На центральной площади Гласстона шумел грандиозный фонтан, а через дорогу белело здание ратуши с высоким шпилем на красной крыше. Эта часть площади излучала саму солидность, достоинство и чистоту, зато по другую сторону от фонтана буквально через несколько десятков шагов располагался большой шумный рынок.

Здесь точили ножи, лудили прохудившиеся котлы, чинили мебель, обувь и музыкальные инструменты. Продавали продукты, ткани, зонты, а ещё ковры и одежду. В восточной части рынка особенно сильно витал запах рыбы и сырого мяса, к середине рядов прибавлялся щекочущий ноздри аромат острого перца и приправ, а в западной – пахло духами и пыльцой. Ежедневно вся эта палитра запахов смешивалась, а в духоте жаркого дня и жёлтого смога и вовсе превращалась в невыносимую вонь.

Некоторые люди, особенно местные продавцы, к этому привыкли, но многие всё же прикладывали к носу и рту платок. Для жителей Гласстона этот рынок был особенным местом, где обитатели разных районов могли встретиться лицом к лицу. Джентльмен в выглаженном сюртуке и дама с ажурным зонтиком могли в толпе столкнуться нос к носу с трубочистом или рабочим в покрытой копотью одежде. И тем, и другим это не слишком нравилось, но таков характер этого места.

Хотя по-настоящему состоятельные жители Гласстона предпочитали отправлять в такие места слуг, и вряд ли здесь можно было бы встретить кого-то из «торговых принцев» или богатых торговцев и промышленников. Однако главный рынок по праву носил звание «плавильного котла».

– Неудивительно, что ваш Призрак выбрал это место, – заметил Гай Вильямсону.

Фабричный магнат стоял рядом и стойко терпел своё пребывание в разномастной толпе. Прошло много лет с тех времён, когда он сам ходил по таким местам. Вильямсон привык чувствовать себя важной птицей. Всё его существо кричало: «Вот стоит сам Грегор Вильямсон – "торговый принц" и Отец прогресса. Славьте его!»

Но все проходили мимо, даже не взглянув. А всё потому, что без своей модной одежды, золотых запонок и шёлкового галстука, с совершенно обычным лицом, Вильямсон ничем не отличался от местных прохожих. Наверное, он трижды проклял Эдельхейта за эту просьбу одеться попроще, а домоправителя – за наличие в гардеробе столь невзрачного, по мнению хозяина дома, костюма.

Вильямсон старательно гнал от себя эти мысли. Он зорко разглядывал толпу маленькими прищуренными глазами и до боли сжимал ручку чемодана с деньгами, словно ястреб свою добычу. Вот только эту добычу предстояло отдать, и сердце Вильямсона протестовало.

– Не беспокойтесь, мистер Вильямсон. Деньги лишь приманка. Мы схватим Призрака, как только он возьмёт чемодан.

Согласно присланной инструкции, которую вор предусмотрительно напечатал на машинке, деньги следовало оставить у прилавка продавца чемоданов. «Хитро. Там кожаный аксессуар не привлечёт чужого внимания. Но в каком облике явится сегодня Призрак?»

Гай, как и Вильямсон, оглядел толпу, но не увидел ничего необычного. Вор мог одеться как джентльмен, а мог как вымазанный в грязи бродяга. Сам Эдельхейт сменил свой кремовый старомодный сюртук на серый, цилиндр – на котелок, а разноцветные глаза спрятал за тёмными круглыми очками.

Одежда его спутника выглядела обычной, но, какой бы невзрачной дешёвкой ни считал её сам Вильямсон, она всё равно стоила как содержимое пары прилавков. Особенно золотая цепочка карманных часов, которые Вильямсон не догадался оставить водителю.

– Мистер Вильямсон, вы просто находка для здешних карманников. Уверен, в радиусе ста ярдов все они уже приметили ваши часы.

– Молчать! Я тут по вашей милости, потому что вы ещё не соизволили поймать вора и вернуть мой чертёж. Я уже сомневаюсь в вашей компетентности и правдивости вашей славы, – неожиданно парировал Вильямсон.

– Что же, справедливо. Сегодня я надеюсь исправить эту оплошность. А сейчас ваш ход, сэр.

Много людей толпилось у автоматона, который учтиво приподнимал фетровую шляпу и демонстрировал на шести руках перчатки разных расцветок, а продавец тем временем нахваливал товар. Другой автомат в виде заводной белки раскалывал железными зубами орехи и издавал скрежет, отдалённо напоминавший фырканье грызуна. Ещё два автоматона, одетые как мужчина и женщина, танцевали свой механический танец. А вот и продавец чемоданов! Зазывает покупателей и любовно гладит свой товар.

Вильямсон поставил кожаный чемодан с красной лентой у прилавка, когда продавец отвлёкся на покупателя, и с оглядкой ушёл. Призрак обещал вернуть чертёж прямо в сейф, где его и взял, но Вильямсон воспринял это как издевательство. Впрочем, это оно и было. Но сколь ни крепла уверенность, что вор солгал, у Вильямсона всё равно теплилась надежда, что все его проблемы решились в тот момент, когда он оставил чемодан с деньгами.

Эдельхейт делал вид, что читает крайне интересную книгу с прилавка, а сам присматривал за деньгами. К несчастью, у торговца чемоданами сегодня хороший день и много кто останавливался взглянуть на его товар. Из-за этой вереницы людей было сложно держать заветную цель в поле зрения.

Солнце лило жидкий свет сквозь облака и не раскаляло брусчатку, но ветер сегодня перегонял дым и копоть с фабрик прямо в сторону площади и накрывал душным смогом.

Прошло довольно много времени, по прикидкам Гая больше часа, а драгоценный чемодан так и стоял нетронутый и не замеченный никем. А тут ещё и торговец уличной едой прикатил свою телегу и заслонил обзор. Под закопчённым чугунным листом у него стояла включенная горелка, на листе – три жестяные канистры с горячим чаем и какао. Вокруг них торговец прямо на открытом воздухе разложил бутерброды с ветчиной и варёными яйцами.

– Не желаете ли перекусить, сэр? Всего флетч4! – спросил торговец.

Сам он держал у рта платок, как и многие вокруг, кто чувствовал горячий зловонный ветер.

– Нет, благодарю. Есть менее болезненные способы умереть, чем уличная еда, – ответил Эдельхейт.

Торговец никак не прокомментировал ответ, а только пожал плечами. Гай уже нетерпеливо заглядывал за тележку, чтобы убедиться в сохранности чемодана, как вдруг позади раздался грохот.

Шум был быстрым, как от выстрела или фейерверка, но взорвалось что-то рядом, и над площадью поднялся множественный визг. Одни растерянно оглядывались по сторонам. Кто-то куда-то побежал. Торговцы не знали, что делать со своими прилавками – собирать или спасаться налегке.

Гая по носу задела чья-то шляпа. Он оглянулся на прилавок с чемоданами и с ужасом обнаружил пропажу. Внимательный взгляд рыскал по толпе. Кто-то всё ещё убегал, другие уже остановились, так как после хлопка ничего не последовало. Третьи как ни в чём не бывало продолжили прохаживаться меж рыночных рядов.

Эдельхейту на миг показалось, что он видит в толпе красную ленту чемодана, но она оказалась от женского платья. Тогда он выбрался из водоворота людей, оглядел площадь и тут же заметил спешащего к паромобилю человека в бомбазиновой куртке, с чемоданом в руках, а тележка с едой благополучно брошена на окраине рынка.

Гай кинулся следом, вслух ругая себя на чём свет стоит. Какой дурак станет продавать чай в жару? Умелые торгаши знают, что сейчас в ходу холодное пиво и лимонад. А закуски? Никто не станет работать в убыток и продавать их за полупенни!

Вор прыгнул в коричневый паромобиль и нажал на рычаг газа. Эдельхейт тоже сел в ближайший, крикнув хозяину: «Полиция, сэр!», и помчался следом по узким улицам Гласстона.

Эдельхейт не разбирал, куда едет, только не упускал из вида нужную машину. Она ловко лавировала меж остальных, точно угорь в реке, и то и дело гудела, требуя пропустить. Водители других паромобилей с раздражением грозили кулаками слишком шустрому водителю и с удивлением замечали мчащегося за ним Эдельхейта.

Вот они свернули на ещё более узкую Мэрил-стрит, где могла протиснуться от силы одна машина. Прохожие, заслышав скрип колёс, быстро разбегались к стенам. Где-то рядом задребезжали колокольчики и струны шарманки, но затихли позади вместе с чьей-то бранью.

Коричневая машина явно спасалась бегством, нервно дёргаясь то чуть вправо, то чуть влево и поднимая облако пыли. Паромобиль Гая подпрыгнул то ли на камне, то ли на гнилом овоще, и Эдельхейт ударился головой о крышу. От тряски с носа слетели очки.

В проёме впереди показалось слепящее солнце. В бело-оранжевом свете паромобиль вора свернул налево. Они приближались к 3-ей Центральной, где вечернее движение напоминало густой кисель. У Гая затеплилась надежда поймать вора там, но тот снова нырнул в переулок, совсем не предназначенный для транспорта.

Послышались крики. Прохожие бросались наутёк к ближайшим дверям и вжимались в стены. Дверцы мобиля царапались о кирпич и высекали искры. Коричневый мобиль снёс бельевую верёвку, и на лобовое стекло Гая полетели чьи-то линялые сорочки и панталоны. Когда их унесло назад, Эдельхейт увидел перед собой женщину с корзиной.

Рычаг на себя. Мгновенное торможение. Резкий скачок телом вперёд. Удар головой. Упавшая корзина.

Когда Гай поднял голову, на него круглыми от ужаса глазами смотрела женщина. Перепуганная, крикливая, но живая. Призрак же растворился в переулках, которые, без сомнения, прекрасно знал.

Голова болела, а со лба стекала капля липкой крови. Гай был бы рад вывалиться из этой машины на твёрдую землю, но отдыхать было рано. Чуть переведя дух, он тоже за рулём медленно последовал по следам разрушений и, к своему разочарованию, нашёл стоянку с арендными паромобилями. Сторож и по совместительству продавец признался, что мобиль вернули час назад, а арендовал его ещё вчера «аккуратно одетый джентльмен», совсем не похожий на торговца уличной едой.

Гай посмотрел на паромобиль, который он и сам «одолжил» и даже слегка потрепал, и со вздохом произнёс:

– Что ж… И мне надо вернуть владельцу этот и идти каяться перед своим нанимателем. Надеюсь, Инес повезло больше.

* * *

Когда Вильямсон услышал новости, его чуть не хватил удар. Он тяжело сопел и держался за грудь, но продолжал поносить «нерадивого детектива» на чём свет стоит. Даже свежая рана на голове Эдельхейта не смягчила гнев фабричного магната, который только что отдал кругленькую сумму, но, конечно, никакого чертежа взамен не получил.

Эдельхейт с улыбкой спросил, не может ли Вильямсон нарисовать этот чертёж снова, но магнат шутку не оценил и велел Эдельхейту убираться. В закрывшуюся дверь даже полетела трость.

Гай поймал на улице столь редкий нынче экипаж и попросил высадить его в начале Оуксфорд-стрит, чтобы пройтись до дома пешком. От мощёной дороги по-прежнему исходил жар. Люди старались держаться поближе к реке, несмотря на то что она зацвела и отвратно пахла.

Каких-то четверть века с небольшим это было настоящим бедствием, потому что до постройки канализации весь мусор и содержимое ночных горшков сваливали в реку. И летом наступал великий смрад, приносящий эпидемии и смерть. Канализация стала для Гласстона настоящим чудом.

«Хоть что-то здесь не приписывают Вильямсону», – усмехнулся про себя Гай и услышал рядом жалкое скуление.

Он заглянул за угол и увидел облезлого и тощего ретривера. Его грязная блекло-золотая шерсть местами слиплась в красные сосульки. Пёс был совершенно не агрессивен, а скорее напуган и забит и совсем не походил на местных беспородных хвостатых бродяг.

– Чей же ты, приятель?

– Да ясно чей!

Гай обернулся к женщине, которая на ступенях чистила кирпичным порошком горшки.

– Он тут давно околачивается, ещё с выставки. Видали её? Мистер Смит выставил его против пса Милсворда и опять проиграл.

– А вы очень осведомлены, леди.

Женщина фыркнула от такого обращения. С задранной на колени юбкой и в компании ночных горшков она вовсе не чувствовала себя «леди».

– Да этот Смит каждый год какую-нибудь псину выкидывает, а нам тут и без того собак хватает. Хотите – забирайте!

Ретривер смотрел робко и доверчиво. Когда Эдельхейт показал ему пустую ладонь, пёс понюхал её и лизнул. Гай попросил женщину за пенни вынести собаке поесть, но та запросила три. Гай согласился, а после забрал пса с собой. «Среди арендаторов миссис Палмер, кажется, есть семья с ребёнком, который был бы счастлив за ним приглядеть».

Впоследствии пёс, которого Гай начал кликать Винсент, частенько убегал от той семьи, скрёбся в дверь на чердак и так лежал на пороге, пока дверь не открывалась. Эдельхейту казалось это невероятно трогательным, и он очень просил миссис Палмер не ругаться и не гнать собаку. Та под взглядом магических глаз Эдельхейта сдалась.

В один из таких дней Гай как раз лежал на диване, закинув ноги на подлокотник, как услышал на лестнице шаги двух человек. Винсент заволновался и поспешил спрятаться под кровать. «Сторожевым псом его можно не ставить», – вздохнул Эдельхейт. Но тут в дверь постучали, и миссис Палмер доложила:

– Мистер Эдельхейт, к вам миссис Браун.

– Пусть войдёт. – Гай поспешил подняться и надел круглые чёрные очки. – Мистрис Браун, прошу, проходите. Мне так жаль, что я не смог увидеться с вами раньше.

Глаза домовладелицы при этих словах смущённо забегали, но она всё же вышла, оставив неженатых мужчину и женщину наедине. Интересно, насколько старательную хозяйку хватит, прежде чем она уступит искушению пустить на кухне слухи?

– Похоже, мистрис Палмер считает наше уединение предосудительным, – улыбнулся Гай. – И я даже склонен с ней согласиться. Моё общество пагубно для вашей репутации и уж точно не придётся по нраву вашему отцу. Кстати, как он?

Инес деликатно прошла в комнату. В этот раз на ней было светло-серое платье в тёмную полоску и большой бант на шляпке и турнюре.

– Ему намного лучше, и он снова занялся работой, – уклончиво ответила Инес.

Она начала теребить оборку платья, словно чувствовала себя неловко. Не смотрела Эдельхейту в глаза. Впрочем, глаза он спрятал за очками. После бессонной ночи и работы они сильно покраснели.

– Мистрис Бра…

– Прошу простить мне моё нетерпение, мистер Эдельхейт. Я беспокоилась о вас, поэтому пришла вас навестить.

– Беспокоились обо мне?

Инес подошла и протянула ладонь к уже заживающей шишке на лбу Эдельхейта, но тот отшатнулся. Миг, полный неловкости. Смятая в ладони кружевная перчатка. Смущённое покашливание и рефлекторный жест, поправляющий очки.

– А-а… как ваша голова? – нарочито беспечно заговорила Инес, блуждая взглядом по комнате.

– Прекрасно размышляет. Однако в следующий раз я бы предпочёл прогулку на экипажах, – отшутился Эдельхейт.

– Вы не пришли на приём к графине, хотя были приглашены. Вот я и подумала, что вам может нездоровиться.

– А ваш отец, стало быть, приходил и наверняка рассказывал, что я от стыда и позора не смею показаться на людях.

Инес откашлялась и посмотрела в сторону. Эдельхейт попал в точку.

– Что ж, – продолжил он, – смею вас заверить, что причина иная: мне просто не хотелось идти.

Инес удивлённо вскинула голову. Как легко Эдельхейт отмахнулся от приглашения одной из самых именитых женщин города, как легко проигнорировал приём, на который мечтает попасть весь Гласстон. Вот бы и самой Инес так же просто делать то, что хочется ей, и руководствоваться исключительно своими желаниями.

– Однако, если бы я знал, что там будете вы, я бы непременно пришёл… чтобы узнать новости о нашем деле, разумеется.

На миг появившийся румянец Инес тут же пропал. Она сделала вид, что у неё першит в горле, а когда подняла голову, то снова имела исключительно деловой вид.

– Я узнала имя, но пришлось кое-что пообещать…

– Что-то серьёзное?

– Вы должны по окончании расследования дать комментарий мистеру Эрмсу. Он был крайне воодушевлён такой перспективой. Я прошу прощения, что решила за вас…

Но Эдельхейт тут же рассмеялся, а Инес смотрела на него удивлёнными глазами. Она что-то не то сказала?

– И это всё? Я ещё легко отделался. Вот только боюсь, что воодушевлён он был тем, что познакомился с самой Инес Браун, дочерью отца прогресса. Поверьте, Инес, вы этого журналиста ещё увидите на своём пороге, – продолжал смеяться Гай.

– Вы об этом знали? И специально отправили меня?

– Каюсь.

Инес поняла, что ей манипулировали, и почувствовала обиду. Ей казалось, что Эдельхейт поверил в её силы и попросил помощи! А оказалось…

– Что ж, надеюсь, ваша игра того стоила, мистер Эдельхейт. То, что вы желали узнать…

Инес быстрым шагом приблизилась к столу и на чистом листе написала имя.

– Приятного вам дня, сэр, – кивнула она и вышла за дверь.

На лестнице затихали её каблуки.

Гай сначала смотрел в пустой дверной проём, а потом на пса, что выглянул из своего укрытия.

– Кажется, я обидел леди.