– «Грегор Вильямсон – мошенник»! «Мнимый Отец прогресса скончался от болезни сердца»! Читайте в свежем номере!

Возгласы газетчиков раздавались со всех углов. Тираж раскупили ещё до обеда, и весь Гласстон читал историю про человека, который двадцать пять лет строил свою империю на лжи.

В полицию тем же утром прислали толстую папку о ходе расследования Гаем Эдельхейтом дела Призрака. Все улики, умозаключения и выводы вели к разгадке тайны изобретения парового двигателя и вине Грегора Вильямсона. На папке не было имени отправителя, но все понимали, кто её прислал. Папка была перевязана красным шейным платком.

Гай Эдельхейт исчез, и никто его больше не видел.

В день похорон Вильямсона пошёл первый снег. С города сошли все краски. Ночь оставила на воде хрупкие ледяные узоры. Ветер проникал под пальто и морозными иглами тянулся к сердцам. Наступали холода.

На кладбище собралось мало людей. Большей частью журналисты, решившие запечатлеть последний миг великого лжеизобретателя Грегора Вильямсона. Остальные были его домочадцами, они держались в стороне. И лишь Инес стояла прямо перед гробом отца и роняла под вуалью неслышные слёзы.

Священник что-то бормотал на латыни. Его дальнейшие похвалы усопшему никто не слушал. Никто не вышел произнести для Вильямсона речь, и это сделала сама Инес. С её последним словом гроб опустили в яму, и все начали расходиться.

Инес стояла до последней горсти земли и с силой сжимала ручку чёрного зонтика. Неслышные рыдания рвались из груди, закутанной в траурную шаль. Могильщик поставил надгробный камень и тоже ушёл. Инес осталась одна. Среди мёртвых камней. Среди мёртвых надежд. Среди мёртвых стремлений. Она осталась одна…

Когда слёзы высохли, она подняла глаза и вдруг увидела, что на похоронах был ещё один человек. Он стоял вдали и смотрел печальными глазами. Когда понял, что его заметили, то собирался уйти. Инес бросилась следом.

– Уайет!

Он остановился на зов.

– Вы пришли…

Эдельхейт стоял в чёрном траурном костюме, пальто и цилиндре. В руках саквояж. Тяжёлые капли дождя со снегом стекали по щекам и тёмным кругам под глазами.

– Ини, – тихо отозвался он.

– Полиция и миссис Палмер сказали, что вы пропали. Люди говорят разные вещи. Говорят, что это вы были с отцом в комнате в миг его смерти. Другие говорят, что не вы. Почему вы на меня так смотрите? – плакала Инес. – Скажите что-нибудь! Что произошло? Кто довёл моего отца до смерти?

– Призрак, – тихо ответил Гай.

– Снова он! Вы знаете, кто это?

– Я знаю.

– Так скажите! Расскажите, что вам удалось узнать. Мы должны найти убийцу! Ради моего отца! – в отчаянии кричала Инес.

– Рассказать? Что же… я могу.

Брайан Винс Мерси когда-то был женат на прекрасной Ларе Майской, балерине, которая выступала в «Альгамбре» – том самом театре, куда молодой Брайан устроился работником сцены лишь для того, чтобы чаще её видеть. Они были счастливы в браке, но недолго. Лара скончалась в родах, подарив мужу дочь – Сару. Брайан воспитывал девочку один, практически вырастив её на театральных подмостках.

Неудивительно, что Сара впоследствии стала в этом театре артисткой. Она играла в спектаклях, а Брайан в своей тесной театральной каморке продолжал работать над чертежами. В его подписи мастера навсегда оставалась заветная «Л» – «Лара». Он мог сидеть над работой сутками, дочь сама приносила ему еду. Так из-под его карандаша вышел целый мир: от мелочей вроде детских игрушек до таких шедевров, как музыкальная башня. Первым и, как известно, последним воплощённым изобретением мастера стали заводные гарцующие лошади. Брайан сконструировал и построил их специально для постановки, где Сара впервые играла главную роль.

Театр стал известен, и туда начали приезжать со спектаклями заграничные труппы. В одной из них Сара познакомилась с обаятельным артистом Гийоне Дюбуа. Они вместе сыграли главные роли, и их роман был бурным, но коротким. Дюбуа уехал со своей труппой и больше не возвращался в Гласстон. А Сара вскоре родила ребёнка, которого назвала в честь любимого – Гийоне. Во время беременности и после неё карьера артистки уже не могла быть успешна, но и Сара, и особенно её отец души не чаяли в ребёнке. Брайан возился с внуком дни напролёт. Буквально с колыбели рассказывал ему про изобретения и будущую эпоху прогресса, был ему учителем, наставником и любимым дедушкой. Гийоне рос и внешностью всё больше походил не на отца и не на мать, а на деда. Словно был его отражением – снаружи и внутри.

Сара тоже участвовала в воспитании сына и даже убедила директора театра позволить Гийоне выступать. Местный иллюзионист и фокусник, с которым подружился мальчик, научил его нескольким трюкам и ловкости рук. Утром и днём Гийоне занимался с дедушкой, а вечером ассистировал фокуснику. Этого хватало, чтобы прокормиться.

Но однажды Брайан привёл в свою мастерскую молодого человека, у которого горели глаза при виде изобретений, но сам он не обладал талантом изобретателя. Семья его принадлежала к среднему классу, имела своё небольшое дело и неплохой достаток. Поэтому молодой человек однажды попытался купить у Брайана его работу. Брайан резко отказал и велел больше не приходить. И тогда этот человек украл всё, над чем Брайан Мерси трудился всю жизнь. Брайан не собирался это прощать. Он хотел справедливости, но не нашёл её. Его заклеймили вором и обманщиком. Сердце Брайана этого не выдержало. И великий изобретатель удостоился лишь однострочного некролога в «подвале» газеты.

Гийоне тогда исполнилось девять. Он и Сара были убиты горем, но продолжили жить в надежде, что когда-нибудь смогут добиться справедливости. Вот только эпидемия холеры унесла жизнь Сары. Гийоне остался один. Однажды ночью он прокрался в каморку уборщика. Мальчик подозревал, что тот за деньги открыл вору мастерскую деда. Ведь только у уборщика есть ключи от всех дверей. Деньги и впрямь оказались в каморке – куда больше, чем мог заработать уборщик. И Гийоне забрал их все.

Он ушёл из Гласстона и некоторое время скитался. Но в конце концов потратил деньги на то, чтобы получить образование, выбиться в люди. Чего не хватало – он крал. Что возможно – он взял. Образование и деньги открыли некоторые двери. Со своими навыками он даже стал вполне обеспеченным человеком. Но ни на день не забывал о том, как поступили с его дедом и делом всей его жизни. И вот однажды перед Днём прогресса, который должен был стать величайшим триумфом Грегора Вильямсона, Гийоне вернулся в Гласстон… – Гай закончил говорить, на его лице отражалась невероятная тоска и усталость.

Мелкий дождь пропитал траурное пальто и сделал его тяжёлым, давящим на плечи. Инес стояла с зонтиком и слушала, пока наконец не нарушила тишину:

– Вы не правы.

– Не прав?

– Мой отец не святой, но он никогда бы не поступил так с другим человеком. Ведь больше всего он боялся, что кто-то так поступит с ним. Потому я не верю.

– Ваш отец не изобрёл ничего, Инес.

– Я знаю, – развела она рукой, глотая слёзы.

– Знаете? – удивился Гай.

– Я догадывалась. Мой отец… любил изобретения, но он никогда не изобретал для меня то, что я просила. Всё, что пытался, сломалось, разбилось или взорвалось. Потому он всегда приносил мне игрушки из магазина. Никогда не рассказывал, как работает то, что в чертежах. Когда ему предлагали огромные деньги за что-нибудь, он отказывал, если у него не было готового изобретения. А мой отец любил деньги. Он построил фабрику, нанял лучших инженеров и отдал чертежи, чтобы они по ним строили. Не он сам – они. И Мэнс Браун был самым талантливым среди них. Настолько, что отец показал ему свой главный чертёж – тот, что прятал в сейфе. Надеялся, что Мэнс поможет закончить изобретение. Отец даже отдал ему меня, чтобы обеспечить непререкаемую верность инженера!

– Но талантливый Браун понял, что Вильямсон – никудышный изобретатель, и все чертежи не его. И тогда…

– Не смейте! Мы не знаем, что случилось! Мэнс часто пил, мог упасть!

– А могли и помочь упасть… Инес, ваш отец вор и убийца, и вы продолжаете его защищать?

– Неправда! Ох, это неправда. Я же говорю, что мой отец не мог так поступить с другим изобретателем. Чертежи были не его, но я уверена, что он их не крал, а купил. Брайан Мерси… или кто это был… наверняка согласился на сделку.

Эдельхейт горько усмехнулся.

– Любовь дочери к отцу слепа, – пробормотал он словно самому себе.

– Помогите мне, Уайет. Молю! Помогите наказать того, кто виновен в смерти моего отца. Арестуйте его!

– Нет.

– Почему «нет»?! – крикнула Инес. – Этот Призрак… Этот Гийоне тоже принёс много горя. Он словно тень стоял за спиной у каждого, кому отец доверял, а потом это доверие разрушал. Он издевался, крал, подставлял людей, спровоцировал бунт и довёл моего отца до такой паранойи, что он стал в каждом видеть врага. Это мучило моего отца, подкосило его здоровье! А Призрак был рядом и наблюдал. Он уничтожил само имя «Вильямсон» и память о нём. Довёл моего отца до могилы. Отец умер не от болезни! Его убил позор, который на него из мести навлекли…

Инес замолчала. Зонтик выпал из руки и покатился по луже. Она стояла и поражённо глядела, с какой печальной снисходительностью смотрит на неё Гай.

– Вы… – произнесла она побледневшими губами.

«Джеймс, надо напугать одного бухгалтера. Займись этим и ничего не бойся. Как только услышишь позади выстрел, беги».

«Сэр, вы не ранены? Моё имя Гай Эдельхейт».

Взламывать сейф в кабинете даже не было нужды. Вильямсон сам неоднократно закрывал замок при своём верном детективе. Подсмотреть комбинацию в зеркальном отражении было так просто.

Сломанный паровой двигатель на дирижабле едва не стал общей катастрофой. Но починить его было возможно. И пока все получали парашюты, Винс всё сделал в пустом отсеке. А затем специально для Вильямсона оставил на приборе шляпу «Призрака» и вышел как Эдельхейт. Вильямсон никогда бы не нашёл на дирижабле Призрака. Ведь он всё время находился рядом с ним.

На рынок Винс снова подослал Джеймса и велел надеть свою куртку. «Заберёшь чемодан с красной лентой. За тобой погонятся, но не догонят. В этом доверься мне». Конечно, Джеймс был в безопасности, когда в погоне под личиной детектива участвовал сам Винс.

Уличить Уолтера Смита тоже было легко. Пока Инес отвлекала нотариуса, Эдельхейт под видом поиска улик сам их подложил, чтобы в нужный момент «доказательства» нашёл констебль.

Фотография, с которой Эдельхейт изобличил директора театра, принадлежала не театральному архиву. Это была личная собственность Винса – единственное фото, запечатлевшее его мать и деда.

Лавировать между образами Призрака и детектива порой было сложно и требовало молниеносных действий. Вот Винс подкладывает украденные драгоценности в комнату директора театра, а вот уже Эдельхейт входит туда с констеблем для обыска. Вот Винс подбрасывает на чердак «детектива» кошель, а вот Эдельхейт уже сам удивляется находке и записывает происшествие в записки расследования для полиции.

Все роли отыграны как по часам.

– Вы…

– Удивительно, правда?

Гай не улыбался. Ему не доставляло никакой радости разбивать невинное сердце. Выбери он другую дорогу, забудь он о мести, они с Инес могли бы и пожениться. Гай, наверное, даже полюбил бы её так, как Инес того хотела… но продолжал бы ей лгать. А Вильямсон продолжал блаженствовать в почестях и умер бы своей смертью в зените славы, обессмертив своё имя и предав забвению имя Брайана Винса Мерси. Нужно было выбирать… даже если больно.

Инес осела на мокрую землю и зарыдала:

– Уайет, почему? За что?! Уайет!

Гай не отозвался, не подошёл к ней, не утешил. Он отвернулся и ушёл прочь. В ушах ещё долго звенел полный боли голос и ласковое «Уайет», «Уайет». Но тщетно.

В переулке в мусорную кучу полетели цветные контактные линзы6, светлый парик и кружевной платок. Человек по имени Гийоне Винс подозвал золотистого ретривера и покинул Гласстон.

Навсегда.