Этот процесс собрал великое множество людей. В комнате заседаний негде было упасть и винтику. Все сидячие места заняли журналисты, юристы, видные дельцы, акционеры и те из высшего света, кто просто хотел стать свидетелем легендарной тяжбы между двумя самыми значимыми фигурами в Гласстоне – Грегором Вильямсоном и Саймоном Милсвордом.

Журналисты, которым не хватило места внутри, ждали на крыльце здания суда. Они уже строчили в своих блокнотах громкие заголовки и готовили вопросы участникам процесса на любой из возможных исходов. Там же собрались некоторые рабочие, чья работа зависела от исхода суда.

На площади перед зданием с железными телегами сновали продавцы уличной еды, чтобы предлагать уставшим от долгого ожидания покупателям ещё дымящиеся булочки, печеный картофель, сэндвичи и пироги. А где покупали еду, там и запасались напитками – имбирным пивом и сидром, пряным сбитнем и кофе.

Заседание было долгим, и торговля до того разрослась, что постепенно у здания суда сложился стихийный рынок, где продавали и зубной порошок, и песок для чистки котлов, и гвоздичное масло, и коврики ручной работы, и чернила, и записные книжки, и булавки, и кочерги.

Всё выглядело так, будто тут собралась половина города и то только потому, что вторая половина не могла уйти с работы. Всем казалось, что исход этого дела изменит жизнь всего Гласстона.

– Таким образом, по документам и свидетельствам экспертов делаем вывод, что мистер Саймон Милсворд закупал бракованные компоненты для удешевления производства. На вашем столе, ваша честь, лежит бумага со статистикой по паромобильным авариям за последние двадцать лет. Сколькие из них произошли из-за неисправных компонентов? Мы никогда не узнаем. Но, несомненно, аварий было бы меньше, если бы мистер Милсворд не давал взяток и не экономил на производстве.

Гай Эдельхейт развёл руками. Монолог был настолько долгим, что журналисты, записывающие в блокноты каждое его слово, выдохнули с облегчением.

После этого слово взял адвокат Милсворда Гэвин Брукс, который – какое совпадение! – защищал когда-то Стонбая и являлся давним помощником Уолтера Смита.

– Мой клиент отрицает обвинения. Его бухгалтерия чиста, и все контракты приложены к делу. Если какой-либо производитель поставлял некачественные компоненты, то это вина производителя. И напоминаю, что Грегор Вильямсон тоже был одним из поставщиков деталей для паромобилей…

Вильямсон хотел разразиться гневом за такие обвинения, но Эдельхейт его вовремя остановил.

Так протекали минуты и часы. Стороны перекидывались взаимными обвинениями. Саймон Милсворд с показной скукой сидел за столом ответчика, но напряжённый взгляд, который он переводил с одного говорящего на другого, выдавал его волнение. Вильямсон изо всех сил демонстрировал уверенность и достоинство, какие он натренировал за годы светских приёмов. Однако его привыкшая к похвалам и лести гордость редко выдерживала прямые нападки, и Эдельхейту приходилось следить за своим клиентом, чтобы тот не наговорил чего в сердцах.

Так продолжалось до тех пор, пока судья не стукнул молотком и не объявил перерыв. А ведь дело только разогналось. Уставшие зрители повставали с мест и вышли, чтобы размять ноги или покурить. Вильямсон и Милсворд демонстративно остались на своих местах. К Милсворду подошёл сын и сказал несколько слов явно в качестве одобрения, но Милсворд-старший лишь отмахнулся. К Вильямсону не подошёл никто. Он запретил дочери присутствовать, и даже пузырёк лекарств она передала Эдельхейту.

Гарри Милсворд и Эдельхейт столкнулись в коридоре.

– Мистер Милсворд, моё почтение, – кивнул Гай.

– Мистер Эдельхейт, – повторил вежливый жест Гарри.

Но от его обычного дружелюбия не осталось следа. Вместо улыбчивого и тёплого взгляда – холодный и отстранённый, губы плотно сжаты, брови нахмурены. «Немудрено», – подумал вскользь Эдельхейт.

– Нам не стоит общаться, мистер Эдельхейт. Учитывая обстоятельства, нашу беседу могут понять превратно.

– И кто же? Журналисты или ваш отец?

– Я понимаю, что вы юрист мистера Вильямсона, – начал с ноткой раздражения Милсворд-младший, – однако я разочарован, что вы участвуете в подобной клевете.

– Вы верите, что ваш отец – самый честный человек на планете? Это я могу понять, но сыновья любовь не перекроет факты. Мистер Милсворд действительно замешан во взяточничестве и мошенничестве.

– Говорите так, будто Вильямсон чист! – резко бросил Гарри, но тут же осёкся и огляделся по сторонам, не подслушивает ли кто их разговор. – У вашего клиента ничуть не меньше скелетов в шкафу, чем у моего отца.

– А я-то думал, что вы будете отрицать. Стало быть, ситуация вас ничуть не удивила. А может, вы были в курсе?

– Нет, не был…

– И всё же вы не удивлены.

– Мистер Эдельхейт, этот процесс – сплошное оскорбление моей семьи, работы трёх её поколений. Ещё мой прадед основал транспортную компанию.

– И продал, оставив себе лишь часть акций. Ваш отец – первый за три поколения, кто снова взял компанию под контроль. Я узнавал.

– Тогда вы осознаёте масштаб дела. На кону целая империя, а с империей связано множество жизней. Многие потеряют работу и лишатся средств к существованию. Это и есть справедливость, к которой вы стремились?

– А как же те, кому действия вашего отца навредили? Справедливость должна быть для обеих сторон.

– Об этом я и говорю! Если ваша справедливость настоящая, то вы не на той стороне. Почему за мелкие грехи пострадает только мой отец, когда их совершают многие?

– И вы тоже? – приподнял бровь Эдельхейт.

– И ваш клиент тоже, – раздражённо пояснил Милсворд-младший.

Эдельхейт опустил веки и глубоко выдохнул. Затем поднял голову и посмотрел Милсворду в глаза:

– Ваш отец виновен, Гарри. В большем, чем вам кажется… или в меньшем. Зависит от того, насколько далеко вниз простирается ваш взгляд. Но я даю вам слово, что моя справедливость объективна. И все, кто поступил нечестно и подло, получат по делам своим.

– Вы берёте на себя слишком много, Эдельхейт. Вы не Господь Бог и даже не судья.

– Ни Господь, ни судья не помогают тем, у кого нет денег на взятки… у кого нет ничего, кроме честности.

Гарри Милсворд на некоторое время задумался, а потом поднял на Эдельхейта глаза, полные скепсиса:

– Вы думаете, что сможете изменить систему? Иные уже пытались.

– «К сожалению или к счастью»? – с улыбкой процитировал Эдельхейт, и Милсворд отвёл взгляд. – Конечно, одному человеку не под силу повлиять на всю страну или на весь мир. Но в пределах одного города можно попробовать.

– И вы начали с моего отца?

– Нет, ваш отец – последнее звено. Цепь уже выкована.

– Что вы несёте? Вы правда думаете, что этот процесс что-то изменит? А я считал вас умнейшим человеком. Как горько осознавать свою ошибку.

– Надеюсь, эта горечь вас не ожесточит.

– Вам ли говорить про жестокость? – повысил голос Милсворд. – Для вас этот процесс словно игра на пути к вашим несбыточным идеалам, а для моей семьи – дело жизни трёх поколений. В вашей «справедливости» нет милосердия.

– Справедливость редко бывает милосердна. Порой она безжалостна настолько, что не у всех хватает духу её свершить. И тогда люди отступают. И зовут это милосердием, – сухо ответил Эдельхейт. Он больше не улыбался.

– Я ничего не могу сделать с этим. Ничего не могу сделать с вами. Мой отец даже не позволил мне защищать его в суде. Иначе я бы не дал вам и Вильямсону разрушить его жизнь.

Ладони Гарри Милсворда сжались в кулаки от бессилия. Однажды он унаследует состояние отца… или то, что от этого состояния останется. Однажды он сможет гораздо больше, чем сейчас. И как знать, как он распорядится своим шансом?

– В день, когда мы встретились, – продолжил Эдельхейт тихо, – вы готовы были вернуться в задымлённый театр, чтобы помочь другим людям. В день бунта вы хотели остаться на улицах, чтобы хоть кого-то спасти, пусть вам и не хватило решимости возразить отцу. Вспомните чувство, которое владело вами в те моменты. И сохраните его. Что до процесса… считайте его горьким лекарством.

Эдельхейт положил руку на плечо Гарри, но тот дёрнулся. Пробормотал: «Aegrescit medendo» – и ушёл в зал суда.

– Латынь, что учат все юристы, – печально усмехнулся самому себе Эдельхейт. – «Aegrescit medendo» – «лекарство хуже, чем болезнь».

Когда все снова расселись, в зал вернулся судья, и прения продолжились. На деле это было состязание юристов, так как весь процесс строился на документах и письменных показаниях, и ни одного свидетеля, который согласился бы говорить в зале суда.

Эдельхейт всё понимал. Даже он бы не взялся гарантировать, что одержит победу. И дело даже не в фактах, а в том влиянии, которое имели Вильямсон и Милсворд в этом городе. Вильямсон привёл Гласстон в эпоху прогресса, но семья Милсворда была видной и обеспеченной задолго до того, как взошла звезда Вильямсона.

Если бы в зал суда пришёл свидетель, а его сторона проиграла дело, то победитель воспринял бы свидетеля как личного врага. Нетрудно представить, что тому больше не будет места в городе.

Этот суд решал, кто будет хозяином всего Гласстона.

Эдельхейт сделал всё, что мог. Если бы Вильямсон дал больше времени на сбор доказательств, возможно, имел бы больше шансов. Но максимум, который грозил Милсворду при нынешних обвинениях, это штраф и слегка подмоченная репутация. Если бы удалось доказать, что Милсворд раскачал обстановку в городе и запустил колесо бунта, который до сих пор отзывался страхом в сердцах жителей Гласстона… но газетная статья и анонимное письмо не являются веским доказательством.

– Суд удаляется…

За миг до того, как судья ударил молотком, дверь в зал суда отворилась. Вошёл невысокий человек в очках и аккуратном полосатом сюртуке. В руке он сжимал большой конверт.

– Прошу прощения за опоздание, ваша честь. Моя жена заболела, иначе бы я пришёл раньше, – вежливо поздоровался незнакомец. – Моё имя Грэг Трейнор, я держу юридическую контору «Трейнор и сыновья». Я пришёл, чтобы выполнить волю моего клиента Джеймса Хоттона.

– Ваша работа связана с нашим делом? – спросил судья.

– Верно. – Трейнор поправил очки. – У меня в руках свидетельства против Саймона Милсворда.

В зале зашелестели шепотки, словно после штиля наконец-то подул ветер. Судья посмотрел на юриста поверх пенсне. Милсворд о чём-то горячо заговорил с адвокатом.

– Что это за свидетельства? Кто такой этот Джеймс Хоттон? – нахмурился адвокат Брукс.

– Джеймс Хоттон – это бывший рабочий с фабрики мистера Вильямсона, – пояснил Трейнор. – Он предоставил свою старую перфокарту, где была пометка об увольнении. Так что я подтверждаю личность своего клиента.

– Уволен с фабрики Вильямсона! При чём же здесь мой клиент?

– Позвольте я закончу, – миролюбиво ответил Трейнор, протёр свои очки и продолжил: – После увольнения с мистером Хоттоном связался человек, который назвался подчинённым мистера Милсворда и нанял его на новую работу. Мистер Хоттон остро нуждался в деньгах после увольнения, а потому согласился. Работа состояла в том, чтобы пойти в восточные трущобы и раздать людям деньги. Кажется, мы все читали про эту историю в газете. Так вот, в показаниях мистера Хоттона написано, что важным пунктом работы было раздать деньги лишь половине людей, а остальных отправить к особняку мистера Вильямсона. В итоге гнев обделённых бедняков перерос в бунт на улицах, о котором, я полагаю, наслышаны все присутствующие.

– Ваш мистер Хоттон – лжец, – заявил адвокат Милсворда. – Мой клиент мог раздать деньги беднякам исключительно из своей щедрости и милосердия. Но какой резон был устраивать беспорядок у особняка Вильямсона? Никакого! Ваш мистер Хоттон вычитал эту историю в газете!

– Отнюдь, – спокойно ответил Трейнор. – Судя по показаниям мистера Хоттона, именно он и отправил в газету то анонимное письмо, так как его мучила совесть от произошедшего.

– Это не доказывает его слова о моём клиенте.

– Верно, не доказывает.

– Вам известно, где сейчас мистер Хоттон? Мы могли бы расспросить его обо всём под присягой, – вмешался Эдельхейт.

– Боюсь, что не известно. Мистер Хоттон опасался преследования со стороны мистера Милсворда, а потому записал показания и заверил их в моей конторе с условием, что я обнародую показания, если против Милсворда будет организовано какое-либо судебное разбирательство.

– Записал? – обрадовался адвокат Брукс. – Много ли на фабрике мистера Вильямсона грамотных рабочих?

– Он мог попросить об этом любого клерка, – возразил Эдельхейт.

– Всё верно, – продолжил Трейнор. – Он попросил «друга из Бумажного квартала», взяв клятву о молчании. Об этом мистер Хоттон тоже рассказывает в своих показаниях.

– Но ни друга, ни мистера Хоттона здесь нет, чтобы подтвердить подлинность этой истории, а потому она не может быть приложена к делу, – стоял на своём Брукс.

– Соглашусь. Без свидетеля эти показания не имеют силу, – кивнул судья и обратился к Трейнору: – Вы ведь не можете ручаться, что всё написанное в бумаге правда?

– По правде говоря, могу…

Все уставились на юриста.

– Вы ведь только приняли бумагу. Как вы можете ручаться? – удивился судья и внимательно посмотрел на Трейнора сквозь пенсне.

– Видите ли, история показалась мне донельзя важной, и я после ухода мистера Хоттона взял на себя смелость проверить её.

Эдельхейт улыбнулся краем губ. Когда-то с таких проверок начинались его собственные расследования, которые впоследствии дали ему репутацию детектива.

«Рад, что и в Гласстоне есть такие юристы».

– Я пошёл прямиком в трущобы и расспросил тамошних обитателей. Они подтвердили слова мистера Хоттона и, более того, подробно описали его и ещё одного мистера. Очевидно, это и был «человек Милсворда».

– Вы поступили очень смело, мистер Трейнор. Не каждый пошёл бы в трущобы после бунта, – с уважением сказал Эдельхейт, на что Трейнор скромно склонил голову.

Самое главное исполнено: вина Милсворда в подстрекательстве доказана. А это куда серьёзней, чем мошенничество и халатность на производстве.

В зале поднялся ропот. Все охали и тихо переговаривались. Судья изучал бумагу с показаниями. Трейнор скромно протирал очки. Брукс переговаривался с Милсвордом, и было ясно, что оба взволнованы.

– Мой клиент утверждает, что всё ложь. Он не подстрекал толпу и не называл имя Вильямсона. Более того, он не нанимал никакого Джеймса Хоттона. Мистер Милсворд не признаёт вину.

– У нас слова против слов, – вздохнул судья.

– Слова мистера Трейнора сказаны под присягой. Он лишь сделал свою работу и даже частично работу детектива. Если сомневаетесь, ваша честь, направьте констеблей в восточные трущобы и подтвердите показания. Но я уверен, что мистер Трейнор сделал всё на совесть, ведь на кону его профессиональная репутация.

Судья ненадолго задумался. Затем хлопнул молотком и объявил:

– Оглашение вердикта переносится на завтрашний полдень. До того констебли будут выяснять подробности мятежа.

Милсворд почти зарычал от досады. Вильямсон бросил на него победный взгляд. Когда все разошлись, он поймал за локоть Эдельхейта и с довольной ухмылкой спросил:

– Признайтесь, Эдельхейт, это вы подослали этого Трейнора?

– Ну конечно, мистер Вильямсон, – без зазрения совести улыбнулся Гай.

Вильямсон задорно хлопнул его по плечу:

– Ха! Любите вы представления! Но могли бы и предупредить меня. А то я уже занервничал, что Милсворд легко отделается.

– Тогда бы не получилось представления.

* * *

Констеблю Хиггинсу хотелось выть на луну от досады. Из-за того, что на его счету уже было несколько раскрытых преступлений, он рассчитывал на повышение. Пусть коллеги и посмеивались, что все преступления за него раскрыл Эдельхейт, но ведь и Хиггинс помогал! Чего бы добился этот частный сыщик, если бы его не страховал полномочный представитель закона, без которого невозможен ни один обыск, ни один арест?

Вот только вместо нового звания Хиггинс получил новое дело. Последнее. Начальство заверяло, что уж теперь-то нашивки сержанта лягут к нему на рукав сразу же, как он закончит. Заверяло и издевалось. Можно подумать, Хиггинс не заметил в их ухмылках ничего подозрительного.

Как бы то ни было, он здесь, на окраине восточных трущоб. В форме констебля, которую в таких местах в лучшем случае за версту обходят, а в худшем забрасывают камнями.

Хиггинс поднял повыше факел и, зажав нос, шагнул на территорию беззакония с чувством упитанной утки на ресторанной кухне.

Он громко постучал в первую попавшуюся дверь, но та чуть не развалилась от его ударов. В окне мелькнул силуэт и тут же скрылся в темноте. Никто так и не открыл. То же повторилось и дюжину дверей спустя. Хиггинс начинал злиться и в придачу замерзать. От местной вони кружилась голова, а его начищенные полицейские ботинки вляпались в чьи-то нечистоты.

С таким настроением он кинулся с расспросами к первой попавшейся девчонке, которую встретил на улице. Она с визгом убежала вглубь трущоб, а несколько минут спустя с той стороны послышалось множество тяжёлых шагов. Интуиция подсказала Хиггинсу: пора валить! И констебль припустил так быстро, что выронил факел и чуть не влетел в столб.

Когда он остановился и прислушался, позади снова было тихо. Но теперь Хиггинс стоял один в темноте посреди вонючего гадюшника и в полицейской форме чувствовал себя кроликом на охоте. В этот момент он готов был послать куда подальше дело, начальство и повышение, лишь бы выбраться отсюда живым! В ночное небо вместе с облачками пара полетели тихие ругательства.

Смех в стороне заставил Хиггинса подпрыгнуть от неожиданности и схватиться за дубинку. Он крутанулся в одну сторону, потом в другую в ожидании атаки, но никто так и не показался. Под высокими сваями чиркнул огонёк, загорелась самокрутка.

– Знатно ругаешься, бобби. Чаво забыл тут? Жить надоело?

– Да вот не надоело, – ответил Хиггинс и с удивлением обнаружил, что стучит зубами – то ли от холода, то ли от страха. – По делу пришёл, а со мной тут говорить не хотят.

– А чего ты ждал? У нас тут бобби не любят. Проваливай, пока можешь на своих двоих.

Констеблю, как гордому представителю закона, полагалось бы ответить на столь явную угрозу, но чутьё подсказывало Хиггинсу, что сегодня не тот случай и не то место. Не буди лихо, пока оно тихо. Этот чужак на него хотя бы не нападает и даже разговаривает с ним. Хиггинс не видел его лица, только выбритый подбородок и пальцы, когда говоривший затягивался сигаретой.

– Слушай, а может, ты мне ответишь?

– Шиллинг, – спокойно отрезал незнакомец.

– Чего?

– Гони шиллинг и спрашивай, чаво хочешь.

Хиггинс про себя проворчал, но всё же полез в карман. Деньги, к счастью, у него были. И если они помогут добиться ответов и поскорее уйти отсюда «на своих двоих», то чёрт бы с ними. Хиггинс бросил монету в темноту, где стоял незнакомец. Тот поймал добычу с хваткой хищника и с шуршанием спрятал в карман:

– Ну? Чаво надо?

– Помнишь, как ваши пошли город громить?

– А чаво не помнить? Весело было.

Хиггинс откашлялся. Сотня разбитых витрин и паромобилей, десятки погибших и ограбленных. Для жителей Гласстона это был день ужаса. Но ничего из этого Хиггинс не стал говорить вслух.

– Прямо перед этим к вам не приходил Джеймс Хоттон?

– Кто?

– Мужчина. Среднего роста, лет двадцать шесть, может, чуть больше или меньше. Тёмные волосы, карие глаза, большой нос, родимое пятно на подбородке, – зачитал наизусть Хиггинс.

– А… этот? Пятно помню. Был. Деньги раздавал. От Милсворда.

– Вот! – обрадовался Хиггинс. – А потом что было?

– А что было? Деньги кончились. На всех не хватило. Сказал, мол, остальное спрашивайте у Вильямсона. Вторая половина с него, а Милсворд своё дело сделал. Ну народ и пошёл спрашивать.

«Ага. Разбивая и грабя всё, что встретится на пути».

– Что-то ещё он сказал?

– Да не-е-е, слинял сразу. Кому не хватило, сразу рассвирепели. Вот и пошли брать то, шо недодали.

– И ты тоже?

За беседой Хиггинс вдруг осмелел, и рука потянулась к наручникам за поясом. Если он, кроме свидетеля, приведёт ещё и нарушителя, и всё в одном лице, то повышению точно быть. Но незнакомец, словно угадав его намерения, громко рассмеялся:

– Не надорвёшься, бобби? Стоит мне свистнуть, как тебя самого тут…

– Я и не собирался! – тут же воскликнул Хиггинс и убрал руку с пояса.

– Ну ясное дело! – смеялся, то ли весело, то ли издеваясь, незнакомец.

Затем он негромко свистнул, а у Хиггинса душа ушла в пятки. Он приготовился бежать со всех ног, но на свист никто не отозвался. Незнакомец по-прежнему стоял у свай один. И курил.

– Это был другой сигнал. Расслабься, бобби, а то в штаны наложишь.

– Можно подумать, это испортит местную вонь, – обиделся Хиггинс.

– Тоже верно, – беспечно пожал плечами незнакомец. – Ну так шо? Вопросы ешо есть?

– Как отсюда выбраться?

– Не скажу.

– Эй! Ты сказал, что ответишь на все вопросы.

– Не-а. Я сказал: «Ты можешь спрашивать, чаво хочешь», а не то, шо я на всё отвечу.

«Вот проныра!» – топнул от досады Хиггинс. Это что же? Он так и останется блуждать здесь, пока его не поймают местные? И вряд ли они будут так же дружелюбны, как этот.

– Да не боись, бобби! Провожу я тебя отсюда, пока драка не началась.

– Правда? – просиял Хиггинс.

– Ага, три шиллинга.

«Вот паршивец!» Но делать было нечего. Хиггинс нашарил в кармане ещё три монеты и отдал незнакомцу. Сейчас этот вымогатель – единственный шанс выбраться из трущоб в целости… если только он не заманит констебля в тупик к своим подельникам!

Хиггинса охватила паника, к сердцу подбирался холод, а ладони онемели. Хотелось схватиться хоть за что-нибудь! Идея надеть на этого парня наручники снова показалась такой соблазнительной. Она сулила спокойствие и безопасность. Но чутьё Хиггинса строго сказало «нет», и пришлось довериться той же мадам Удаче, которая все эти месяцы несла ему в руки сержантские нашивки.

Незнакомец явно заметил внутреннюю борьбу Хиггинса и только хмыкнул.

У горизонта уже светало, когда они наконец вышли на границу восточных трущоб и Гласстона. Хиггинс облегчённо выдохнул. Он хотел рассмотреть лицо провожатого, но было всё ещё темно.

– Ну всё, бывай, – махнул тот рукой.

– Постой, твоё имя?

– Для протокола, шо ли? Забудь.

– Не для протокола. Для меня.

А вдруг работа снова заведёт Хиггинса в трущобы? Союзник за четыре шиллинга ему тут бы не помешал.

– Винс! – воскликнул незнакомец и громко рассмеялся. – А настоящее это имя или липа, решай сам.

И скрылся в сером рассвете.

* * *

В полдень у здания суда собралось ещё больше народа, чем вчера. К журналистам, рабочим, торговцам и просто любопытствующим прибавились вездесущие карманники и брокеры, которые принимали ставки на исход дела. Каждое открывание двери все встречали с замиранием сердца, и каждый раз разочаровывались. Слушание продолжалось.

Некоторые подсаживали друг друга, чтобы дотянуться до окон и одним глазком взглянуть на ситуацию, но за спинами сидящих в зале ничего нельзя было разглядеть. Сквозь толстое стекло доносилось лишь невнятное бормотание. На разведку внутрь отправлялись по очереди. Причём только самые юркие и пронырливые, которые могли пробраться сквозь толпу в коридоре и погреть уши у двери.

Так блёклое солнце переползло на запад, сумерки сгущались, как кисель на огне, фонарщик уже начал зажигать свет, когда дверь снова открылась. Все вытянули шеи, журналисты приготовили массивные фотоаппараты. На крыльцо выскользнул паренёк, который отправился внутрь час назад. Все замолкли и посмотрели на него в ожидании.

Паренёк набрал в лёгкие побольше воздуха и выкрикнул на всю улицу:

– Виновен! Милсворд виновен! Вильямсон победил!

Площадь перед зданием суда взорвалась от криков и охов. Толпа закипала, как вода в котле. Началась толкотня и суматоха. Все двинулись поближе к входу, чтобы увидеть участников процесса. Журналистам в этом состязании не было равных, но и другие не отставали. Все хотели стать свидетелями исторического момента и потом гордо рассказывать внукам: «Я там был».

Когда дверь открылась и начали выходить люди, гомон толпы усилился, журналисты затараторили свои вопросы, один другого громче. Остальные выкрикивали своё – кто недовольство, кто злорадство. Когда в дверях появился Саймон Милсворд, все ещё пуще раззадорились: грохот, крики, ослепляющие вспышки фотоаппаратов. Всё перемешалось, как в калейдоскопе, кружило голову, закладывало уши, облепило плотным коконом пчелиного роя.

Милсворд с сыном и адвокатом еле выбрались из этой ловушки и нырнули в паромобиль. Водитель вдарил по рычагам, машина свистнула и рванула прочь. Эдельхейт наблюдал со стороны. Он выбрался из здания через окно с другой стороны. Вильямсон отказался от столь «изящного» побега и гордо вышел под вспышки фотоаппаратов. Журналисты завалили его вопросами, но Вильямсон только улыбался. Затем поднял указательный палец, и все замолкли, приготовившись слушать и записывать комментарий.

– Все получают по делам своим. Кто работает на благо города, тому нечего бояться! – заявил Вильямсон и важно спустился к своему паромобилю.

Констеблям пришлось оттеснять толпу. Некоторые журналисты решили, что возьмут своё у особняка Вильямсона, и тоже поспешили к своим мобилям. Другие начали расходиться – каждый со своими мыслями.

«Все получают по делам своим».

Эдельхейт внимательно смотрел, как уезжает Вильямсон. В его особняке сегодня назначен светский приём. Вильямсон разослал приглашения ещё до первого заседания, настолько он был уверен.

Эдельхейт уверен не был. В конце концов даже слова констебля под присягой остались всего лишь словами. Инцидент с бунтом признали «роковым последствием ссоры двух джентльменов». Милсворда даже не задержали, но его репутация уничтожена. Правительство отзовёт все государственные контракты, акции компании сильно упадут, и Милсворд потратит значительную часть состояния, чтобы оплатить назначенную судом компенсацию городу за мошенничество и беспорядки. Лучше всего для Саймона Милсворда будет передать компанию сыну, а самому покинуть Гласстон.

Месть Вильямсона свершилась. Но ещё остался в этом городе человек, у которого счёт к Вильямсону…

– Мистер Эдельхейт! – позвали его шёпотом. Из-за угла высунулось чумазое лицо мальчика.

– Джимми, это ты?

– Я вас обыскался. Всё жду и жду. А вы всё не выходите и не выходите.

– Ты искал меня, чтобы…

– Ну да! Мистер Эдельхейт, мы его нашли! Он прямо тут был. Ну, в толпе. Затем ушёл.

– Куда?

Эдельхейт подался вперёд. Все его мышцы напряглись, как перед прыжком. Мальчик показал пальцем в переулок:

– Во-о-он в ту сторону. Джек его пасёт. Бегите скорее и догоните.

Эдельхейт не стал ждать. Он подхватил трость, проверил в кармане револьвер и бросился в погоню. «Джеймс Хоттон, полагаю? Вот мы и встретимся».