников. Первое правило журналиста, знаете ли… А зачем, спрашивается, он вам нужен?

– Чтобы поговорить с ним и указать или на его ошибку, или на клевету.

При этих словах Эрмс засмеялся, хотя честно старался сдержаться. Он быстро перестал, откашлялся и напустил на себя благопристойный вид:

– Ценю вашу прямоту, мисс… миссис Браун, но, как я и сказал, информаторы для журналиста – это святое.

Инес кивнула самой себе. Эдельхейт предупреждал, что журналист так и скажет. Но детектив также обронил, что даже к такому можно найти ключ. Например, Эрмс в чём-то схож со Стонбаем и падок не столько на деньги, сколько на громкие заголовки и славу. Инес немного подумала, как можно это использовать, и ответила.

– Мистер Эрмс, я могу дать вам более громкие и, что самое главное, более достойные вашего таланта темы. Вместо того чтобы… ругать «отца прогресса», можно приобщиться к его делам. Вы наверняка знаете, что в нашем доме произошла чудовищная кража.

– Конечно, об этом писали в «Вестнике Гласстона». Продолжайте, мисс.

– И вы, возможно, знаете, что расследование ведёт знаменитый в нашей стране детектив.

– Гай Эдельхейт? Я слыхал о нём. Неуловимый для прессы тип.

– Тогда, полагаю, вашей славе поможет информация о расследовании лично от детектива?

– Он согласен?

– Я это устрою, но только после того, как расследование будет завершено. Мы же не хотим помешать его работе и поимке преступника?

Эрмс серьёзно задумался. Обвинение детективом Стонбая произвело тогда фурор, но когда Эрмс узнал подробности, статья уже была состряпана этим писакой Кружом. Вот шанс отыграть очки.

– Личная беседа? Только со мной?

– Комментарий, – поправила Инес. – Да, лично вам.

Эрмс сплёл пальцы в замок, потопал ногой, взвешивая все «за» и «против». Никто ведь не узнает, кто выдал имя. Эрмс и сам не должен был его узнать, но оказался достаточно умным, чтобы дать взятку в Канцелярском бюро и прочитать, от чьего имени заказали перфокарту. Лучше бы воспользовались обычной печатной машинкой, но богатеи всегда любили новомодные штуки и теперь на этом погорают.

Он мельком глянул на миссис, которая сидела с королевской осанкой, вся преисполненная достоинства. Если Эрмс окажет услугу самой дочери Вильямсона и будет иногда напоминать ей об этом, то сможет получать от неё сведения. И такому информатору позавидует любой журналист. Пусть провалятся в реку все господа и их слуги. Вот настоящий куш!

– Я согласен, миссис Браун. Имя того, кто клевещет на вашего отца…