Джеймс ушёл с площади сразу, как началась шумиха. Тихо и незаметно, словно подражал Винсу. Может, Джеймсу не стоило приходить? Да ещё и наряжаться в лучший костюм! Но он хотел убедиться, что план Винса сработает, что Милсворд получит по заслугам.

«Кажись, получил. Винс всё верно просчитал. Он всегда всё верно просчитывает».

Джеймс остановился посреди пустого переулка и посмотрел вверх на темнеющую полоску неба между домами. Над головой нависла луна, похожая на откушенный кусок сыра.

Что делать дальше? С появлением Винса жизнь Джеймса взяла крутой поворот. Винс всегда давал направление, выдавал награду за старание, говорил, что делать. А теперь он ушёл, его последнее дело доделано, и Джеймс не знал, что теперь делать со своей жизнью. Кто бы подсказал?

Позади послышался тихий шум. Джеймс резко обернулся. В голове пронеслась мысль, что его такого нарядного вполне могли принять за богача, которого стоит ограбить. Но то всего лишь шумела кошка на куче мусора. Она мяукнула и бросилась в темноту за крысой.

А шум меж тем повторился…

Джеймс сглотнул и поспешил вперёд. Сегодня лучше идти по многолюдным улицам, а не узким переулкам. Когда на тебе пожелтевшая рубаха и в кармане ни монетки, чего бояться? А сегодня с него вполне могли и снять этот модный сюртук. Как это он не подумал? Сыщик называется!

Так Джеймс ругал и подбадривал себя вслух, пока не надоело. Потом он стал считать свои шаги, но быстро сбился. Начал подтрунивать над собой от имени Винса, представляя, что тот рядом. Придумывать ответы на остроумные шутки и самому же над ними натянуто смеяться.

А меж тем позади точно раздавались чьи-то шаги и шорохи – то приближались, то отдалялись, то вовсе затихали, а потом выныривали из ниоткуда. Окружающая тишина звенела в ушах.

Джеймс не решался обернуться. Он шёл всё быстрее. От макушки до спины пробегал холодок. Стылый осенний воздух проникал в горло и заставлял покашливать. Джеймс споткнулся в темноте и ударился коленом о камень. Разум затопила паника. Он быстро поднялся и, хромая, побежал что есть сил.

Кирпичное ущелье в сумерках изгибалось то в одну сторону, то в другую. Тупиковые проходы завалены мусором. Вокруг сплошные дома-гиганты с узкими проходами между отвесными стенами.

Снова споткнулся. Колено взорвалось острой болью. Шляпа слетела с головы и покатилась дальше. Позади зазвенел детский смех. Джеймс обернулся и успел увидеть, как за углом скрывается маленькая фигурка мальчика.

Ребёнок! За ним всё это время гнался ребёнок! Ну, Джеймс, даёшь! Так перепугаться шороха за спиной. Как будто сам мальцом не бегал босым по этим улицам и не искал, кто какую монетку обронит.

Джеймс облегчённо выдохнул и встал, покачиваясь на здоровой ноге. Отряхнул брюки и понял, что куда-то делась шляпа. Обернулся и вздрогнул. На него смотрел и хитро улыбался человек в белом.

Джеймс и слова сказать не успел, как его схватили за воротник, как нашкодившего мальчишку, и прижали к стене. Повреждённое колено болезненно заныло. Он хотел вырваться, но возле его лица блеснул револьвер.

– Приветствую, Джеймс Хоттон, – сказал с иностранным акцентом человек в белом, да так вежливо, будто они здоровались в местном «Джентльменском клубе».

Из-под приспущенных чёрных очков на Джеймса внимательно смотрели разноцветные глаза. «Да это же этот… детектив с разноцветными глазами! Ох, вляпался ты, Сыщик!» Джеймс невольно задрожал от страха, в горле пересохло, про колено и думать забыл.

– Я не такой и страшный, если честно отвечать на мои вопросы. А вопрос у меня всего один: где Призрак?

«Я Призрак», – мелькнуло в голове у Джеймса недавнее признание Винса. Так это что же получается? Винс…

– Кто?.. – начал Джеймс, но его тут же встряхнули.

Детектив больше не улыбался:

– Не морочь мне голову, Хоттон. Твой приятель – вор, который взорвал фабрику Вильямсона, обчистил его сейф, украл деньги и чертежи, ограбил банк, шантажировал, сговорился с его врагами и устроил на улицах безумие.

Джеймс уже ничего не понимал. Винс – и всё это? Ну, то есть Винс поручал ему странные и сомнительные дела, но чтоб так серьёзно?

– Это не он, – только и смог пролепетать Джеймс, но осёкся.

«Ты ничего про меня не говори. Нет меня. Не существует», – вспомнил он наказ Винса. «Сыщик Джеймс Хоттон, ты болван!»

– Неужели?

Джеймс вздрогнул. Раз сказал «гоп», придётся «прыгать». Только б не прыгнуть ещё дальше, чем надо…

– Это всё Милсворд. Его нанял Милсворд! Я давал показания в суде. Винс… Призрак не виноват! Он умный парень, он бы не…

– Похвально и трогательно, – сухо прокомментировал детектив. – Слушай, Хоттон, меня не волнует, что вы с Винсом делали. Меня интересует, где он сейчас.

– Я… я не знаю.

– Скажи, и я отпущу тебя. Сможешь уехать из города.

– Я не знаю!

Взгляд Джеймса в панике заметался по переулку в поисках выхода или помощи и заметил, как из-за угла за ними наблюдал ребёнок. Джеймс посмотрел на него умоляюще, но мальчик и не подумал помогать или звать на помощь. Лишь наблюдал с интересом зрителя. Джеймс лихорадочно соображал. Как же вырваться? Куда бежать? Кого звать?

Дуло револьвера оказалось у него под подбородком. А голос детектива зазвучал вкрадчивым холодом:

– Неужели это стоит твоей жизни?

Джеймс тихо простонал и зажмурился. Он пытался представить уютный зал паба «До капли», угловой столик, где всегда сидел Винс. Их совместные попойки и дружный смех… Нет, Винс никогда не смеялся вместе с ним. Джеймс старался этого не замечать, но Винс всегда был скрытен, а в моменты откровения пугал, словно у него на уме вселенский заговор. В такие минуты его голос звучал так же зловеще, а миндалевидные глаза так же мерцали тайной, как у детектива в белом, словно они являлись отражением друг друга.

– Я не знаю точно, – пролепетал Джеймс.

– Значит, неточно знаешь? – не унимался детектив.

Джеймс прикусил губу. Лишь однажды, когда он был не слишком пьян после «Капли», рискнул проследить за Винсом. Из любопытства! Просто из любопытства! Джеймс прошёл за ним пару кварталов, а потом неожиданно потерял из виду, словно Винс растворился в темноте. Ну Джеймс и махнул рукой, и больше за ним не ходил. А теперь…

На револьвере под подбородком с щелчком возвели курок. Джеймс заскулил, как забитый пёс, и завопил:

– Да не знаю я точно! Не знаю! Разочек видел, как он идёт в сторону музыкальной башни!

Ещё один щелчок. Джеймс зажмурился в ожидании конца. Но револьвер у его лица неожиданно исчез, а крепкая рука отпустила воротник. Джеймс открыл глаза. Детектив в белом странно на него смотрел. Во взгляде было… облегчение? Разочарование?

– Спасибо, Джеймс. Прости, что напугал, – неожиданно мягко сказал он.

Джеймс ничего не понял. Только сглотнул и пошатнулся, еле удержавшись на ногах. Разбитое колено вдруг снова дало о себе знать.

– Уезжай из города завтра же утром. И не возвращайся.

– На какие шиши? – вдруг осмелел Джеймс.

– А разве тебе не платили? – усмехнулся детектив и донельзя напомнил этим Винса. Тот точно так же усмехался, когда Джеймс клянчил на пиво.

Когда человек в белом не угрожал пистолетом и даже снова улыбался, он действительно не выглядел страшным. Но какой ценой случилось это превращение? Джеймс предал Винса. Предал своего друга! От этой мысли хотелось выть.

Когда детектив развернулся, чтобы уйти, Джеймс неуверенным голосом спросил:

– Винс… – Детектив остановился. – Что с ним теперь будет?

– Если останется в Гласстоне, он обречён… но ты вроде сказал, что он умный парень.

И ушёл. Джеймс остался один. Снова.

* * *

Гай Эдельхейт взглянул на часы. Приём мистера Вильямсона вот-вот начнётся. Наверняка он ждёт «своего юриста», чтобы продемонстрировать всем инструмент собственной победы. Вот только рано начал праздновать. Сегодняшняя ночь ещё может изменить всё.

Эдельхейт вышел из тьмы переулков на улицу, освещённую фонарями. У погасшего горизонта возвышался огромный силуэт музыкальной башни. Циферблат слабо светился, минутная стрелка показывала без десяти. Скоро шестерёнки задвигаются, и пара бронзовых фигурок закружится в танце десяти часов.

Вокруг башни темнело много домов. Свет расплывался пятнами в окнах. Призрак мог бы поселиться в любом из них, но стал бы? Нет, человек с далеко идущими планами и большим умом предпочёл бы для отдыха уединение, где его не побеспокоит ни одна живая душа. Как Гай Эдельхейт выбрал чердак с отдельной скрипучей лестницей.

Эдельхейт поёжился от холода и начал рассматривать окна, где горел свет. Там мелькали тени мирно живущих людей. Они готовились ко сну, работали, читали или проводили время с семьёй. Так тихо и спокойно…

Гай покачал головой. Всё не то. Нужно смотреть внимательней. Он обвёл взглядом все окружающие дома слева направо и обратно… пока взгляд не остановился на вершине башни с мерцающим циферблатом часов. На самой высоте. Стоять выше всего города. И наблюдать, как коршун из гнезда.

Глаза Эдельхейта сузились.

– Скоро всё закончится. Так или иначе.

* * *

Смотритель кладбища делал последний обход. Иногда приходилось проверять, на месте ли сторож, с которым они на пару заботились о покое усопших. Раньше, когда кладбище было не такое большое, хватало и одного человека, но от одного старика сейчас мало проку, то ли дело от двух!

Приходилось гонять и любителей пикников, и малолетних хулиганов, не имевших ни капли почтения к мёртвым. На веку смотрителя даже было несколько случаев расхищения могил, против которых работали лом и крепкая лопата. А недавно сторож, будь он неладен, заявил, что увидел призрака. Вот недоумок! Мало ли чего привидится в тумане? На кой чёрт тогда было идти сторожем на кладбище, раз трусоват? Смотритель потом проверял, и всё было в порядке, так что это, скорее всего, приходил поздний посетитель.

Смотритель поднял повыше лампу. По кожаной широкополой шляпе начинал постукивать дождь. Поскорее бы вернуться в тёплую сторожку. Мистер Вильямсон был так любезен, что распорядился провести туда паровое отопление, когда помер его зять. Наверное, это была взятка, чтобы лучше заботился о могиле Мэнса Брауна. Да смотритель и не возражал.

Ещё всего один кружок, и можно отдыхать. Смотритель дошёл до ограды, опоясывающей кладбище по периметру. Здесь обычно ходит сторож, но от этого впечатлительного увальня всего можно ожидать, поэтому смотритель решил проверить лично.

Он дошёл до угла, где рос раскидистый дуб – единственное дерево на кладбище. Дождь уже зарядил знатно, и смотритель нырнул под дуб подальше от частых капель… и увяз ногами в земле.

– Это что такое?! – возмутился он вслух.

Даже дождь не смог бы так размягчить землю. Выглядело всё так, словно тут копали.

– Клад, что ли, зарыли? Ух, эти сорванцы.

Дети бедняков часто тут играют и выдумывают развлечения вроде пиратских тайников. Закапывают под землю всякий мусор, а смотрителю потом негде мёртвых хоронить, каждый клочок земли на счету! Смотритель покачал головой и решил вырыть «сокровище». Нечего тут мёртвых обделять. Лопату он как раз носил с собой на обходы на случай «гостей» посерьёзней.

И начал копать. Земля размокла до состояния чёрной каши и легко поддавалась. Вскоре лопата врезалась во что-то твёрдое. Смотритель смахнул остатки мокрой земли рукой. От увиденного он выронил лопату и сполз вниз:

– Матерь Божья!

Из земли торчала человеческая нога в ботинке. В воздухе разлился смрад гниения.

* * *

Вильямсон рассыпался в любезностях на приёме в своём особняке. Ярко светили лампы в белом зале. Столы ломились от яств и дорогих вин. Одни гости произносили тосты в его честь. Другие собирались в кружочки и обсуждали последние события. Журналисты стенографировали официальные комментарии и свои наблюдения. Вильямсон не поскупился на прессу и пригласил всех, кто имел хоть какое-то имя в городской журналистике.

Неважно, был ли кто-то из гостей на стороне Милсворда. Вильямсон победил, а значит, теперь все на его стороне. Пусть же станут свидетелями триумфа.

Милсворду Вильямсон тоже отправлял приглашение на приём. Ещё до суда. Ясное дело, что теперь он и носа не покажет наружу. Плакала его репутация. И ради чего?! Чтобы выступить против «отца прогресса»? Из жадности подмять под себя главное достижение паровой эпохи?

Вильямсон коротко вздохнул. Представить только, что он всерьёз рассматривал предложение Милсворда отдать в его семью Инес. Да Милсворд бы одним махом получил всё, за что Вильямсон боролся многие годы!

Нет. Всё это в прошлом. Милсворда нет. Фаулера нет. Смита нет. Стонбая нет. Даже этого надоедливого Хадингтона нет. Они все получили по заслугам, когда перешли дорогу Грегору Вильямсону.

– Мистер Вильямсон, – проворковала рядом юная мисс Талани. – А где же ваш великолепный юрист? Неужели он не придёт?

Наследница крупного модного дома вырядилась как на помолвку и сверкала в своих драгоценностях, будто стекляшка под светом ламп. Она напудрила щёки и стреляла глазками в стороны неженатых кавалеров, хотя самой едва исполнилось шестнадцать лет. Теперь понятно, на кого она нацелилась.

– Я посылал ему приглашение, но с Эдельхейта станется его проигнорировать. Вам лучше найти более пунктуальную компанию на вечер, – улыбнулся сквозь усы Вильямсон, изо всех сил изображая радушного хозяина.

Талани заметно приуныла и ушла. Но её вопрос интересовал и Вильямсона. Время приближалось к полуночи. Где, чёрт возьми, носит Эдельхейта?! Пускай сидящая за пианино Инес то и дело поглядывает на вход, Вильямсон готов сегодня закрыть на это глаза. Но надо же обсудить дела! Мэнс Браун всё ещё жив и на свободе. Это больше нельзя терпеть! Собирается Эдельхейт всё исправлять или нет?!

От этих мыслей Вильямсон снова почувствовал недомогание. Лекарство осталось в кабинете. Хозяин вечера покинул освещённый зал и поднялся наверх к личным комнатам. В кабинете нащупал выключатель, щёлкнул… и вздрогнул.

В кресле прямо перед ним сидел Гай Эдельхейт. И, скрестив пальцы, ждал.

– Эдельхейт? – сморгнул Вильямсон. – Какого чёрта вы тут делаете?

Лицо Эдельхейта было непривычно серьёзным, без тени улыбки. Дьявольские глаза слегка прищурены, а голос вдруг показался далёким и чужим.

– Конечно же, я пришёл обсудить последнее дело, мистер Вильямсон, – ответил Эдельхейт и махнул на свободное кресло у стены. – Присаживайтесь.

Вильямсон цокнул языком. Вообще-то это его кабинет, и ему впору приглашать садиться, а не этому детективу, который явился сюда сам и вальяжно расселся, положив ногу на ногу. Но Вильямсон напомнил себе, что пока Мэнс Браун не устранён, он обещал терпеть выходки Эдельхейта.

– Праздновали победу внизу? Разве у неё не горький привкус?

Эдельхейт кивнул на фотографию в рамке на стене: Вильямсон со своими друзьями, многообещающими дельцами, на их первом светском приёме. Милсворд, Стонбай, Смит, Фаулер. Все они начинали с ним. А теперь…

Но вместо этого Вильямсон ответил резко:

– Вас это не касается, Эдельхейт. Давайте к делу. Где Мэнс Браун?

– В могиле.

Повисла тишина. Вильямсон несколько секунд осознавал сказанное, потом поднял взгляд на Эдельхейта. Тот сидел хмурый, будто совершил то, что ему не по нраву. Стало быть…

– Эдельхейт… – заулыбался сквозь усы Вильямсон. – Значит… Мэнс мёртв?

– Мёртв.

Вильямсон рассмеялся от облегчения. Он вдруг почувствовал себя так хорошо и легко, словно всё это время носил в груди камень. «Все эти месяцы Мэнс… столько бед и беспокойства… Мёртв! Его нет! Всё кончено! Я победил!»

– Ах, Мэнс! Чёртов прохиндей! – продолжал радоваться вслух Вильямсон. – Поделом ему! Он явно считал себя умнее всех, а меня – полнейшим глупцом.

– Что вы, мистер Вильямсон. Вы не глупец по меньшей мере потому, что задавались одним справедливым вопросом.

Вильямсон перестал улыбаться и посмотрел на Эдельхейта с непониманием.

– Вы спросили, – пояснил детектив, – зачем вашим друзьям и давним партнёрам предавать вас, ведь вы связаны одним делом? Один утопающий обязательно потянет за собой других. Так и случилось.

– О чём вы говорите? – нахмурился Вильямсон.

– Ответ на ваш вопрос в том, что они не предавали вас.

– Это, простите, как?

Вильямсон уставился на собеседника во все глаза.

– Ваши друзья и партнёры не предавали вас, – повторил Эдельхейт. – Цепь событий запускал Призрак. И как только они раскручивались, Призрак появлялся и улаживал проблемы ваших друзей. Подобно тому, как я улаживал ваши. Мы с ним словно отражения друг друга.

– Плевать мне на ваши отражения. Хотите сказать, что Милсворд, Смит, Стонбай, Фаулер, Хадингтон не виновны?

– О, что вы! Они виновны, и ещё как. Все их вскрывшиеся грехи настоящие. Стонбай приносил в жертву любого ради липовых сенсаций и вёл двойную бухгалтерию. Смит подделал документы как минимум один раз. Фаулер брал взятки. Хадингтон участвовал в ограблении тоже как минимум единожды. А про махинации на производстве Милсворда вы лучше меня знаете. Сами же его потопили. Ваши друзья виновны в своих грехах… Они не виновны лишь в предательстве вас.

Глаза Вильямсона нервно забегали.

– Как это не виновны? Всем вот этим они хотели уничтожить меня! Вы же сами говорили…

Эдельхейт впервые улыбнулся. Он сменил положение ног и расслабленно продолжил:

– Возможно, вы правы, и к этому всё шло. Взять Стонбая, чьё внимание вы в последние годы называли навязчивым. Наверняка ему было обидно, ведь он помог замять скандал на заре вашей карьеры. Наверняка много лет назад вы сказали ему что-то вроде: «Зачем вам однодневная сенсация, если можно стабильно получать их годами?» И Стонбай согласился. Сенсации – это деньги к нему в карман. Вы знали об этом, а потому быстро поверили, что ради громкого заголовка он продаст и вас. Ведь вы… ваше разоблачение стало бы пиком его славы. Вы поверили, что Стонбай сделал столь долгосрочную инвестицию, чтобы в нужный момент её «обналичить», когда его дела пошли плохо. Возможно, в конце концов он бы так и поступил и без постороннего вмешательства. Кто знает?

Смит собирал досье на всех «торговых принцев». Прекрасная почва для шантажа. Особенно если учесть, что он знал о вас нечто такое, что загубит вашу карьеру на корню. Угрозой разоблачения он мог получить от вас что угодно – богатство, власть, вашу дочь. Вполне вероятно, когда вы отказали в помолвке, Смит уже продумывал план действий, но помешал арест. На суде он смолчал, потому что внял моему совету, но легко заговорит, когда почует реальную возможность вам отомстить.

Хадингтон купил театр и жил на широкую ногу на деньги, которые ему заплатили вы. Для него вы наверняка представлялись отличной дойной коровой. Но вас такая перспектива не прельщала, и вы наверняка осадили Хадингтона. Что ж… На какое-то время он действительно притих и наслаждался своей жизнью. Но вы всегда опасались, что он раскроет ваш секрет. Потому так легко поверили, что Хадингтон мог сговориться с Призраком за вашей спиной, хотя эта теория даже для меня была чересчур натянута. Зато вы с таким удовольствием благословили арест директора театра.

А вот ваш ближайший друг Милсворд предпочитает сам занимать пьедестал. И в одиночку. Он бы женил своего сына на вашей дочери и в решающий момент легко мог «потерять» брачный контракт. И имя «Вильямсон» осталось бы только на могильном камне. Впрочем, это всё теории, – заключил Эдельхейт. – Я не знаю, как оно было бы на самом деле, не вмешайся в ваши дела Призрак. Например, он перенёс вину за бунт на мистера Милсворда. Милсворд слишком жаден, чтобы давать деньги беднякам. Он не давал такого приказа.

– Как же? Ведь он говорил, что давал!

– Он не отрицал, что давал. Если бы все думали о вас лучше, чем вы есть, вы бы спешили их разубеждать? Вот и мистер Милсворд – нет. Однако этим он попался в сети Призрака. Вместе с признанием в раздаче денег Милсворд невольно связал себя с причиной бунта.

– Что же это получается? Вы обо всём знали, но всё равно отправили его… их всех под суд? Все их так называемые «грехи» можно было уладить по закону. Но я же думал, что они…

– По вашему закону – возможно. Но не по справедливости. Я же добиваюсь справедливости, мистер Вильямсон.

– Вы!..

Вильямсон почувствовал, что закипает, сердце застучало как бешеный поршень, а потом одна догадка прояснила всё.

– Я понял, – нервно захихикал Вильямсон, – вы ни о чём не знали. Вы поговорили с Мэнсом. Это он рассказал вам всё. Рассказал, как вы ошиблись, когда посадили моих друзей! А теперь вы прикрываете свой провал сказками про справедливость!

– Нет, – спокойно ответил Эдельхейт, – я никогда не беседовал с Мэнсом Брауном. Я же говорил вам, мистер Вильямсон. Если бы у меня были доказательства, что это вы столкнули Брауна, и был бы живой пострадавший, я бы посадил вас за решётку. Но, к сожалению, Мэнс Браун умер.

– Вы убили его!

– Нет, – неожиданно сказал Эдельхейт. – Его убили вы, когда столкнули с подмостков на фабрике.

– Чушь! Вы сами сказали, что Мэнс теперь в могиле!

– В могиле. И давно. Но не в той, в которой его похоронили вы. Призрак об этом позаботился. Он как фокусник сделал из Мэнса Брауна иллюзию мщения, в которую вы поверили. Вы так желали его смерти, потому что знали, чем вам грозит живой Браун.

Эдельхейт сделал драматичную паузу, какие любил делать сам Вильямсон в моменты своей славы. Но сейчас Грегор тяжело дышал и держался за сердце:

«Да что несёт этот Эдельхейт? Милсворд не виновен? Мэнс давно мёртв? Тогда…»

– Тогда кто такой этот Призрак? За что он так со мной?

– Ваш старый соперник… Изобретатель, имени которого вы не запомнили… или заставили себя забыть, не Боун, не Баум и не Браун. А Брайан. Брайан Винс Мерси, – чётко проговорил Эдельхейт. – Двадцать пять лет назад вы заплатили уборщику театра, чтобы он открыл вам дверь в мастерскую Мерси, и поменяли чертежи местами. Подложили свои бездарные рисунки гениальному изобретателю, а его – забрали себе. Мерси тотчас заметил подмену. В конце концов, он – истинный создатель. Он заявил о краже в полицию. Но там ему не помогли, потому как вы всё предусмотрели и заранее запатентовали настоящие чертежи у нотариуса. И был бы человек по имени Уолтер Смит ни при чём, если бы не согласился на вашу взятку и не поставил бы дату патента на год раньше. Мерси ничего не смог доказать, ведь сроки пропажи и патента не сходились.

Тогда Брайан Мерси пошёл в газету в надежде, что публичный скандал поможет восстановить справедливость. Тщетно. Тогдашний редактор Чарльз Стонбай выслушал его, но не спешил публиковать историю, а вызвал вас на откровенный разговор. И вы с ним договорились. Мерси снова ничего не смог сделать. Он читал статью Стонбая о вашем гениальном изобретательном уме, и у него тряслись руки. Вам к тому времени уже выдали ссуду на строительство прототипа парового двигателя. Вина Фаулера тут невелика, он всего лишь за взятку выбил для вас разрешение у банка.

Но Мерси не хотел сдаваться. Он до последнего верил в справедливость, а потому пошёл к вашему партнёру Саймону Милсворду и всё ему рассказал. Мерси надеялся, что совесть не позволит этому человеку работать с вором по краденым чертежам. Но Брайан Мерси ошибся. И дело даже не в том, что Милсворд не поверил незнакомцу с улицы. Поверил. Вот только сказал: «Да пусть и так. У Вильямсона больше шансов. Я лучше поставлю на него, чем на нищего старика».

– Ложь! Всё ложь!

– Нет, мистер Вильямсон. Это вы лжёте. Вы лгали двадцать пять лет. Лгали своей семье, всему городу, своей стране и всему миру. Но мне не лгите.

Глаза Эдельхейта угрожающе сузились. Ни следа улыбки.

– Брайан ничего не сделал! – вскричал Вильямсон. – У него в столе лежало сокровище, способное превратить город в жемчужину империи. А он, как ювелир, всё обтачивал и обтачивал, пока сокровище не превратилось бы в пыль! Я вытащил эти изобретения на свет! Я поднял захудалый городишко на вершину славы. Я – Отец прогресса!

– Вы вор, Вильямсон! Брайан Мерси как истинный создатель паровых технологий прекрасно понимал ограниченность их потенциала. Рано или поздно технология бы достигла своего предела и была бы уже не в силах обеспечивать Гласстон – давать людям то, к чему сама же их приучила. Это уже происходит. Неужели вы настолько ослеплены собственным тщеславием, что не видите? Вы вставили в механизм города стеклянную шестерёнку, и она уже треснула.

Брайан Мерси был истинный гений. Вы так много общались с ним, но не поняли ни одну из его идей. Первая, как я и сказал, это ограниченность паровых технологий. Вторая – это социальное неравенство. Мерси понимал, что из-за дороговизны производства технологии усилят классовое расслоение. Достижениями прогресса смогут наслаждаться лишь богатые и власть имущие. Он всё понимал, а потому не спешил обнародовать паровой двигатель. Он разрабатывал альтернативный вариант, который был бы в разы лучше, безопаснее, долговечнее и дешевле. Он положил последние годы жизни, чтобы создать технологию, которая бы принесла прогресс всем людям. И была бы настолько изящна и востребована, что стала бы основой нового капитала – капитала человеческого.

– Такого капитала не существует!

– Вам не понять, да? Но подумайте сами, сколько лет, денег и труда нужно, чтобы обучить инженера, способного построить двигатель? Брайн Мерси мечтал, чтобы ценность обрели человеческая жизнь и знания, потому как за прогрессом стоят именно они! Машины не самоцель, машины не соберут себя сами. Вот что он разрабатывал. Технологию, которая изменит мир. Технологию… чертёж которой вы так берегли двадцать пять лет.

– Хватит! Я не намерен это терпеть. Вы болтун и бумажный червь! Откуда вам знать, о чём…

– Двигатель внутреннего сгорания.

Эти слова прогремели громом посреди комнаты. Вильямсон покрылся холодным потом, почувствовал острый укол в груди, но сцепил зубы и терпел. На него смотрел надменный взгляд разноцветных глаз.

– Вы украли всё, – продолжал Эдельхейт. – Все работы Мерси. Паровой двигатель, паровое отопление, заводная башня с часами, оркестр автоматонов, автоматическое пианино, даже детские игрушки, что он придумал для внука, – вы украли всё и выдали за своё. Но вот незадача: Брайан Мерси не успел закончить чертёж своего главного достижения – двигателя внутреннего сгорания. Может, через пару лет он бы сделал это, и Гласстон вошёл бы в настоящую эпоху прогресса, а не его имитацию. Но вы украли всё раньше. Выдали за своё. Дали много взяток, чтобы скрыть правду и подтвердить свою ложь. Однако талант нельзя купить за деньги, и за двадцать пять лет такая бездарность, как вы, так и не смогли понять всю гениальность чертежа и закончить его. Что уж говорить, да вы даже паровой двигатель в дирижабле починить не в силах! А Мерси… он потерял смысл жизни. Его сердце оказалось разбито городом, который он любил больше всего на свете и мечтал привести в век прогресса. Разбито человеком, которому он по доброте душевной показал свои чертежи, посчитав единомышленником с такой же мечтой. Грегор Вильямсон. Я обвиняю вас в убийстве Брайана Винса Мерси!

Каждое слово Эдельхейта звучало как удар палача. И лишь сейчас кивком головы он указал на слуховую трубу возле кресла Вильямсона. Трубу, другой конец которой выходил в бальный зал, полный капиталистов, деловых партнёров и журналистов… и заслонка была откинута.

Вильямсон тяжело застонал. Его сердце разогналось, как слетевший с катушек часовой механизм. Кожа побледнела до цвета золы. Он почувствовал слабость и головокружение, но из последних сил кинулся к ящику и достал револьвер. Гай выхватил свой одновременно с ним.

Несколько долгих мгновений они стояли так, целясь друг в друга. Вильямсон смотрел на человека, которого то презирал, то восхищался им, на человека, которому успел довериться, почти пообещать свою дочь, своё имя… и только сейчас заметил, что Эдельхейт всю беседу говорил на чистом местном диалекте без малейшего акцента.

– Кто ты? – прохрипел Вильямсон.

Вместо ответа Эдельхейт коснулся указательным и большим пальцами своих глаз. И посмотрел на Вильямсона.

Грегор вскрикнул. Раздалось два почти одновременных выстрела. Вильямсон, «торговый принц», «отец прогресса» и лжец, упал замертво.

Заслышав выстрелы, обеспокоенные гости тут же заспешили наверх. Мужчины ворвались в кабинет первыми, женщины охнули. Кто-то вызвал полицию. Но все они нашли лишь тело Грегора Вильямсона, холостые патроны, пустой сейф без чертежей и распахнутое окно, в котором осенний ветер трепал занавески.