Сидя в своей комнате, Гай снова и снова прокручивал звуковой валик. Женщина скрипучим, как старое пианино, голосом пела о ловком воре. Стихи сложены дилетантом, как и во многих уличных песнях, а потому Эдельхейта занимала не красота рифмы, а суть слов.

Этот валик оставил на месте преступления Призрак. Прямо внутри автоматона вместе с подписью. Далеко ходить не нужно. Любой автоматон из механического оркестра может воспроизвести звуковой валик. Эдельхейт без промедления заменил валик скрипача на найденный и запустил.

Песенка про ловкого вора разнеслась по огромному театральному залу. В воцарившейся тишине скрипучие звуки и стрекот проворачивающегося валика звучали зловеще.

Вильямсон выглядел бледным как полотно. Он переводил взгляд с «поющего» автоматона на того, что лежал под колосниками с раскинутыми руками. Вильямсон всё понял. Понял смысл этой картины, нарисованной и разыгранной специально для него. Он понял всё.

– Мистрис Браун, – сказал Гай в повисшей после окончания песни тишине. – Проводите вашего отца домой. Кажется, ему нездоровится. Я навещу его позже.

Взгляд детектива в тот момент горел предвкушением, словно послание Призрака адресовано лично ему:

«…Что за ловкие сети тот ныне плетёт,

Кто суть правды и лжи вмиг познаёт».

– Ловкие сети оба сплетут, – задумчиво пробормотал Эдельхейт и повернулся к своему ретриверу Винсенту, словно адресовал эту реплику ему.

Пёс в любопытстве наклонил голову и тихо гавкнул в ответ.

Гай снова взглянул в мутноватое окно своего чердака. По улице шёл мальчик с уже пустой тележкой из-под молочных бутылок и насвистывал песенку про вора. Гай приоткрыл слуховое окно и бросил вниз пенс.

Монетка звякнула о тротуар и покатилась в сторону. Мальчишка остановился и начал рыскать глазами в поисках упавшей удачи. Наконец он заметил пенс, поднял и тщательно протёр как большую ценность. Он поднял голову в поисках места, откуда тут падают деньги, и взглядом наткнулся на улыбающееся лицо Эдельхейта.

– Мальчик, подожди меня внизу. Есть разговор.

Гай показал ещё одну монету, и у мальчишки загорелись глаза. Полчаса спустя они уже втроём с псом шагали в сторону улицы Брокенвуд, которая границей проходила между промышленным кварталом и жилым, где за четыре шиллинга в неделю снимали комнаты местные работяги и люди сопутствующих профессий.

Эта улица всегда отличалась многолюдностью, а у прохожих водились хоть и небольшие, но всё же деньги. Потому на Брокенвуд сложился стихийный рынок, где каждый продавал кто во что горазд: уличную еду, щётки из конского волоса, чистящий порошок для котлов, старую одежду, кости, навоз, подпорченные овощи, кресс-салат и пищевые отходы, которые охотно скупали фермеры для кормления свиней.

– Ого, да тут разве что золотарей нет, – усмехнулся Эдельхейт.

– А чего им тут делать? Эти прямо на кожевенные фабрики свой «товар» тащат, – серьёзно прокомментировал его реплику юный спутник.

Поздним вечером и ранним, как сейчас, утром этот рынок расцветал бурной деятельностью. Со всех сторон раздавались особые словечки: «тен», «ад», «инеп», «флетч». А также «по рукам» и «беру». Одна тощая женщина, от которой пахло гнилым картофелем и щелочным мылом, завидев Эдельхейта, замахала руками с возгласом: «Чопр! Чопр!» Явно прогоняла его. Гай в очередной раз отметил, как многое решает подходящая одежда в подходящей обстановке… или неподходящая, потому как на обеспеченного джентльмена в дорогом белом сюртуке тут явно косились с настороженностью и презрением.

Даже Винсенту досталось: пёс жалобно поскуливал в ответ на любые крики. Его предыдущий хозяин явно обижал его ещё до того, как бросил на улице.

Мальчик тем временем умело правил тележкой по всем ухабам. К счастью, он уже развёз молоко и был целиком в распоряжении Эдельхейта, тем более за отличную плату. Наконец его провожатый остановился и указал на пузатого мужчину в полосатых штанах на подтяжках и с саквояжем:

– Вон кто вам нужен. С вас шиллинг, сэр.

Гай вложил монету в протянутую ладонь и начал пробираться к упомянутому человеку. Того окружала небольшая толпа, наперебой что-то спрашивала и протягивала руки к листкам с нотами и стихами, которые этот мужчина продавал.

Заметив в толпе джентльмена, который был явно богаче всех его клиентов, вместе взятых, продавец растолкал их и приветственно снял перед Эдельхейтом шляпу:

– Мортимер Бери, лучший продавец баллад в Гласстоне! Если вы ищете определённую песню, то вы по адресу. Буду чрезвычайно и непомерно счастлив вам помочь! – Продавец расплылся в улыбке с жёлтыми зубами.

– Меня скорее интересует, откуда взялась определённая песня, – ответил Эдельхейт.

Бери изменился в лице и изобразил неловкую задумчивость:

– С этим сложнее. Видите ли, сэр, народное творчество порой трудно отследить до первоисточника…

– О, эта песня точно не народное творчество. Я уверен, у неё есть вполне конкретный первоисточник, который заплатил вам, чтобы вы продавали её, – строго ответил Гай, но потом сменил тактику и уже мягко пояснил: – Разве не так поступают несчастные музыканты, которые не могут самостоятельно привлечь внимание к своим творениям?

– Вы много знаете о жизни простых смертных, сэр. Да, иногда продавцы баллад… хм… помогают этим несчастным душам обессмертить их творчество.

«Да, конечно. А ещё эти продавцы сами придумывают слова и мелодии, когда берут заказ отыскать песню, а не могут. Всё ради репутации и продаж. И, надо сказать, работает».

Гай оглядел многочисленных покупателей баллад, которые волками смотрели на пролезшего без очереди Эдельхейта. Среди них наверняка были певицы из пабов, которым нужно развлекать посетителей чем-то новым, и те самые «несчастные музыканты» со своими творениями, и уличные артисты, и просто ностальгирующие люди, которым непременно хотелось отыскать песни своей молодости и разослать их внукам.

Эдельхейт наполовину достал из кармана банкноту и с настойчивым ожиданием посмотрел на Бери. У того загорелись глаза. Он на миг оглянулся на прочих покупателей, которые ждали его внимания, затем без зазрения совести отвернулся от них и отвесил церемониальный поклон Эдельхейту:

– Я весь к вашим услугам, сэр!

– Прекрасно. Меня интересует, как выглядел тот, кто принёс вам или вашим коллегам песню про ловкого вора.

* * *

– Происшествие в «Альгамбре»! Саботаж балета! Кража! Читайте в свежем выпуске! – старались дети-газетчики.

Гай велел остановиться за углом и шёл в направлении театра пешком. Без ярких вечерних огней и нарядных гостей здание теряло часть своего очарования и лоска. Сейчас вместо восторженной толпы посетителей, конных экипажей и паромобилей у входа стоял лишь один – полицейский. Скучающий констебль дежурил снаружи, пока его коллеги осматривали и фотографировали место вчерашнего происшествия.

Эдельхейт и сам отложил более внимательный осмотр до утра, когда все перепуганные зрители отправились домой и на сцене остались только действующие лица. А вот почему полиция приехала только наутро? Может ли быть, что её вызвали только сейчас, когда о происшествии трубят уже все газеты Гласстона?

– Мистер Хадингтон!

Гай ещё со спины узнал директора театра. На этот раз на нём был более повседневный сюртук в красно-чёрную полоску, но усы всё так же причудливо подкручены. В кармане виднелась серебристая фляга с чем-то крепким.

– Мистер Эдельхейт, какими судьбами? – удивился Хадингтон и пожал протянутую руку. – Хотите увидеть репетицию будущего представления?

– Хочу разгадать загадку вчерашнего, – улыбнулся Гай, отчего Хадингтон быстро скис:

– И вы тоже? Тут и так уже шарится полдюжины бобби.

– Мистер Хадингтон, неужели вы вызвали полицию только сейчас? Разве этого не следовало сделать сразу же?

Эдельхейт внимательно посмотрел на директора исподлобья. Этот взгляд всегда заставлял опрашиваемых чувствовать себя неуютно, но Хадингтон беспечно махнул рукой.

– Я бы её вообще не вызывал. Вы же и сами видите, какой скандал! Кому-то любая слава по нраву, но когда мой театр считают воровским притоном, это оскорбительно!

– Но ведь кражи и впрямь случались. И довольно часто.

– Да эти недотёпы небось сами теряют свои серьги, перстни и запонки в толпе, а мне потом предъявляют! Да даже если бы сюда и проник вор, разве я в ответе за это? Двери театра открыты для всех!

Эдельхейт смотрел на директора театра с удивлением. Ещё вчера Хадингтон рассыпался в любезностях перед «этими недотёпами», а сегодня поносил их и ворчал, как рабочий за пинтой пива. Похоже, лоск потеряло не только здание театра.

Хадингтон и сам осёкся, когда вспомнил, что разговаривает отнюдь не с собутыльником. Но Эдельхейт опередил его извинения:

– Вы поразительно откровенны. Мне это по нраву, и я полностью с вами согласен. Как человеку, который оказывает обеспеченным людям услуги, мне знакомы претензии богачей из-за сущих пустяков.

– Вот! Человек, с которым можно здраво разговаривать, – воспрял духом Хадингтон.

– У меня к вам предложение. Вы же хотите убрать отсюда полицию?

– И как можно дальше!

– Разрешите мне здесь осмотреться и поговорить с вашими рабочими вместо констеблей. А с полицией я договорюсь. Боюсь, просто всех прогнать не получится, но если вместо них тут останусь я…

– Вы окажете мне величайшую услугу, – театрально поклонился Хадингтон.

Договориться с полицией оказалось легче лёгкого. Они уже закончили осмотр и даже любезно расставили таблички рядом со своими находками. Рабочие и артисты их сторонились, потому что бобби часто относились к людям их профессии предвзято, а потому узнать у местных работников удалось немного.

Эдельхейт заверил, что все свои находки и выводы непременно передаст полиции, и констебли не стали возражать против его осмотра. Всё-таки репутация – полезный инструмент.

Гай поднялся на сцену. Злополучный автоматон ещё не убрали, и Гай сумел осмотреть его ещё раз внимательно. Кто-то завёл машину во время антракта, и в момент, когда кончился завод, появился дым.

Должно быть, заводной механизм был подключён к чему-то, что вызвало дым, в результате автоматон стал главной дымовой бомбой. Ещё несколько сработало в других местах, в том числе возле лож. Гай открыл медную дверцу на спине автоматона. Внутри всё почернело, но Гай всё же нашёл остатки соломинок.

Просмоленная солома даёт густой дым. Этого хватило, чтобы всех напугать пожаром, однако по факту это просто чадящий факел. Примитивное средство и никакого вреда по сравнению с куда более эффективным белым фосфором. Гай читал в газетах, что военные применяют дымные бомбы из фосфора на поле боя, но вещество настолько ядовито, что в закрытом помещении сразу убило бы дюжины людей.

«Призрак не желает убивать», – мелькнула быстрая мысль. И если он смог провернуть такое в одиночку, то заслуживает величайшей похвалы. Но как? Призрак мог войти в театр как зритель и как работник.

– Приветствую, любезный, – обратился Эдельхейт к уборщику, который туда-сюда качал своей метёлкой.

Тот посмотрел на детектива настороженно.

– Чего изволите, сэр? – буркнул он из-под нахмуренных бровей.

– Я помню, вы были за кулисами вчера во время антракта. И вы, как я слышал, человек смышлёный и наблюдательный и очень точно подмечаете детали. Могу я узнать, был ли среди вас вчера новый работник или, может, кто-то устроился сюда недавно?

Уборщику, конечно, польстили комплименты, и его лицо разгладилось, однако ответ разочаровал:

– Последним сюда устроился Джо-младший. Только это год назад было. Остальные все старожилы.

– А среди артистов?

– Среди этих тем более. Хадингтон кого попало на сцену не выпускает. Из всех сначала все соки выжмет, затем обольёт помоями, потом облапает всех актрис и только потом приласкает обещаниями.

– Хм… Исчерпывающая характеристика. А может быть, вы видели вчера за кулисами незнакомца? Кого-то, кого там быть не должно.

– Ну… знаете… я видел там вас.

– Себя я и сам видел, – раздражённо бросил Эдельхейт, но тут же вернул на лицо дежурную улыбку. – Что же, я вас понял. Покорно благодарю за информацию.

«Стало быть, его никто не заметил. Воистину Призрак», – усмехнулся Эдельхейт. Да он и сам хорош – пропустить такое у себя под носом. Вчера Гай и сам крался мимо громоздких вешалок с цветастой одеждой, картинных рам, пыльных комодов и огромных декораций. Газетные заметки о кражах в театре навели его на теорию, которую непременно хотелось проверить. Кто мог знать, что в это же время совсем рядом крадётся и сам Призрак?

Гай тяжело вздохнул. Что же, хоть результат и не связан с проделками Призрака, Эдельхейт всё же вынес кое-что из вчерашней экскурсии за кулисы. Это не ноль и не тупик. Он посмотрел в сторону, где директор театра распекал молодого артиста, да так, что тот ёжился, как от ударов кнутом.

– Любезный, – снова обратился к рабочему Гай и достал из кармана купюру, – не могли бы вы одолжить мне свою куртку и показать одно место?

* * *

Эдельхейт постучался в роскошный особняк в Вэст-Эдже и вопреки обыкновению позволил о себе доложить. Первой к нему вышла Инес и приветливо улыбнулась. Им так и не удалось поговорить после того, как она приходила к нему напуганной вестями о Мэнсе Брауне… после того, как она доверилась безоговорочно и, быть может, сказала больше, чем намеревалась: «Уайет».

– Как здоровье вашего отца? – снял шляпу Эдельхейт.

– Ему намного лучше. Благодарю вас, что пришли его навестить.

Обычный светский разговор вопреки словам, что действительно рвались наружу.

Взгляд Инес, преисполненный неловкости, то и дело уходил в сторону. Гай мог лишь догадываться, что таилось у этой женщины на сердце. При каждой встрече в ней словно вспыхивал огонь… и каждый раз гас, стоило ей снова уйти в тень устоев и влияния отца.

Гаю казалось, что Инес смотрит на него как тонущий на близкий берег. Вот и сейчас она невзначай будто тянется к его руке.

– Ваш отец в кабинете? – бесстрастно спросил Эдельхейт.

– Да. Давайте я провожу вас.

– Не стоит. Я помню дорогу.

Эдельхейт быстро отвернулся и направился к лестнице, оставив Инес одну в коридоре. Поднимаясь на второй этаж, он явственно почувствовал запах лекарств и горячего супа. Однако Вильямсон вовсе не лежал в постели немощным и больным. Пусть и в домашнем халате, хозяин дома гордо восседал в своём кабинете за столом, как генерал на военном совете.

– Говорите, Эдельхейт. Что вы узнали? – бросил Вильямсон вместо приветствия.

Гай приметил на столе мокрый след от подноса и тарелок. Очевидно, их убрали точно перед его приходом. «Вот что бывает, когда соблюдаешь этикет: от тебя прячут еду», – пошутил он про себя.

– Много чего. Я, кажется, знаю, где ваши новенькие часы.

– Часы? Какие часы?

– Которые пропали у вас в «Альгамбре». Я всё тщательно расследовал и…

– Эдельхейт, не морочьте мне голову! Часы меня не волнуют! – стукнул ладонью по столу Вильямсон.

– Правда? Тогда я смогу их взять, если они и впрямь обнаружатся там, где я думаю? – Гай изобразил невинное выражение лица.

– Эдельхейт!

– Шучу, мистер Вильямсон. Впрочем, про часы не совсем шучу. Но если они и имеют отношение к Призраку, доказать это трудно. Видите ли, какое дело, – Эдельхейт сел напротив Вильямсона и положил ногу на ногу, – Призрак использовал сцену, чтобы привлечь ваше внимание. Однако в прошлые разы все его планы были надёжны, как ваши пропавшие часы. В этот же раз всё было иначе.

– Поясните, – нетерпеливо буркнул Вильямсон.

– Призрак – прекрасный инженер и, как я думаю, изобретатель. А у изобретателей изощрённый ум. Они ставят невероятную цель и добиваются её средствами, о которых иные люди и подумать не могли. Но вместе с тем их планы основаны на точных расчётах, потому что цена ошибки слишком высока. Как я и сказал, все предыдущие действия Призрака были тщательно продуманы до мелочей. В театре же случилось иначе. В любой момент Призрака мог увидеть кто-то из рабочих или артистов. Любая случайность могла смешать все планы и даже раскрыть его личность перед сотней людей. Он рисковал чрезвычайно. И ради чего? Просто чтобы проучить вас? Да, ему всё удалось, и никто ничего не видел, и вот это вызывает у меня вопросы. – Эдельхейт выдержал паузу и поднял палец. – Или Призраку вчера невероятно повезло. Или он был уверен, что ему повезёт, потому что сговорился.

– С кем?

– Моя теория не доказуема, пока сами участники сговора не признаются. Но если я прав, мистер Вильямсон, вокруг вас собрались настоящие змеи.

Разноцветные глаза смотрели исподлобья так внимательно, что Вильямсон невольно сглотнул. Ворот халата и рубашки вдруг стали тесными, как силки. Вильямсон оттянул их. Взгляд упал на фотографию в раме и вырезку из газетной заметки, где впервые написали о новом поколении капиталистов. Сейчас почти все они имеют баснословное состояние, носят звания «торговых принцев», а их статус и положение сравнимы с таковыми у аристократов из самых древних семей. Ко всему этому они шли вместе, неся на плечах бремя прогресса и его жертв.

«Два предательства из пяти. Что же дальше?» – как-то сказал Эдельхейт. И больше всего пугало, что этот человек снова окажется прав. Станут ли его слова мрачным пророчеством для Вильямсона?

Грегор почувствовал, что вспотел, а в груди снова начало давить. К счастью, в этот момент в кабинет вошёл его личный доктор Дуглас Вернон, который не отходил от своего пациента со вчерашнего дня.

При его появлении Эдельхейт снял ногу с колена и выпрямился в кресле. Он воспринял доктора как постороннего, который прервал важный разговор.

Вернон если и слышал их беседу, то никак не прокомментировал. Лишь достал бутылёк и развёл для Вильямсона лекарство. Затем дал несколько рекомендаций, которые Вильямсон пропустил мимо ушей, но сделал вид, что всё понял.

Эдельхейт наблюдал за действиями доктора с любопытством сыщика и, когда Вернон выходил из кабинета, провожал его внимательным взглядом.

– Вы чего? – спросил его Вильямсон. – Это был…

– Ваш доктор. Я понял. И, зная ваше желание всегда выглядеть безупречно, высоко ценю, что передо мной вы открылись с, так сказать, домашней и уязвимой стороны.

Вильямсон осёкся. А ведь он прав! Присутствие Эдельхейта стало настолько привычным, что Вильямсон перестал воспринимать его как гостя, перед которым стоит соблюдать формальности. Это открытие его удивило.

Покалывание в груди ещё не прошло, и Вильямсон залпом выпил лекарство.

– Наперстянка, да? – кивнул на лекарство Эдельхейт. – Вы ведь знаете, что наперстянка в больших количествах приводит к смерти? – Вильямсон тут же подавился и закашлялся. – Нет? Тогда я предупредил.

– На что вы намекаете, Эдельхейт? Что мой доктор хочет меня отравить?!

– Разве я что-то сказал про доктора? Только про лекарство. Впрочем, если доктор упомянут в вашем завещании, я бы на вашем месте не расслаблялся.

– Вы…

– Будьте осторожны, мистер Вильямсон. Вам ещё рано умирать. Хотя вокруг вас, несомненно, есть люди, которые вам этого желают.

Эдельхейт попрощался и оставил Вильямсона наедине с его мыслями. Внизу лестницы его ждала Инес и смотрела с неодобрением:

– Зачем вы всё это ему сказали? Мой отец плохо себя чувствует, и это было…

– Бестактно. Согласен. Однако ему лучше знать правду, чем обманываться и попадать в ловушки. Я прошу прощения. Жаль, что вы это слышали… или, напротив, хорошо.

– Хорошо?

– Не идеализируйте меня, Инес. Я таков, какой я есть. Как-то вы уже называли меня бестактным. Может, первое впечатление было правильным?

– Зачем вы говорите мне это?

Гай ответил не сразу, а когда заговорил, в его глазах отражались печаль и жалость.

– Потому что мы с вами заигрались, Инес. А это не принесёт вам ничего хорошего. – Гай надел шляпу и повернулся к выходу. – Простите меня.

– Нет же, постойте!

– Стоять я уже утомился. Берегите своего отца, мистрис Браун. Потому что смерть – это дама, которая приходит неожиданно, и избавиться от неё трудно… прямо как от графини Мур.

Эдельхейт нарочито беспечно рассмеялся, но Инес осталась серьёзной.

– Я вам не верю, – вдруг сказала она, и Гай удивлённо замолчал. – Вы это нарочно говорите. Чтобы я думала о вас плохо. Зачем?

– Инес…

– Нет, не отвечайте. Я… всё поняла. Это вы извините меня.

Инес отвернулась и поспешно скрылась в глубине дома. До последней секунды она старалась сохранять достоинство. Гай тяжело вздохнул и покинул дом.

* * *

Винс усталый возвращался в своё убежище сквозь темнеющий вечер. За это время его попытались дважды облапошить ночные дамочки и один раз ограбить подростки. Правда, завидев в кармане сюртука револьвер, и те, и другие резко теряли пыл.

Он шёл через фабричный район мимо спичечного завода и скотобоен, вонь которых долетала за три квартала. Где-то во дворе женщины стучали камнями по свёрткам – разбивали кости, чтобы изготовить из сваренных осколков масло для ламп. Судя по запаху, где-то недалеко вытапливали жир. Дети уже зажигали свои импровизированные факелы и искали желающих идти домой при свете. А «дьявольские кошки» с наблюдательностью сыщиков высматривали клиентов побогаче.

Трудовая жизнь в Гласстоне не прекращалась ни на миг. Когда одни, повинуясь фабричному гудку, отправлялись спать или кутить, другие заступали на свои «работы». Винс чувствовал себя и тем, и другим. При свете дня он переодевался и добывал информацию, а ночью творил свои тайные дела.

Джеймс интересовался несколько раз, но Винс быстро остужал его любопытство, намекая на прекращение банкета в пабе. Бедняками легко манипулировать, и богачи этим пользуются. И здесь Винс знал, каково быть и тем, и другим.

Он свернул на Дейли-стрит, на которой уже начинался ряд доходных домов и маленьких ночлежек, и чуть не налетел на мальчишку-газетчика. Тот с расстроенным видом перевязывал свой товар.

– Припозднился ты, дружок. Твои приятели, небось, уже свежую партию караулят, – бросил ему Винс и, отмечая внушительность газетной стопки, добавил: – Что, плохой улов?

– Никудышный, сэр. Подумал, что хоть тут хорошее место.

– А… новенький, значит. Тут хорошее место, только время ты выбрал неудачное. Давай хоть одну у тебя куплю. Утренний выпуск?

– Да, сэр. С вас один пенс.

Винс бросил монетку в маленькую ладонь и раскрыл газету на случайной странице. При тускнеющем естественном свете он едва разглядел стройные столбики объявлений. Одно привлекло внимания, потому что рядом с ним нарисовали картинку.

«Найден кошель в районе Брокенвуд. По словам прохожих, его обронил худой мужчина среднего роста, лет двадцати – тридцати. С тёмными волосами и щетиной, карими глазами, большим носом, чуть оттопыренными ушами и внушительным родимым пятном на подбородке. Был в зелёной твидовой куртке, коричневой кепке, желтоватой рубахе и штанах на подтяжках. Если вы владелец кошеля, можете забрать его на Оуксфорд-стрит в доме № 3 с 17 до 19 ч. Спросить джентльмена с чердака».

Рядом с объявлением нарисован маленький схематичный портрет. Вылитый Джеймс.

– Парень… – обратился Винс к газетчику, – покупаю у тебя все.