Бунт и поход бедняков на Вэст-Эдж потряс всё высшее общество Гласстона, и графиня Мур поспешила организовать роскошный приём у себя в поместье, чтобы сгладить всеобщее беспокойство музыкой и дорогими напитками. Гай не собирался туда идти, несмотря на приглашение, однако Гарри Милсворд прислал записку, в которой выразил горячее желание встретить Эдельхейта на приёме.

Придётся идти, иначе с Милсворда-младшего станется заявиться к Эдельхейту прямо сюда.

«Может, там будет Ини», – подумал Гай мимолётно, но тут же пресёк эту мысль. Не для того он недавно обидел Инес, чтобы снова давать ей надежду. Инес не видит всю картину целиком, но Гай знал, что их связь принесёт им обоим лишь несчастье.

– Разве что с тобой мне волноваться не о чем, – в шутку усмехнулся он псу, который смотрел на хозяина большими доверчивыми глазами.

Тротуар у особняка графини был сплошь заставлен паромобилями. Из больших светлых окон доносилась музыка нескольких скрипок. В зале было невероятно душно и людно. Несмотря на старания хозяйки вечера, сегодня мало кто танцевал. Скорее уж приём неофициально перерос в дискуссионный клуб.

Эдельхейт заметил, что сегодня дамы как-то по-особенному нарядны, да и джентльмены не отставали и франтили большими перстнями, рубиновыми запонками и алмазными шейными булавками. Гай огляделся, но не нашёл в зале Инес. Возможно, Вильямсон не пустил её сегодня в свет.

Гай помнил каждый миг того злосчастного дня.

Когда он постучал в дверь с обессилевшей Инес на руках, прислуга охнула и закричала на весь дом:

– Мистер Вильямсон! Мистер Вильямсон! Леди Инес нашлась!

Гай не стал никого дожидаться. Уточнил лишь, где комната леди, и велел вызвать врача. Инес умоляла Гая остаться, но он лишь покачал головой и забрал свою ладонь из её.

Когда он направлялся к выходу, в проёме боковой комнаты стоял Вильямсон. Они ничего не сказали друг другу. Оба были донельзя серьёзны, и никакие слова не казались уместны. Лишь на миг они встретились взглядами.

Эдельхейт тяжело вздохнул и потёр уставшие глаза. Своё почтение засвидетельствовал, можно и уходить. Он всегда умел это делать так незаметно, что никто не успевал и понять. Вот только в этот раз не вышло.

– Мистер Эдельхейт! Я вас искал.

Гарри Милсворд в тёмно-зелёном фраке широким шагом направлялся к нему. В последнее время он уж очень жаждал общества Эдельхейта.

– Мистер Милсворд. Чем обязан?

– Слышал, вы спасли миссис Браун. Это было очень храбро. Когда всё началось, мой отец велел мне сесть в наш гоночный мобиль, и мы быстро уехали оттуда. Я даже не понял, что произошло.

– Почему вы говорите это мне? – устало качнул головой Эдельхейт.

– Вы остались на месте, когда начался хаос. И, несмотря на опасность, отправились на помощь леди. Это достойно восхищения.

– Однако вы не восхищаетесь. Вы оправдываетесь.

– Оу, это…

– Наверное, думаете, что бы вы сделали на моём месте. Хватило бы храбрости также отправиться за Инес Браун, если бы вас не вынудил спасаться отец? Вас так гложет этот вопрос?

Гарри Милсворд тут же замялся и отвёл взгляд, а потом тихо признал:

– Неприятно слышать это прямо в лицо.

– Если неприятно прямо, могли бы не подходить к самому прямолинейному и бестактному человеку в этом зале.

– Однако вы видите меня насквозь. Даже отец меня так не понимает.

– Я не ваш отец, но совет дать могу.

– Почту за честь, – подался вперёд Гарри.

– Не думайте об этом. Просто радуйтесь, что вы и никто из ваших близких не пострадал.

Гарри Милсворд сник. Он явно ожидал более выдающегося совета.

– Но… – начал он, – если такое повторится вновь?

– Конечно же повторится.

– Простите?

– Возможно, не в такой форме, но повторится. В этот раз бедняки проиграли, но когда-нибудь они победят, потому что они правы, а мы – нет.

– Это в чём же они правы, сэр? – нахмурился Гарри. – В том, что грабили, убивали и насиловали?

– В том, что за свой тяжёлый труд они достойны лучшей доли, чем прозябать в трущобах. Помните, мы с вами говорили о юриспруденции, законах и справедливости? И то, и другое, и третье должны стать объективными – касаться и равнять всех.

– Равенство всех перед законом? Воздаяние по справедливости каждому?

– И равные для всех возможности.

– Такие идеи уже звучали в нашем мире, мистер Эдельхейт. Но они, к сожалению или к счастью, не достигли успеха, – беспечно пожал плечами Милсворд.

– К сожалению или к счастью, значит… – задумчиво повторил Гай и выразительно посмотрел на собеседника разноцветными глазами.

Милсворду стало не по себе. Эдельхейт как будто заглядывал прямо в его нутро и вытаскивал наружу самые потаённые мысли, о которых не подозревал и сам Гарри. Он поспешно попрощался и ушёл, но чувствовал, что этот проницательный взгляд преследовал его до последнего.

* * *

На следующее утро Гай получил записку от Вильямсона. Наниматель «срочно и безоговорочно» вызывал его к себе и явно не для того, чтобы навестить Инес. В этот раз от Эдельхейта даже не прятали завтрак, хотя и не предлагали. На столе в кабинете стоял чайник с ароматным чаем и закуски, но Вильямсон к ним не притрагивался, а гневно водил глазами по строчкам газеты.

– Что за чепуха и пасквиль! – Газета полетела на пол с громким хлопком. – Как в этом можно обвинять меня?! И Саймон! Да он!..

Эдельхейт поднял газету и прочитал вслух на первой полосе:

– «Бунт из трущоб: кто виновен? Эксклюзивный материал Джея Эрмса». – Эдельхейт по диагонали пробежал глазами несколько строк и остановился на самом интересном: – «Я в силу своей проницательности сразу заподозрил в мятеже неладное, и журналистский долг требовал от меня разобраться». Так-так-так… «В редакцию пришло анонимное письмо весьма любопытного содержания, и я, ведомый всё тем же долгом, отправился выяснять правду». Так, тут словоблудие. Ему что, за буквы платят? «Чтобы подойти близко к трущобам после недавних событий, даже самому отчаянному храбрецу понадобилась бы вся его отвага». Бла-бла-бла… Вот тут интересно. «Несколько свидетелей подтвердили, что владелец транспортной империи Гласстона Саймон Милсворд выплатил деньги жителям трущоб, чьи дома должны снести ради подземной железной дороги. Однако выплатил не всем. По словам помощника мистера Милсворда, всем остальным должен был заплатить известный нам всем мистер Грегор Вильямсон, так как половина проекта, а именно сам подземный поезд, принадлежит ему. Обделённые жители отправились в город требовать с мистера Вильямсона ответа, что вылилось в массовые беспорядки, повлекшие…» И так далее. Хм… Любопытно.

– Любопытно?! Моя репутация под угрозой! Что это за махинацию устроил Саймон?

– Вы называете махинацией выдачу денег? Разве это не долг…

– Да чёрта с два!

– Понятно. Здесь также пишут, что Джей Эрмс лично обратился к мистеру Милсворду, и тот подтвердил факт выдачи компенсации, но не стал комментировать слова о вас. «Мистер Вильямсон от комментариев отказался». – Эдельхейт поднял глаза на Вильямсона. – А зря.

– Я же не знал, что тут вынюхивал этот журналюга! – всплеснул руками Вильямсон.

– Понятно, – апатично повторил Эдельхейт. – С мистером Милсвордом он тоже, скорее всего, не встречался. Самое большее – с его секретарём. А это значит, что вам следует лично спросить своего друга насчёт столь… деликатной ситуации.

– Секретарь бы не ответил журналисту без одобрения Саймона. Значит, деньги он выдавал. Значит, он в ответе за восстание, а не я. Если Саймону нечего делать, как разбазаривать состояние, это его дело. Но я не позволю мешать с грязью меня!

– Мистер Вильямсон, в этой статье есть интересная деталь. – Гай указал на нужную строчку. – Анонимное письмо, которое и навело журналиста на трущобы. Кто-то очень хотел, чтобы об этой истории узнали.

– Да какой-нибудь проходимец из трущоб решил отомстить мне так.

– «Проходимцы из трущоб» в большинстве своём не умеют ни читать, ни писать. А письмо, я полагаю, вышло обстоятельным.

Эдельхейт ещё раз прочитал статью на случай, если упустил что-то важное, но больше ничего интересного не нашёл.

– Скажите, мистер Вильямсон. Мог ли мистер Милсворд нарочно испортить вам репутацию? Может, вы поссорились?

Вместо ответа Вильямсон скрипнул зубами. Весь высший свет видел, насколько прохладными стали отношения двух давних друзей. Вильямсон после предательства Стонбая, Смита и Фаулера стал донельзя подозрительным. И последним из списка тех, кто начинал карьеру вместе с Вильямсоном, был…

– Саймон бы не стал. Он не занимается подобными гадостями. Это, видите ли, ниже его достоинства. Лицемер.

– «Он бы не стал»… напомните, вы так говорили про Стонбая или Смита? – невзначай заметил Эдельхейт, на что Вильямсон нервно дёрнулся. – Я ни на что не намекаю, но если бы Саймон Милсворд не стал бы делать этого сам, мог ли его кто-то надоумить? Скажем, тот, у кого на вас зуб?

– Браун?!

– Я и раньше о нём думал. Мог ли кто-то спонсировать Призрака? Но это лишь теория. Неизвестно, на каком этапе Милсворд начал взаимодействовать с Призраком и начал ли? Но если начал… он не мог не узнать вашего зятя. Почему же как ваш друг он ничего вам не сказал?

Вильямсон побледнел и машинально схватился за сердце. Все детали начали складываться в стройную схему в его голове. «Нет, Саймон мог…» Вильямсон посмотрел на фотографию двадцатилетней давности, где стояли все его старые друзья – все те, кто предал его, едва почуяв выгоду от падения империи Вильямсона. Милсворд был последним, кто…

Глаза Вильямсона налились кровью.

– Если Саймон сделал это… он заплатит.

– Но какая выгода Милсворду вам вредить?

– Он хочет забрать мою фабрику, – проговорил Вильямсон. – Давно уже хочет. Ему досадно, что я получаю процент прибыли за каждый проданный мобиль с моей паровой технологией. Он хочет единолично править огромной капиталистической империей, получать всю прибыль, слышать только своё имя.

– Для этого он хочет женить своего сына на вашей дочери?

– Готов поклясться, так и есть!

– А я слышал, что вы не против.

– Без брачного контракта, который гарантирует сохранение имени «Вильямсон», ещё как против! Милсворд не соглашается. Он хочет после моей смерти налепить на мою фабрику свою никчёмную фамилию. Я вижу его насквозь и вижу, что он тянет время. После того как я буду уничтожен, моё мнение для него перестанет иметь значения. Он просто возьмёт всё, что захочет!

– «Мистер Милсворд предпочитает быть на вершине в одиночку…» – Вильямсон вздрогнул, и Эдельхейт поспешил пояснить: – Мистер Бонс как-то сказал мне эти слова.

– Эдельхейт, помешайте этому!

– Мы ещё не знаем, участвовал ли в делах Милсворда ваш Призрак.

– Нет… Я думаю, что нет. Если бы они сговорились, Милсворд имел бы все рычаги, чтобы меня свалить. Но он идёт обходными путями. Значит, у него ничего нет.

– А что у него должно быть?

Вильямсон осёкся. Разноцветные глаза смотрели на него испытующе.

– Это не ваше дело, Эдельхейт. Вам не понять, как строятся капиталистические империи. Невозможно остаться с чистыми руками.

– А-а… взятки, компроматы, подковерные интриги. Обожаю. Вот интересно, кого они больше заинтересуют: полицию или налоговое министерство? – заговорщически ухмыльнулся Гай.

– Эдельхейт!

– Допустим, меня интересует только дело Призрака, а не ваши взятки. Допустим, вы знаете своего друга Милсворда лучше, чем я. Допустим, Призрак с ним ещё не связался. Тогда у нас мало времени, мистер Вильямсон. Уж Мэнс Браун на правах вашего зятя наверняка знал, какую грязь заметают под ковры на вашем производстве. Он непременно попытается этим воспользоваться. Скажем, продать сведения Милсворду, с которым у вас публичные размолвки. Как продал ваши чертежи Смиту.

– Убейте его, Эдельхейт.

– Что? Вы снова?.. – нахмурился Эдельхейт. – Я-то надеялся, что у вас было временное помутнение.

– Милсвордом я займусь сам, а вы убейте Мэнса Брауна. Не дайте им объединиться. С деньгами и властью Саймона… вдвоем они погубят меня. Убейте Брауна раньше! Слышите! Это приказ!

– Вы что-то путаете, мистер Вильямсон. Я не ваш слуга и не ваш подчинённый. Вы не можете мне приказывать.

Надменный и презрительный взгляд Эдельхейта, казалось, отрезвил Вильямсона. Он и впрямь вспомнил, кто перед ним. Чужак. Не часть Гласстона, над которым властвует «отец прогресса».

Вильямсон глубоко выдохнул и изменил подход:

– Тогда считайте это просьбой. Убейте Мэнса Брауна.

– Я не бандит и не полицейский, мистер Вильямсон. Свой револьвер я пускаю в ход только для того, чтобы защитить себя.

– И меня! Вы обещали защищать меня!

– И защищу. Я отправлю Мэнса Брауна за решётку. Он получит по заслугам. Разве вас это не устраивает?

– Этого недостаточно!

– Мистер Вильямсон, пока нас никто не слышит, скажите мне честно: это вы столкнули Мэнса Брауна с подмостков? Вы боитесь, что он расскажет об этом?

– Нет! Мы ссорились, но я его не убивал! Он был пьян и упал. Но кто знает, какую ложь он придумает, чтобы отомстить мне. Моя жизнь – это моё дело и моя репутация. Я никому не позволю её разрушить.

– И ради этого вы готовы забрать чужую жизнь?

– Думаете, дело только во мне? От меня зависит много жизней, начиная от моей дочери и заканчивая последним рабочим на фабрике. Что будет с ними?

– Не давите на жалость, мистер Вильямсон. У меня её нет.

Лицо Вильямсона вдруг побагровело. Он гневно сжал зубы и рассвирепел:

– Этот город держится на мне! Я подарил ему свет прогресса! Если я паду, то и Гласстон погрузится в хаос! Если вы этого не понимаете, то вы дурак!

– Кто так меня называл, сами оставались в дураках.

– Эдельхейт!

– Я вас понял.

– Вы сделаете это? Убьёте Мэнса? – Гнев сменился надеждой.

– Только если он меня вынудит. Я не убийца, мистер Вильямсон… А вот насчёт вас я уже не уверен.

Лицо Эдельхейта потемнело, а глаза прищурились. Казалось, от этого взгляда похолодело в комнате. Гай развернулся, чтобы уйти прочь.

– Эдельхейт, постойте…

Весь разговор Вильямсон доставал из рукава один козырь за другим. Примерял на себя властность приказывающего, смиренность просящего, гнев, собственную важность и мольбу. Ничего из этого не действовало на человека по имени Гай Эдельхейт. Оставался последний козырь, который всегда покрывал любую карту, – выгода.

– Если… если вы уладите это дело… если сделаете так, чтобы Браун исчез, замолчал, что угодно! Я… отдам вам свою дочь.

– Что, простите?

– Я позволю вам жениться на Инес. Вы войдёте в мою семью. О фабрике можете забыть, её получат только ваши дети вместе с именем «Вильямсон». Но как член моей семьи вы обретёте власть, богатство и почитание до конца своих дней.

– Мистер Вильямсон. – Взгляд разноцветных глаз стал острым как нож. – А с чего вы взяли, что меня интересуют богатство, власть и почитание?

– Они интересуют всех! А те, кто утверждает обратное, попросту торгуются. Так чего вы хотите, Эдельхейт?

– Чего я хочу, – задумчиво проговорил Гай, – вы вряд ли мне дадите.

– Каковы же ваши аппетиты! – Из просящего Вильямсон вдруг стал возмущённым и снова начал горячиться: – Сделайте, как я прошу. Если вы или ваши действия каким-либо образом навредят мне, то я это так не оставлю. Я с позором вышвырну вас из города. Ваша репутация, работа и жизнь в этой стране станут невыносимыми и…

– Мистер Вильямсон, – ледяной голос, казалось, заполнил всю комнату, и Вильямсон вздрогнул, – я повторяю, я не ваш слуга и не ваш подчинённый. Я иностранец. И вполне обеспеченный. На меня не действуют ни ваши деньги, ни ваша власть, ни ваши угрозы. Я в этом городе по своей воле. И по своей же его покину, когда захочу. Что же до вас, то советую вам остудить свою голову. И ради вашей дочери, так и быть, сделаю вид, что этого разговора не было. Постарайтесь и вы.