Хадингтон шёл в подозрительной тишине.

Между днями представлений театр терял своё очарование: яркий свет в зрительном зале становился приглушённым, занавес убран прихватами, красивые декорации стояли наизнанку, на бутафорских деревьях висели цветные занавески, картины в красивых рамах небрежно сложены, столы и стулья сдвинуты как после приёма, а рабочие перчатки, швабры, фартуки, тряпки и прочие принадлежности валялись прямо на сцене.

Хадингтон не любил межпремьерные дни. Они словно показывали всю изнанку жизни, обнаруживали её неприглядную сторону за нарядным фасадом. Когда-то он жил на этой изнанке, и лишь одним глазком ему удавалось увидеть тот праздник, что творился на сцене в дни представлений.

Это было волшебство, магия театра и актёрского притворства – настолько искусного, что ему верили все. Верили, что вот она, настоящая жизнь – яркая, красочная, полная света и оваций. Хадингтон жил ради этой жизни. Дни между спектаклями воспринимал лишь как подготовку к ней. Десятки дней репетиций ради одного дня настоящей жизни.

Хадингтон с содроганием вспоминал те дни, когда мог лишь держать метлу на этом празднике. Когда взгляд был опущен в пол и мог видеть только пыль, грязь и мусор, оставленный героями настоящей жизни. Когда уши лишь издалека ловили радостный гвалт и свист вылетавших пробок шампанского.

Сейчас Хадингтон сам создатель, художник и архитектор жизни. Той самой яркой и настоящей её части, что проходит в стенах этого театра.

«И в самом деле слишком тихо. Где все работники?»

Хадингтон в полной тишине прошёл за сценой. Каблуки его туфель гулко стучали по доскам пола. Глаза моргали от пятен приглушённого света. Он вышел в пустой коридор и открыл дверь своей комнаты-гримёрки.

«Не заперто?»

– Чудесный театр, мистер Хафманн.

Хадингтон встал как вкопанный. Он так удивился, что даже не заметил, что его назвали другим именем.

– Мистер Эдельхейт? Что вы делаете в моей комнате?

Детектив в светлой с иголочки одежде с идеально приглаженными волосами расслабленно сидел, положив ногу на ногу, в любимом кресле Хадингтона. Из-под приспущенных чёрных очков коварно поблёскивали разноцветные глаза. Прекрасный сценический образ… если бы он был исполнен на сцене, а не в комнате директора!

– Осматриваюсь. Недавно был в театральном архиве. Там нашлось много всего интересного: афиши, газетные вырезки, фотографии. Хорошо, что прежние директора озадачивались сохранением истории. Правда, мне на время пришлось сменить одежду, чтобы посмотреть коллекцию, не привлекая внимания.

– Если вам хотелось посмотреть коллекцию, вы могли просто попросить меня. Для этого не нужно было вламываться в мою комнату, сэр! – тихо злился Хадингтон.

– Если бы я попросил вас, то вы бы скрыли от меня всё самое интересное, мистер Хафманн.

Директор широко распахнул глаза. Его прежнее имя очень давно не звучало в Гласстоне. Даже в ратуше он был известен как Руперт Хадингтон. Откуда?..

– Рудольф Хафманн, – продолжал тем временем Эдельхейт, вертя в руках старую фотографию. – Не местный уроженец, сразу видно. А вам хотелось влиться в местное общество всецело, стать новым человеком – богатым и уважаемым.

– Покиньте мою комнату, сэр, иначе я не посмотрю на ваше положение и вызову полицию. Вторжение в частную собственность.

– Не нужно никого звать. Позвольте мне закончить. Тогда я уйду, и мы больше с вами не встретимся. Даю слово.

Хадингтон нахмурил брови в раздумьях. Затем терпеливо сел напротив Эдельхейта и машинальным движением подкрутил усы:

– Валяйте. Какая нужда была лезть в мои дела?

– Работа, разумеется. Здесь произошёл громкий инцидент, который затронул интересы моего клиента. Я обязан вмешаться. И оказалось, что одно происшествие тянет за собой другое.

– Это ж какое?

– Кражи, мистер Хафманн. Во время инцидента вор получил хороший куш. Я бы сказал, лучший из всех предыдущих. Я обратился к полицейским архивам и насчитал много краж в вашем театре, включая последнюю. Театр привлекает разную публику, и воровство случается, но не в таком же количестве. И всё за то время, что вы директор.

– Не хотите ли вы сказать, что я к этому причастен? Абсурд! Я обеспеченный человек, театр даёт мне прекрасный доход. Зачем мне какие-то безделушки?

– Ну не скажите. Украденное колье мистрис Пармс стоит как вся обстановка в вашей комнате. Всё это ведь началось не вчера, мистер Хафманн. Первую кражу в этом театре вы совершили ещё двадцать пять лет назад.

– Нонсенс! Двадцать пять лет назад меня даже не было в Гласстоне.

– Ложь. Вы тогда уже сюда приехали. Одинокий молодой человек без гроша в кармане с мечтами о театре. Однако смогли устроиться в театр лишь уборщиком.

– Я же сказал, вы ошиблись. Я никогда не был уборщиком. Вы оскорбляете меня!

– Нет. И это фото доказывает мою правоту.

Эдельхейт показал фотографию, которую держал между пальцев. На ней была группа артистов в костюмах – труппа тех далёких времён. На заднем плане возле бронзовых лошадей возился человек с инструментами. А левее от него с метлой в руках стоял худой, бедно одетый юноша. Очевидно, он не собирался позировать для фотографии, просто попал в кадр. Его лицо вышло немного нечётким, потому как юноша не стоял на месте во время фотографирования. Но едва отросшие подкрученные усы были весьма узнаваемы.

– Совпадение! Это не я.

– Вы. Могу ещё раз показать вам следы на ваших руках. Чистящие средства тех времён щадящими не назовёшь, а вы явно пользовались ими не единожды.

Хадингтон машинально попытался спрятать ладони в рукава, хоть и был сейчас в перчатках. Однако этот жест оказался красноречивее всех слов.

– Конечно, нет ничего криминального в том, что вы работали уборщиком. Каждый зарабатывает, как может, – продолжал Эдельхейт. – Но если принять во внимание ваше прошлое бедственное положение, то возникает вопрос: как вы стали директором театра?

– Я ведь вам уже говорил… – начал Хадингтон, но Эдельхейт отмахнулся:

– Все разговоры про ваши таланты – это такая же ерунда, как ваш балет. Даже гений не может реализовать себя, если у него нет денег. Печальные реалии нашего времени.

– Вы ничего не понимаете ни в талантах, ни в балете, сэр!

– Я, может, и не эксперт в драматическом искусстве, однако в театрах бывал. Поверьте, таланта постановщика у вас нет. Как и таланта актёра, к слову. Вас читать как открытую книгу.

– Просто скажите, что вы не любите балет, Эдельхейт. Напрасно я вас приглашал. Зато местная публика в восторге, а газеты всегда хвалят мои постановки.

– Местной публике просто не с чем сравнить, вот она и вынуждена смотреть, что показывают. А газетам вы просто платите. И тут мы снова возвращаемся к вопросу: откуда у вас деньги?

– Это не ваше дело. Я вполне мог заработать всё на своей должности.

– Это которой? Вас сюда не наняли директором, мистер Хафманн, вы этот театр купили. В ратуше есть запись о сделке. Солидная сумма, должен заметить. Не хотите поделиться, кто и за какие заслуги вам её предоставил? И не надо тут говорить глупостей про анонимных любителей плохого балета в вашей постановке.

Хадингтон открыл было рот, но тут же захлопнул. Его глаза нервно забегали.

– Хотите, я скажу откуда? – поигрывал фотографией в пальцах Эдельхейт. – Двадцать пять лет назад вы воспользовались ключами уборщика, чтобы поучаствовать в ограблении. Вам за это хорошо заплатили. Уверен, полицию заинтересует, кто именно. И это стало началом. Вы поняли, какую власть дают ключи от всех дверей. Я побеседовал с местным сторожем. Он уже глух на одно ухо, да и вас не узнал, но помнит Рудольфа Хафманна. Вскоре после того, как в театре участились кражи, уборщик Рудольф Хафманн исчез. Останься вы здесь, вас бы, конечно, рано или поздно вычислили. Вы уехали, но ваше очарование театром не прошло. И «Альгамбра» – тут я с вами согласен – действительно великолепна. Спустя время вы вернулись как Руперт Хадингтон и купили это здание, словно долгожданную игрушку. Очевидно, на неё ушли все ваши деньги – заработанные или украденные, это уж вам виднее. Но любое предприятие мало просто купить, в него нужно вкладываться. Это вам скажет любой капиталист. Поэтому вы снова прибегли к старым трюкам, чтобы найти деньги на мелкие расходы. Так в «Альгамбре» опять участились кражи. Мистер Хафманн. Я не спрашиваю, были ли вы в сговоре с человеком, устроившим недавний переполох, но вы точно им воспользовались. И сорвали хороший куш. Даже у самого мистера Вильямсона похитили часы.

– Вы всё сказали? – резко спросил Хадингтон. – А теперь убирайтесь, иначе я всё-таки вызову полицию.

– И за кем она, по-вашему, приедет? – приподнял бровь Эдельхейт.

– У вас нет доказательств.

– У меня есть доказательства, что вы солгали о прошлом.

– Мало ли чего было двадцать пять лет назад. Я был молод!

– Наконец-то вы не отрицаете. Вы прилюдно солгали о том, что не работали здесь уборщиком, когда происходили кражи. Вы сменили имя и купили здание театра на доходы, которые не сможете доказать. На прошлом представлении вы на антракте заявили, что пойдёте вниз, однако к его концу вернулись в ложу. А когда появился дым, вы куда-то исчезли. Полагаю, прятать награбленное. Вы и полицию вызвали только тогда, когда в прессе поднялся переполох, не раньше. Всё это, конечно, косвенные улики. Вы правы, я никак не смогу доказать, что вы пользовались ключами и участвовали в кражах аж четверть века назад. – При этих словах Хадингтон заметно расслабился. – Но доказать вашу вину в краже нынешней поможет всего один обыск. Констебль, вы всё слышали?

Последняя фраза была обращена в сторону ширмы, из-за которой тут же вышел полицейский. Хадингтон вмиг побледнел. Так вот как сюда вошёл Эдельхейт и выставил всех рабочих. Никто не мог отказать констеблю.

– Я слышал. И удовлетворяю запрос мистера Эдельхейта на обыск в комнате мистера Хадингтона. Попрошу расступиться, господа.

Констебль Хиггинс со всем тщанием принялся за дело. Мысль о том, что Эдельхейт принёс ему на блюде ещё одно раскрытое дело, окрыляла. Так можно и нашивки сержанта получить!

Хиггинс начал с сундуков и ящиков, перетряс коробочки с принадлежностями для туалета и расчёсками для усов. Под рычание Хадингтона нашёл тайник с деньгами из кассы. Цветные шарфы, шейные платки и перчатки оказались на полу, на большое зеркало полетели нарядные сюртуки и шляпы-цилиндры с шёлковыми лентами. Всё содержимое массивного шкафа легло под ноги цветастым ковром, по которому констебль без стеснения топтался. Из шляпной коробки веером посыпались фотографии, в основном они демонстрировали тщеславие Хадингтона и его мечты о сцене. Рядом рассыпались визитки. Пудра взлетела в воздух белым облаком.

Каждое прикосновение к вещам доставляло Хадингтону почти физическое страдание. Казалось, ещё немного, и он сам будет готов показать награбленное, лишь бы не трогали остальное. Но тут Хиггинс издал победное «ага!» и показал железную цилиндрическую коробку. «Виолетта» – популярные мятные конфеты столичного производства. Такие сладости часто дарили актрисам заезжие поклонники. Однако Хадингтон оказался не любителем сладкого, потому как среди зеленоватых конфет поблёскивали бриллианты.

Хиггинс вытряхнул на пол содержимое коробки. Вместе с конфетами посыпались алмазное колье, часы, несколько запонок, золотые браслет и цепь, пара брошек, сапфировая заколка, бриллиантовая серьга и перстень с рубином.

– Ничего себе, – присвистнул Эдельхейт.

– Всё точно по списку, кроме часов, сэр.

– О, это часы мистера Вильямсона. Он не смог обратиться в полицию по состоянию здоровья. Как нанятый им юрист, подтверждаю находку и опознаю её.

Хиггинс удовлетворённо кивнул. Хадингтон, почуяв, куда дует ветер, дёрнулся в сторону двери, но был пойман за локоть Эдельхейтом:

– Мистер Хафманн, куда это вы собрались? Вас проводит констебль.

– Постановка! Вы всё это подстроили! – ругался директор.

– Мистер Эдельхейт вошёл в эту комнату вместе со мной. Он никак не мог ничего подстроить, – сказал констебль.

– Но он же сам сказал, что шарился в театральных архивах!

– Которые находятся отнюдь не в вашей комнате, – парировал Эдельхейт. – Смиритесь, мистер Хафманн. Пришло время ответить за ваши преступления… или хотя бы за одно из них.

Хадингтона вывели из театра в наручниках у всех на виду. Вспышка фотоаппарата ударила ему в глаза. Журналист «Вестника» Джей Эрмс с блокнотом в руке сыпал один вопрос за другим. Констебль отмахивался. Хадингтон кричал, что его подставили. Эдельхейт наблюдал за всем позади. Это он анонимно вызвал журналиста. Теперь о грехах Рудольфа Хафманна узнает весь Гласстон. Не о такой славе мечтал когда-то мальчишка-уборщик. Не о такой.

* * *

Газеты с новым кричащим заголовком быстро разлетелись по городу. Все обсуждали события, умело сплетённые в одну паутину: кражи на протяжении многих лет, переполох на премьере балета и арест Хадингтона.

«Долго бы мы ещё не узнали истинное лицо директора "Альгамбры", если бы в тот роковой вечер на представление не пришёл знаменитый детектив! У преступника не осталось ни шанса», – распалялся в статье Джей Эрмс.

В высшем обществе тоже обсуждали последние новости, и, конечно, хозяева званых вечеров никак не могли не включить в список гостей «знаменитого детектива».

– Блестящее расследование, мистер Эдельхейт.

Милсворд-младший протянул бокал шампанского. Его губы приветливо улыбались, как и глаза. Такая удивительная для светского вечера искренняя радость.

– Благодарю, – ответил Эдельхейт, из вежливости принимая напиток.

Сегодня ему совсем не хотелось улыбаться и со всеми любезничать. Дело Хадингтона стало ещё одним винтиком единого механизма прошлых и будущих событий, но увидеть его целиком Эдельхейт пока не мог.

– Полиции Гласстона стоило бы поучиться у вас, – сказал Милсворд, явно намереваясь продолжить беседу.

– Полиция Гласстона прекрасно справилась бы сама, если бы заранее не списала все кражи на случайные преступления случайных карманников. Её подвела предвзятость.

– Об этом я и говорю. Местной полиции, да и обществу в целом не хватает беспристрастности. Здесь сначала смотрят на фамилию человека, а потом уже на то, что он сделал.

– Редкий взгляд от человека, который имеет одну из самых громких фамилий в Гласстоне.

– Я учился в Бенбридже. Изучал право, как и вы. И за границей моя фамилия ничего не значила.

– Мечтали стать юристом?

– Мечтал… пока отец не вызвал меня обратно в Гласстон. К сожалению, я единственный наследник его компании, и отец не позволит мне сменить профессию. Поэтому, можно сказать, я завидую вам, мистер Эдельхейт.

– Не стоит завидовать человеку, о котором вы ничего не знаете, – отмахнулся Эдельхейт и тут же сменил тему: – Нас, кажется, не представили друг другу официально?

– И то верно. – Милсворд-младший выпрямил спину, как на военном параде, и в приветствии склонил голову: – Гарри Милсворд, к вашим услугам, сэр.

– Гай Эдельхейт, – формально кивнул ему в ответ детектив.

– Могу я задать вам откровенный вопрос, мистер Эдельхейт?

– Задать можете, но не обещаю, что получите откровенный ответ.

Милсворд неожиданно рассмеялся:

– О вашей прямолинейности ходят легенды, как и о вашем сарказме. В таком случае давайте сыграем. Слышал, вы любите игры. Правила просты: три прямых вопроса и честных ответа от вас и так же три от меня. На любую тему.

– Один.

– Хорошо, один. Спрашивайте первым.

– Вы хотите жениться на Инес Браун?

На лице Милсворда отразилось удивление. Он не ожидал вопроса столь личного характера.

– Действительно откровенный вопрос, – замялся он. – Но раз я сам затеял эту игру, придётся ответить честно.

– Уж будьте добры.

– Да, хочу. Она славная женщина.

– И богатая наследница.

– Я тоже богатый наследник и не стеснён в средствах.

– Речь не о средствах, а о величайшей в Гласстоне компании, репутации на века и причастности к истории прогресса – вот что такое брак с Инес Браун.

– Вы правы. Мой отец именно так и мыслит. Он желает объединения двух империй, но мистер Вильямсон с этим не согласен. Так что и в деле бракосочетания от моего желания или нежелания мало что зависит. Теперь мой вопрос, мистер Эдельхейт: что вы делаете в Гласстоне?

– Вы не могли бы уточнить? – приподнял бровь Эдельхейт.

– Как я слышал, вы прибыли сюда посмотреть на День прогресса, но остаётесь здесь на протяжении уже нескольких месяцев. Нанялись помогать мистеру Вильямсону. В чём ваш интерес?

– Не в браке с Инес Браун.

– Вы уходите от ответа, – заметил Милсворд.

– Вокруг мистера Вильямсона происходят интересные события. Мне нравится принимать в них участие.

– И всё? – удивился Милсворд.

– А почему вы хотели быть юристом?

– Мне эта профессия казалась увлекательной и… ах, вот оно что. Стало быть, для вас это как игра?

– Игры бывают разными. Одни расслабляют, другие тренируют внимательность, в третьих важен сам процесс, а в четвёртых – только результат. И даже он может быть различным. В итоге мы имеем великое множество комбинаций событий, их причин и мотиваций.

– И снова вы ушли от ответа. Я не спрашивал про множество. Я хотел бы знать, какая мотивация у вас.

– Справедливость. Это тот результат, к которому я стремлюсь в любом деле. В том числе и в юриспруденции. Я ответил на ваш вопрос?

– Исчерпывающе, – задумчиво кивнул Милсворд и протянул ладонь для рукопожатия. – Вы интересный человек, Гай Эдельхейт.

– А вы – нет. Но зато вы хороший человек, а это подчас важнее.

* * *

Винс огляделся по сторонам и присел у чёрного хода. Прямо над ним горела лампа, словно ждала позднего постояльца. Местная хозяйка очень любезна к своим квартиросъёмщикам, но Винсу яркий свет был некстати. Он сделал несколько движений отмычками, прежде чем понял, что дверь не заперта. Винс осторожно дёрнул её, и перед ним открылся полутёмный коридор дома. Винс быстро скользнул внутрь и закрыл за собой дверь. Прислушался. Тишина.

Взгляд рыскал от одной двери к другой. Осторожные шаги приглушал длинноворсный ковёр с цветочным узором. В такой же цветочек были обои на первом этаже, но Винс шёл выше. Лестница протяжно скрипнула, и Винс замер. Столь привычный для постояльцев звук сейчас казался сродни оркестру, громко оповещающему весь дом о взломщике. Тогда Винс ускорил шаг, чтобы быстрее миновать столь рискованный участок.

За дверью справа послышались голоса. Винс готов был броситься за угол и вспоминал наспех придуманную историю о своём присутствии. Но из-за двери так никто и не появился, и Винс поднялся на последний этаж без происшествий. Затем он свернул в единственное ответвление направо и обнаружил искомую лестницу на чердак. Та скрипела ещё больше, но здесь его вряд ли кто-то заметит.

Винс открыл дверь на чердак. Просторный и тёмный, под самой крышей чердак создавал впечатление убежища, точно как каморка Винса наверху часовой башни. Но, в отличие от каморки, здесь было убрано и почти не пахло пылью.

Винс достал из кармана спички и свечу. Маленький огонёк немного осветил пространство, и Винс тотчас увидел стол у единственного слухового окна. Он шагнул туда, как вдруг услышал справа странный звук. На уровне пола показалось движение.

В круг света просунулись собачьи нос и язык. Блестящие глаза-бусины смотрели на Винса. Пёс не был агрессивен, лишь с любопытством смотрел на человека перед собой и поворачивал ушастую голову то в одну сторону, то в другую, а затем коротко гавкнул.

В детстве у Винса тоже была собака. Вернее, она была бездомной, но Винс всегда делился с ней завтраком, который ел на крыльце чёрного хода. Каждый день эта собака приходила, принимала из рук еду и на прощание лизала ладонь. И вот однажды не пришла. Винс сразу пошёл её искать… и нашёл через две улицы. Собака лежала на обочине дороги и тяжело дышала, из пасти текла кровь, лапы подёргивались. Её сбили экипажем. Она умирала, и маленький Винс ничем не мог ей помочь. Так и сидел рядом, пока она не закрыла глаза.

Винс приложил палец к губам, и чердачный пёс тут же затих и улёгся на пол.

* * *

Эдельхейт вернулся домой и вопреки обыкновению вошёл через главный вход. Входная дверь шумно хлопнула, возвещая о прибытии постояльца всех на первом этаже. Из проёма кухни выглянула хозяйка:

– Мистер Эдельхейт? А я думала, вы уже дома.

– Нет, задержался на приёме. Беседовали с молодым Милсвордом.

– Вы всегда такой занятой, – с материнской улыбкой покачала головой мистрис Палмер.

Кажется, она была очень горда, что у неё снимает жильё столь представительный и известный в высших кругах джентльмен.

– А почему вы думали, что я дома?

– Ну как. Слышала, что кто-то по верхним лестницам ходит, вот и подумала, что вы. Показалось, наверное.

«Показалось женщине, которая всего лишь по звуку определяет, кто вошёл?»

– Доброй ночи, мистрис Палмер, – улыбнулся Эдельхейт и взбежал по лестнице наверх, не дождавшись ответа хозяйки.

Подъём на чердак всегда нужно было освещать свечой, но за месяцы Гай уже выучил все ступеньки, а потому бегал по ним, не спотыкаясь. Он остановился перед дверью. Из-под неё поддувало. Забыл прикрыть окно? Положил ладонь на ручку и резко дёрнул.

Чердак встретил его зловещей тишиной и зыбким лунным светом. Гай тихо прошёл в центр комнаты, тщательно прислушиваясь. Ни звука. Зажёг спичку, резко обернулся. Ничего. Из-под кровати раздалось поскуливание.

– Винсент, это ты?

Пёс вылез из своего убежища и лизнул подставленную ладонь. Эдельхейт облегчённо выдохнул и зажёг лампу. Чердак выглядел как обычно, пока взгляд не упал на стол. Посреди бумаг на самом видном месте лежал небольшой кошель, которого тут раньше не было.

Гай ощутил холодок по спине. Ещё раз огляделся по сторонам. Никого. Только собака. Он осторожно взял находку и заглянул внутрь. Там лежала вырезка газетного объявления о найденном кошеле…