К началу осени Гласстон снял покров душного жёлтого полога, окончательно уступив место прохладным серым сумеркам. Дым из труб, точно щупальца, скручивался и извивался в безветрии, чтобы рассеяться в мерцающей облачной крыше. Невидимое солнце лило тусклый, жидкий свет.

Река перестала цвести и смердеть, как столичная канализация, и местные мальчишки снова пускали по воде заводные пароходики, кто беднее – бумажные кораблики из газет. А потом тыкали в них палками или забрасывали камнями, испытывая на прочность.

Центральные улицы освещались газовыми фонарями. Паромобили проносились по блестящей от влаги мостовой до позднего вечера. А темнота переулков всё так же пугала тех, кто слишком далеко уходил от света.

Гласстон жил обычной жизнью без громких новостей, словно все городские преступники залегли на дно. На первых полосах газет снова появились статьи о столичных или иностранных событиях. Промелькнула заметка о том, что Грегор Вильямсон строит новый паровоз взамен взорванного на фабрике, а работы по сносу трущоб для постройки будущего метро идут полным ходом «под личным контролем Саймона Милсворда».

Правда, такой масштабный проект при нынешних паровых мощностях займёт десятки лет. В обществе уже поговаривают, что эпоха пара за двадцать пять лет достигла потолка. И если Вильямсон не изобретёт что-то новое, то промышленный рывок со временем грозит обернуться застоем.

– Ничто не вечно, как и пар, – проговорил вслух Винс, рассматривая через полупрозрачный циферблат башни темнеющее небо.

В руке он держал газету, раскрытую на второй полосе. Там была заметка о предстоящей премьере в театре «Альгамбра». Какой-то скучный балет с участием автоматона и механического оркестра. Винс сильно сомневался, что танцевать будет сам автомат, но кое-что привлекло его внимание. Строка: «Сливки общества украсят своим присутствием театральные ложи. На балет приглашены все самые видные жители и гости Гласстона!»

– Самые видные, а? Стоит подуть ветру, как сливки «скисают», – проговорил вслух Винс и потянулся за парадным фраком с плащом и шляпой. – Ну что же, я тоже украшу премьеру.

* * *

Театр «Альгамбра» располагался в центре «старого» Гласстона и существовал в те времена, когда город ещё не оброс фабриками и особняками «торговых принцев». Квартал трущоб тогда тоже не был столь многочисленным, только с открытием парового двигателя в Гласстон потянулись люди в поисках работы.

Театр же, столь роскошный по меркам «старого» Гласстона, всегда вносил свою скромную лепту в культурное разнообразие города. Его здание из красного кирпича с колоннами было одной из достопримечательностей Гласстона. Узкие окна на передней части фасада обрамляли контрфорсы. Бордовая крыша имела четыре вершины – башенки, которые вместо парапетов венчала балюстрада.

«Красная крепость» – «Альгамбра». Кто бы ни дал театру это название, он явно оценил замысел архитектора.

Несмотря на узкие окна и тусклый дневной свет, театр всегда горел яркими огнями. Над главным входом светились алые буквы названия, а фонари освещали подступы и подъезды для посетителей. Внутри же их направляла сотня газовых рожков, освещая многоцветье оттенков: красное дерево балконных перил, бордовый бархат портьер, алые кресла зрительного зала – сплошной красный с позолотой.

– «Кровь и золото», – прочитал Эдельхейт на афише.

С иллюстрации на него смотрели солдат в красном мундире и золотой человек-автоматон. Между ними стояла белая балерина.

– Рассматриваете афишу, мистер Эдельхейт?

Эдельхейт обернулся. В свете театральных фонарей среди паромобилей и собирающихся на премьеру горожан он увидел знакомое добродушное лицо.

– Мистер Бонс. Вы тоже приглашены?

– А как же! Наш круг довольно маленький, мистер Эдельхейт. Мы то и дело пересекаемся в подобных местах. Директор театра Хадингтон лично подписывает для нас приглашения. Вы ведь тоже получили красный конверт?

– Признаться, не ожидал.

– Отчего же? Вы сейчас одна из самых известных персон в Гласстоне. Не считая мистера Вильямсона, конечно, но с ним тягаться трудно. Хотя Руперт Хадингтон пытается… – Бонс посмотрел на афишу: – Мы впервые увидим прорывные технологии в искусстве. Представляете?

– Неужели леди будет выбирать между живым человеком и автоматом? – кивнул на афишу Эдельхейт. – По-моему, выбор очевиден и не стоит целого спектакля.

– Не спешите судить. Может, вам понравится балет. Идёмте же! Скоро начало.

Бонс со знанием дела обошёл толпу и направился в сторону от основного входа, где уже столпилось большое количество пёстрых людей. Капельдинер в алой ливрее зазывал всех внутрь и проверял билеты. Но красное приглашение вело почётных гостей к другому входу, возле которого останавливались только самые красивые паромобили и даже несколько карет с лошадьми – очевидно, старой аристократии.

Эдельхейт и Бонс зашли следом за женщиной в сияющем платье и бриллиантах. Богатые дамы наряжались в театр во все цвета радуги, но мужчины надевали строгий чёрный фрак с белоснежной рубашкой и чёрную шляпу-цилиндр. Потому Эдельхейт в своём белоснежном фраке и такой же шляпе выделялся среди посетителей. Но это уже не удивляло никого из высшего общества, и Эдельхейта легко узнавали по манере одеваться. Даже более не спрашивали про его чёрные очки в помещении.

Эдельхейт словно стал такой же деталью города, как и все прочие.

«Бриллиантовая» дама вскоре свернула направо, а приглашение вело Бонса и Эдельхейта на самый верх. Перед роскошной ложей № 3 их встретил никто иной, как сам директор театра.

Руперт Хадингтон единственный из всех мужчин носил бордовый фрак и чёрную шляпу с красной лентой. На трости из чёрного лакированного дерева золочёный – или может, золотой? – набалдашник. Длинные усы подкручены в кольца. Вокруг маленьких глаз морщины от бесконечных улыбок. Хадингтон выглядел вполне обеспеченным, даже богатым человеком, пах дорогим приторным парфюмом и камфорой, однако ладони хранили след тяжёлой работы.

– Господа, рад приветствовать вас в моём заведении, – театрально поклонился Хадингтон. – Балет скоро начнётся. Прошу вас, проходите в ложу и чувствуйте себя как дома. Надеюсь, представление не оставит вас равнодушными. – Директор игриво подмигнул.

– Мистер Хадингтон, а вы сегодня с нами? – весело спросил Бонс и тут же шепнул Эдельхейту: – Он всегда сидит в третьей ложе, но иногда уступает её гостям.

– Только в первом акте. Потом я, возможно, спущусь вниз, уважаемый мистер Бонс.

– Посмотреть на своё творение со всех сторон, – с пониманием дела кивнул Бонс.

– Всё-то вы про меня знаете, – улыбнулся Хадингтон и обратил внимание на Эдельхейта: – Мистер Эдельхейт! Сэр детектив! И гроза всего ворья в Гласстоне. Чрезвычайно рад с вами познакомиться! – Хадингтон горячо пожал руку Эдельхейту.

– Взаимно, сэр. Скажите, мы не могли встречаться раньше? Ваше лицо мне как будто знакомо.

– Ну что вы, сэр! – развёл руками директор. – У меня отменная память на лица, и ваше я вижу впервые. Поверьте, вас я бы не забыл. Да и ваш акцент.

– Что же, вам виднее. Тем не менее позвольте выразить вам своё восхищение: подняться с должности уборщика до директора театра – это большое достижение.

Руперт Хадингтон на миг опешил. Да и Бонс удивлённо посмотрел на Эдельхейта, и тот поспешил пояснить:

– На ваших руках остались следы. Такие вещи не стираются со временем. Их не выбелишь ни дорогой пудрой, ни сотнями фунтов.

– Ох, – директор смутился и начал оттягивать белые манжеты вниз, явно жалея, что не надел сегодня перчатки, – я действительно выполнял кое-какую работу за сценой, но это было недолго. Потом у меня стало хорошо получаться на актёрском и даже режиссёрском поприще. Я усердно работал и отдал этому театру всю свою жизнь, и ныне успешно справляюсь со своей должностью. Но, позвольте, уборщиком я всё же не был.

– О, на самом деле именно про уборщика я просто предположил. Чистящий порошок, который они используют, оставляет вполне определённые следы на коже. Вот я и подумал. Не обижайтесь. – Эдельхейт сгладил конфликт обаятельной улыбкой.

– Я не в обиде, – неловко улыбнулся в ответ Хадингтон, – но скажу вам так, мистер Эдельхейт, острый ум способен проложить дорогу с самого низа наверх.

Хадингтон закончил на гордой ноте и, чтобы не продолжать разговор, жестом пригласил гостей проследовать в ложу.

«Острый ум, приправленный деньгами. И откуда же уборщик их взял?» – мысленно поправил его Эдельхейт, но не стал произносить вслух.

В ложе уже собрались остальные гости. Одного Эдельхейт узнал даже со спины – по макушке и толстой шее. Вильямсон не обернулся на вошедших и сидел в кресле, постукивая пухлыми пальцами по подлокотнику. Зато сидевшая рядом с отцом Инес поднялась и поприветствовала.

Саймон Милсворд вежливо коснулся шляпы, как и молодой человек рядом с ним – судя по семейному сходству, Милсворд-младший. На вид ему чуть больше двадцати лет, и он ещё не приобрёл строгости отца и отпечатка его забот. Хоть сын и унаследовал жёсткие черты родителя, округлая форма глаз смягчала его лицо и придавала юношескую открытость и харизму.

Хадингтон и Бонс сели на второй ряд. Эдельхейт занял место позади Милсворда и Вильямсона. Он видел точёный профиль Инес, её покачивающиеся рубиновые серьги и светлый локон на шее.

В зале погас свет. Бордовый занавес поднялся под громкие аплодисменты. Кто-то внизу даже свистнул. Эдельхейт увидел на авансцене тройку механических лошадей, а под ней в яме сидел оркестр автоматонов – главная достопримечательность театра. Как только прозвучала первая скрипичная нота, лошади задвигались как в замедленной скачке. Они поочерёдно то взмывали вверх, то опускались. Из бронзовых ноздрей, словно живое дыхание, вырывался пар.

Эдельхейт залюбовался их красивым бегом, но тут начался балет. Обещанный автоматон оказался не заведён, а подвешен на нити, как марионетка, – кощунство для такой технологичной машины, зато управляемые движения и впрямь могли сойти за танец. Впрочем, скучный, как сам балет.

«То же мне "прорывные технологии"», – Эдельхейт то и дело отвлекался от неинтересного действа. Он поглядывал на Инес, которая с горящими глазами наслаждалась представлением и то и дело смотрела в маленький золотистый бинокль. Милсворд-младший тоже наблюдал с интересом, но только не за сценой, а за Инес. И взгляд его был оценивающим.

Милсворд-старший это заметил и что-то шепнул сыну, после чего младший кивнул и перевёл взгляд на сцену. Ненадолго.

Вильямсон игнорировал всех. Эдельхейт не видел его лица, но во всей фигуре Вильямсона не чувствовалось ни намёка на интерес или сосредоточенность на сцене. Он словно думал о своём и лишь делал вид, что смотрит балет. Эдельхейт исподлобья посмотрел на нанимателя.

«Эдельхейт, найдите его. Найдите Мэнса Брауна. И убейте».

Эдельхейт тяжело вздохнул и готов был поклясться, что Вильямсон этот вздох почувствовал. Со дня ограбления банка между ними повисло заметное напряжение. Вильямсон просит убить человека. Как защищать такого клиента?

Эдельхейт не дал Вильямсону определённого ответа, и это стало той чёрной кошкой, что пробежала между ними. Пусть на публике они и вели себя по-прежнему. Но по-прежнему ничего не было.

На сцене под драматичные аккорды трубачей балерина простёрла руки к золотому автоматону и замерла в поклоне перед ним. Занавес опустился, свет в газовых рожках снова зажёгся, а зрители повставали со своих мест на антракт.

– Чудесный балет, мистер Хадингтон, – обернулась на директора театра Инес, изо всех сил стараясь не встречаться взглядом с Эдельхейтом. – Это ведь вы его поставили?

– Как и все спектакли в этом театре, – важно поклонился директор. – Чрезвычайно рад, что вам понравилось, леди Браун.

При упоминании этой фамилии Вильямсон едва заметно вздрогнул.

– Автоматон особенно хорош, – продолжала Инес. – Его движения как у настоящего танцора.

– Я, признаться, обращался к вашему уважаемому отцу с просьбой сделать нам главного героя или хотя бы реквизит. К сожалению, мистер Вильямсон довольно категорично отказался. Но мы всё же вышли из положения, и ваша похвала для меня – величайшая награда за труды.

– Это вы хватили, мистер Хадингтон, – усмехнулся Милсворд. – Всем известно, что мистер Вильямсон никогда не изобретает и не конструирует на заказ. К нему обращались даже люди из парламента с весьма внушительным по цене предложением, а Вильямсон отказал им.

– Мои изобретения могут ездить, греть, светить, музицировать, даже летать, Милсворд. Но они не стреляют.

– Потрясающий пацифизм, – отозвался Милсворд без похвалы.

– Полагаю, ваши колёса они уже купили? – невинно спросил Эдельхейт.

– Военная тайна, – довольно улыбнулся транспортный магнат.

– А мистер Фаулер не присоединится к нам? Странно, что его не было на первом акте. Вы же пригласили его? – простодушно спросила Инес для поддержания светского разговора, но Хадингтон неожиданно замялся и неловко поглядел на Вильямсона.

– Дайте угадаю, – заметил Эдельхейт. – Вы пригласили мистера Фаулера, а тот отказался сидеть в одной ложе со своим бывшим клиентом? Или отказ исходил от вас, мистер Вильямсон?

Вильямсон недовольно хныкнул. Милсворд усмехнулся уголком губ. Инес растерянно переводила взгляд с одного джентльмена на другого. Эдельхейт хотел уже было пояснить всё для неё, но его опередил Милсворд-младший:

– По мнению мистера Вильямсона, банк после попытки ограбления перестал быть надёжным. По этой причине ваш отец прекратил сотрудничество с мистером Фаулером и продал его акции. Это нанесло репутации мистера Фаулера большой урон, его акции обвалились в цене, а состояние сильно уменьшилось. Всё-таки ваш отец был важным клиентом и акционером банка. И с тех пор мистер Фаулер держит на вашего отца некоторую обиду. Я правильно всё изложил, мистер Вильямсон?

– Не вижу смысла это обсуждать. Моё право делать со своим богатством и капиталом всё, что захочу.

– Разумеется, – смиренно согласился Милсворд-младший. – И всё же мы с отцом не разделяем вашего пессимизма. Все наши акции остались при нас… даже кое-что прибавилось. Вот увидите, они ещё вырастут в цене.

– А вы, молодой человек, разбираетесь в акциях? – скучающе отозвался Вильямсон.

– Я бы назвал это своим хобби.

Эти двое так и вели светскую беседу. Милсворд-младший уже не пытался завладеть вниманием Инес. Теперь он из кожи вон лез, чтобы понравиться Вильямсону. Милсворд-старший наблюдал за этим как за карточной игрой.

Инес чувствовала себя неуютно, оттого что посторонний человек знал о делах её родного отца куда больше, чем она сама. Но ещё более её угнетало то, что все считали это нормальным. Женщина не интересуется бизнесом, не читает газет. Она только наряжается в красивые платья и раздаёт пустые похвалы второсортному балету.

Эдельхейту, может, и хотелось её утешить, но это бы непременно заметили, а он совсем не собирался быть объектом внимания сегодня. Напротив, мысли Эдельхейта текли в ином направлении, ибо единственным развлечением для человека такого склада были загадки, какие могло предоставить это старинное здание. И Эдельхейт намеревался проверить все места нераскрытых краж, подборку которых он кропотливо собрал из газет и архивов, когда получил пресловутое приглашение на балет. Словом, собирался наконец-то развлечься.

Эдельхейт под шумок разговоров выскользнул из ложи и отыскал лестницу вниз. От обилия красного в интерьере голова шла кругом. Даже цветные постеры афиш не могли перебить оттенок стен, отделанных бордовым бархатом и деревом. Кое-где ещё оставались следы от настенных канделябров, которые заменили на газовые рожки. Их яркий желтоватый свет рассеивал ощущение красной пещеры и придавал театру определённый уют. Единственное, что не было красным – это выгнутый, как купол, потолок над зрительным залом. Потолок покрасили в голубой и нарисовали золотой краской звёзды.

В конце концов Гаю удалось спуститься в зал. Половина зрителей отправилась разминать ноги, другие остались на местах, обмахивались билетами как веерами и обсуждали то балет, то других гостей. Эдельхейт прошёл мимо и направился в сторону бокового кармана сцены. Он забыл спросить разрешение у директора театра, но надеялся что-нибудь придумать, если его остановят за кулисами.

Однако Гай замер на полпути. Прямо перед ним на авансцене стояла та самая тройка бронзовых лошадей. Их конструкция была изумительна…

* * *

Винс вжался в стену, спрятавшись за картонным изображением какого-то дома. Слева лицо щекотали розовые перья, справа путь преграждала огромная золотистая рама. Когда голоса рабочих стихли, он выглянул из своего тёмного убежища и прокрался мимо перекладин с вешалками к светлому коридору. Артисты, должно быть, ушли в свои гримёрки переодеваться, а рабочие готовят сцену для следующего акта. Времени мало.

Винс ещё раз проверил карманы и убедился, что его собственный «реквизит» при нём. За плечами болтался мешок с одеждой. От нынешней сильно пахло, и нужно было успеть переодеться. Но не раньше, чем сделает дело. Винс обошёл несколько мест и разместил свои «игрушки», которые он мастерил последние несколько дней в часовой башне, и вернулся к кулисам.

Прислушался. Рабочие уже должны закончить декорации для второго акта и уйти на перекур. Винс затаился за густо нагруженными вешалками и стал напряжённо ждать. Он ненавидел полагаться на случайности, но сейчас всё зависело от того, покинут ли рабочие место действия. Минутная стрелка часов играла на нервах, как скрипач по струнам.

Наконец шаги прошли мимо и затихли в боковом коридоре. Винс посмотрел по сторонам, оглядел высокие колосники и, когда убедился, что там никого, вышел на середину сцены.

Лишь один занавес отделял его от десятков глаз. От раскрытия замысла. От краха всего, чем Винс занимался последние несколько месяцев. Бархатная ткань и больше ничего. Сердце гулко стучало. Из-под занавеса лился жёлтый свет ламп, виднелась тень от бронзовых лошадей. От волнения у Винса на короткое время даже закружилась голова. Любое колыхание бордового бархата вызывало приступ паники. Грань между успехом и провалом сейчас тонка как никогда.

«Стоит ли оно того?» – спрашивал себя Винс в такие моменты. И ответ приходил быстро и решительно: «Стоит… Оно стоит всего».

По ту сторону занавеса раздался первый звонок с антракта.

* * *

Третий звонок прозвучал для Эдельхейта неожиданно. Время, которое он отвёл себе для дела, быстро растаяло. За кулисами уже зашевелились артисты, и нужно было срочно возвращаться. Но кое-что осмотреть Эдельхейт всё же успел и сделал в уме несколько пометок. Когда он вернулся в ложу, все остальные её зрители уже собрались.

– Я заметил отсюда, что вас заинтересовал автомат на сцене, – сказал ему Хадингтон. – Любите механизмы, мистер Эдельхейт?

– Ввиду обстоятельств пришлось узнать о них побольше. Но эта конструкция, – Гай указал на бронзовых лошадей, – явно работает по-другому. Там не паровой двигатель, верно? Но всё же и не обычный заводной механизм.

– У вас острый глаз, сэр. Я в механике не разбираюсь, но точно знаю, что этот автомат стоит тут с незапамятных времён. Изобретён неизвестным мастером ещё до открытия парового двигателя.

– Вот как? Не мистером Вильямсоном? А так похоже!

Вильямсон передёрнул плечами и изо всех сил делал вид, что не слышит. Директор театра наклонился к уху Эдельхейта и прошептал:

– Мистеру Вильямсону эта причудливая штуковина не нравится.

– Отчего же? – так же тихо спросил Гай.

– Может, не любит конкурентов? – улыбнулся самому себе директор.

Загремели трубы. Под открывающийся занавес раздались короткие аплодисменты, и началась вторая часть балета.

Балерина порхала от одной части сцены к другой, танцевала вокруг автоматона, описывая тонкой ножкой круги в воздухе. Затем отошла к дальней стене, и на сцене появился солдат. Автоматон усилиями кукловода активно жестикулировал. Солдат на это хмурился и злился, затем выхватил шпагу, и началось «сражение», напоминавшее танец цирковых акробатов.

Тот, кто управлял марионеткой, очевидно, очень старался, но автоматон не похож на деревянную куклу – править столь тонким механизмом одними лишь нитями? Нет, эта машина заслуживает большего, чем быть игрушкой в безвкусном спектакле.

Гай вдруг осёкся. Эти мысли были явно не его – Гая Эдельхейта. Моделирование поведения включает постановку себя на место преступника, вплоть до образа его мышления. Это позволяет понять, что преступник предпримет в будущем. Порой Эдельхейт делал это на автомате. И тем, о ком он сейчас думал, глядя на все эти механизмы, был…

Эдельхейт всё понял за секунду до того, как со сцены послышался удивлённый «ох» артистов. Автоматон словно ожил. Нити, которые ранее вели его движения, стали путами. Автоматон бился в них, как в паутине, пока не выиграл схватку. Деревянная крестовина кукловода упала сверху.

Обретя свободу, золотой «человек» заходил по сцене туда-сюда. На пол полетела реквизитная занавеска. Грохнулась картонная декорация. Металлическое скрежетание от движений напоминало треск льда посреди озера. Помощники за кулисами не могли решить, пора ли им вмешаться, или постановку ещё можно спасти. А зрители с интересом наблюдали за действом, считая его частью сценария.

Но вот автоматон задёргался в конвульсиях. Зрелище столь неприглядное, сколь и пугающее. Несколько рваных движений, и он начал замедляться. Гай понял: кончается завод. Детектив словно слышал это протяжное и тяжёлое проворачивание ключа у него внутри, замедляющееся дребезжание металлических тарелочек, как в детской игрушке. Словно отсчёт времени…

Хлопнуло что-то совсем рядом, и заложило уши. Плотный тяжёлый туман накрыл зал под испуганные возгласы зрителей. Глаза слезились, хотелось чихать. Фигуры людей превратились в смутные силуэты. Раздались крики «Пожар!» и «Горим!». В неясной дымке беспорядочно заметались фигуры. Сталкивались друг с другом. Падали.

Дамы с трудом бежали на каблуках, подобрав многочисленные юбки. Кто-то, прикрывая глаза, двигался на ощупь. Послышались стоны боли и визги. «Красная крепость» в мерцающем свете рожков казалась паникующим людям пламенем, которое их уже окружило и вот-вот поглотит.

Из ложи № 3 было выбраться легче. К балконам вела отдельная лестница, которую не затронул туман, и немногочисленные богатые зрители уже спускались к выходу… кроме Эдельхейта.

– Эдельхейт, сэр, куда же вы? Опасно! – крикнул ему Милсворд-младший. Ради этого даже остановился. Как мило.

– Не беспокойтесь обо мне, сэр, – улыбнулся ему Эдельхейт и коснулся своей шляпы. – Да и вам ничего не угрожает. Никакого пожара нет.

При этих словах с удивлением остановились все.

– Что вы говорите? Да тут всё в дыму! Нужно уходить! – воскликнул Вильямсон.

– В дыму. Но не в огне. И я намереваюсь поискать того, кто это устроил. И мистера Хадингтона заодно.

Все оглянулись и только сейчас поняли, что с ними нет директора театра. Куда подевался Руперт Хадингтон?

– Вы правы, сэр. Его нужно найти. Вдруг ему требуется помощь? – заявил Милсворд-младший и с готовностью присоединился к Эдельхейту, чем вызвал его немалое удивление.

– Господа правы. Помощь может понадобиться и другим гостям. Мы же слышали крики, – вмешалась Инес, отпустила локоть отца и встала рядом с Эдельхейтом.

– Ини, не смей. Это опасно, – разозлился Вильямсон. Даже назвал дочь детским именем, словно был сейчас строгим родителем перед провинившимся ребёнком.

– Если мистер Эдельхейт утверждает, что опасности нет, значит, её нет, – ответила Инес.

Скрипя зубами от злости, Вильямсон присоединился к спасательной группе. Милсворд-старший тоже не отставал: то ли не хотел оставлять сына, то ли его не устраивала перспектива остаться единственным паникёром.

Туман в зале уже почти рассеялся, и зрители, которые не успели покинуть помещение, приходили в себя. Несколько дам сидели на полу с потерянными выражениями лиц. Один джентльмен прикладывал к окровавленному лбу шёлковый платок. Другие держались за ушибленные руки и ноги. Одна пожилая аристократка уже вовсю отдавала распоряжения, в частности велела отыскать потерянную бриллиантовую серьгу и золотой браслет.

Милсворд-младший метался от одного человека к другому, предлагая помощь. Инес отдала раненому джентльмену свой платок и помогла вывести из зала перепуганную даму. Кто-то нашёл капельдинера и отправил его за напитками.

Гай протиснулся по узкому проходу мимо людей и взбежал на сцену. Там на спине лежал тот самый золотой автоматон с неестественно вывернутыми руками и ногами, словно упал с большой высоты. И в кроваво-красном интерьере театра эта ситуация выглядела как нарочито картинное убийство.

Гай посмотрел вверх: уцелела только одна стена декораций, изображавшая каменную стену с несколькими окошками и балкончиком. Над ней висели колосники, с которых кукловод управлял движениями автоматона во время представления… и «мёртвый человек» лежал точно под ними.

– Какая изящная метафора, – улыбнулся Гай и присел к автоматону.

– В чём дело, Эдельхейт? Что вы нашли? – спросил позади Вильямсон.

Вместо ответа Гай поднялся, показывая зажатый между пальцев маленький листок бумаги с рисунком. Окружность с треугольником без основания.

Вор прогресс вокруг пальца обвёл.

Не чета ему бобби и детектив.

Кто кого похитителем счёл?

Каков из множества верный мотив?

За что мстит непокорная жертва,

Кто талантлив, а кто неумеха?

Кто убийца, кто первым поймёт?

Кто кому стал досадной помехой?

Что за ловкие сети тот ныне плетёт,

Кто суть правды и лжи вмиг познаёт…