После нескольких дней хандры, выпивки и сетований на предательство Смита Грегор Вильямсон вновь встрепенулся, стал бодр и свеж, словно заново родился. Он устроил в своём доме роскошный приём, куда пригласил всех видных людей города. Нарядные дамы и господа вновь заполнили банкетный зал особняка, столы ломились от яств, а дорогой алкоголь рекой наполнял то и дело опустошённые бокалы. Официально это был очередной светский раут, но все знали, что Вильямсон с помпой празднует возвращение своей интеллектуальной собственности.

– Уолтер Смит! Какой кошмар! Я знала его ещё совсем молодым человеком. Они казались с мистером Вильямсоном такими друзьями. Какой кошмар! – сетовала графиня Мур, обмахиваясь кружевным чёрным веером.

– Никогда бы не подумал. Такой умный человек – и сотворить такое, – горячо кивал председатель клуба привидений мистер Бонс. Его покрасневшее от алкоголя лицо контрастировало с зелёным фраком и белым накрахмаленным воротником.

– Именно потому, что умный. Дуракам такие замыслы в голову не приходят. Мозгов не хватит. А Смит сплёл умелую паутину заговора.

Владелец транспортной компании смотрел на ситуацию с показной скукой и наслаждался тарталетками с заморской икрой под шампанское.

– Осторожно, мистер Милсворд. На прошлом приёме мистер Смит так же восхищался замыслом Стонбая. И вон что оказалось.

– Потому и восхищался, что оказалось, – махнул рукой в белой перчатке Милсворд. – А я лишь констатирую факт.

– Бедный мистер Вильямсон. Как он пережил такое предательство? Он ведь так хорошо относился к Смиту. Ну разве что дочку не отдал.

– Переживёт. У таких дельцов, как Вильямсон, вообще нет друзей. Лишь коллеги и конкуренты.

Графиня ещё не знала, но прямо в этом зале уже ходил слух, что Вильямсон после предательства Смита стал подозрителен и недоверчив. И даже Саймону Милсворду, с которым Грегор Вильямсон когда-то испытал свой первый двигатель и разделил славу первых шагов прогресса, досталась своя порция подозрений. И эту обиду Милсворд не забыл.

– Как чёрство, мистер Милсворд!

– Ну что вы, дорогая графиня, – транспортный магнат галантно поцеловал руку пожилой леди, – это просто деловой подход. Спросите самого Вильямсона. Он уже в порядке.

Вильямсон сиял в безупречно отглаженном чёрном фраке с полосатыми серыми брюками и шёлковом галстуке со складками по современной моде. И изо всех сил показывал своё гостеприимство и радость: рассыпа́лся в любезностях перед каждым гостем, поднимал бокалы с шампанским, произносил тосты и шутил.

Спустя короткое время тревожные разговоры утихли и померкли перед нагромождением вежливостей и светских улыбок. Все наконец поверили, что жизнь наладилась: виновный наказан, чертёж возвращён. И, самое главное, в это поверил сам Вильямсон.

– Мистер Вильямсон.

Удивительно, но даже этот голос сегодня не раздражал. Словно стал таким же фоновым шумом, как и все остальные. Жизнь и впрямь налаживалась. Тень кошмара, начавшегося в День прогресса, отступила.

– Мистер Эдельхейт. Наслаждаетесь вечером? – вежливо отозвался хозяин дома, сохраняя на лице благодушное выражение.

Детектив, по обыкновению одетый в светлый старомодный фрак, покачивал бокалом в руке. Блики от лампочек преломлялись в гранёном хрустале и мерцали на гладко выбритом подбородке гостя. На лице застыла вежливая, словно дежурная, улыбка, но в разноцветных глазах за приспущенными очками едва замечались красные прожилки, словно Эдельхейт не в первый раз засиживался допоздна.

– Всё так. Хвалю хозяина вечера. Однако, пользуясь случаем, я хотел бы поговорить о сохранности вашего чертежа. Я заметил, что с вами сегодня говорили полдюжины производителей сейфов. Неужели каждый убеждал, что его продукт никакой вор не взломает? Должен заметить, что это самонадеянно с их стороны.

– Пускай себе убеждают. Больше я не намерен рисковать. Я положу чертежи в ячейку банка. Пусть этот вор попробует до них добраться, если они ему нужны!

– Я бы не советовал, мистер Вильямсон.

– Почему нет? Что может быть надёжней банка?

– Для искусного подрывника и взломщика? Я бы не поставил на надёжность банка и пенни. Даже если это банк вашего друга Фаулера.

– Тогда… где же мне хранить чертежи?

Гай хитро улыбнулся:

– Мистер Вильямсон. Когда противник так умел, ваша главная безопасность не замки́… а тайна. Съездите в банк, показательно положите в ячейку безделицу, а настоящее сокровище спрячьте у человека, которому доверяете безоговорочно.

Вильямсон начал лихорадочно соображать. Казалось, он решает задачу, которая не имеет ответа. А всё потому, что в его системе координат попросту не было человека, которому Вильямсон бы доверял всецело. Страшно подумать, что когда-то в ответ на этот вопрос он вспомнил бы лицо Смита. Но мысль о предательстве снова больно уколола сердце.

Вильямсон быстро взял себя в руки. Не для того он устроил шумную вечеринку, чтобы предстать перед всеми разбитым. Он ещё некоторое время размышлял в попытках найти ответ, пока не понял, и поднял на Эдельхейта возмущённые глаза:

– Вам? Вы предлагаете мне оставить свой чертёж вам?!

– Господь с вами, мистер Вильямсон! Или в кого вы там верите, – рассмеялся Эдельхейт. – Зачем мне ваши бумаги? Я говорил о вашей дочери.

– Что? Инес?

Эдельхейт огляделся по сторонам, словно подозревал, что и у стен есть уши, а потом продолжил тихим голосом:

– Спрячьте чертежи у неё в комнате. Даже если Призрак снова наведается в ваш дом, он и не подумает искать сокровище в комнате леди среди её чулок и корсетов. А сейфы его не остановят.

Вильямсон снова серьёзно задумался. Такая идея не пришла бы ему в голову и через сто лет. Он бы просто закрыл свою ценность в банке за семью замками, убеждённый в её сохранности. Но Эдельхейт ещё ни разу не ошибся. Эта мысль уязвляла гордость Вильямсона, но безопасность чертежа, способного перевернуть эпоху прогресса, оказалась для него важнее.

Окружающие заметили долгий разговор Вильямсона и Эдельхейта и с любопытством на них поглядывали. В итоге, когда эти двое с улыбками пожали друг другу руки, все испытали приятное удовлетворение.

– Посмотрите, кажется, мистер Эдельхейт и мистер Вильямсон помирились! – восклицали дамы.

– Эдельхейт спас изобретения Вильямсона. Было бы странно, если бы мистер Вильямсон это не оценил.

– Но заметьте, что поведение мистера Эдельхейта довольно экстравагантное и порой даже бестактное. Ценящий этикет мистер Вильямсон и без того был терпелив к нему.

– Ох, обаяние мистера Эдельхейта с лихвой перекрывает этот маленький недостаток. А некоторым даже нравится, как он одним своим присутствием встряхивает заскучавшее общество.

– «Некоторым» – это вам, леди Тотерн? К слову, я слышала, что мистер Эдельхейт до сих пор не женат.

Подобные разговоры разошлись по всему залу, и значительная часть внимания водяным колесом прошлась по Эдельхейту.

Инес заметила его неудобство и начала играть на пианино, но её игра так и не остановила тех, кто вознамерился лично пожать руку и выразить восхищение «знаменитому детективу».

Инес пыталась отвлечь этих господ и дам светскими разговорами. Отец смотрел на её действия с прищуром. Однако собеседники всё равно ухитрялись покинуть общество Инес и отыскать глазами «виновника торжества». Так продолжалось до тех пор, пока поток желающих наконец не иссяк и положение хозяина вечера не вернулось обратно к Вильямсону.

Гай тяжело вздохнул.

– Слава тяжела? – с грустной иронией улыбнулась Инес.

– В этом деле я большой атлет, но сегодня и впрямь устал улыбаться – вот уж поистине небывалое событие. Обычно меня хватает надолго.

– Вы заслужили все почести. Вы вернули мир в мою семью и этот город.

– Мир – состояние шаткое. Город – это механизм с множеством винтиков, любой может выйти из строя и нарушить работу всей машины.

– Говорите как мой отец.

– В самом деле?

– Не ваши слова, а скорее… манера всё сравнивать с машинами. Вы, случайно, не изобретатель, мистер Эдельхейт?

– О нет, что вы. Я лишь умело имитирую то общество, в которое попадаю.

– А, то самое моделирование поведения, – с пониманием кивнула Инес, на что Гай искренне удивился:

– Вы очень быстро учитесь. Если бы женщинам в наше время позволили делать то, что творят мужчины, женщины бы быстро захватили мир.

Инес весело рассмеялась, но её смех прервала неожиданная мысль, которая напугала её так сильно, что ком встал в горле. Гай вопросительно посмотрел на неё.

– Вы… вы, наверное, теперь покинете нас, раз расследование окончено, – запинаясь, выговорила она. – Ведь ваш отпуск…

– Мой отпуск может длиться до тех пор, пока я того желаю. Я оставил свою контору на помощника. Наказал беспокоить меня телеграммами только в случае крайней нужды, например, ежемесячного отчёта. Пока что он свято исполняет мой завет и почти не тревожит меня. Я рад за Уолиса, он быстро научился справляться с делами, а я смог отдохнуть… если погони за ворами, вымогателями и подрывниками можно считать отдыхом. Но тут уж дело вкуса.

– Значит, вы ещё погостите? – просияла Инес.

– Остался в этом деле последний пункт, – вдруг помрачнел Эдельхейт и в задумчивости приложил палец к губам. – Я нашёл украденное, но не нашёл вора. Так что расследование нельзя в полной мере назвать оконченным.

– Я благодарна вам за то, что вы остаётесь ради помощи моему отцу.

– Прошу вас, Инес, не думайте обо мне лучше, чем я есть, – рассмеялся Эдельхейт. – Кроме помощи вашему отцу, меня ведёт и моё собственное чувство справедливости.

Казалось, ответ понятен, но Эдельхейт явно вкладывал в это понятие большее, а потому Инес спросила:

– Что вы имеете в виду под справедливостью?

Ответ её удивил.

– Как бы вам объяснить… В юности я однажды увидел, как человек спрятал за досками прогнившего дома маленький кожаный чемодан и ушёл. Любой мальчик тут же полюбопытствовал бы, что там, но меня больше заинтересовал человек. Он очень нервничал и спешил, и я решил проследить за ним. Но не прошёл он и двух улиц, как за ним увязались двое. Одеты были обычно, но ботинки выдавали в них полицейских. Я тут же подумал, что тот человек – преступник и прятал награбленное, а полицейские в маскировке следят за ним до убежища банды. Но я ошибся. Полицейские очень скоро догнали его на мосту и устроили допрос. Я не слышал, о чём они говорили, но преследователи явно что-то требовали. И когда человек отказал, они сдёрнули с него куртку и столкнули с моста. Не найдя ничего в куртке, они, раздосадованные, ушли. А человек утонул.

– О боже! Это ужасно! – воскликнула Инес, приложив ладонь к губам.

– Да, и я стоял в ужасе… несколько секунд. А потом побежал к месту, где всё началось, и нашёл спрятанный чемодан. Там оказалась только папка с документами. Я взял себе и внимательно прочитал. Документы доказывали коррупцию среди высших чинов полицейского участка. И что же делать мальчику, получившему такое откровение? Обратиться к взрослым? Нет.

В газете на следующее утро опубликовали заметку о гибели журналиста. По рисунку я узнал погибшего. О том, чтобы идти в полицию, не было и речи. Поэтому я пришёл под окна редакции и стал внимательно слушать разговоры. Пытался понять, кому можно доверить информацию. Я просидел у редакции три дня, услышал много разговоров: одни осуждали погибшего журналиста за то, что не прислушался к предупреждениям «сверху», другие жалели, но боялись разделить его участь. Словом, я не нашёл человека, которому мог бы довериться. Но мне повезло. Поздно вечером кто-то в редакции забыл закрыть окно. Я увидел на столе статьи, которые должны были забрать в типографию для следующего тиража. Догадываетесь, что мог сделать мальчик, которым двигало острое чувство справедливости? Я пролез в это окно и наскоро напечатал на машинке разоблачающую статью на основе документов погибшего журналиста. А потом заменил одну из приготовленных статей своей. Как раз вовремя, потому что едва не попался посыльному из типографии. Наутро вышла газета. Как думаете, чем всё кончилось?

– Чем? Расскажите.

– Что ж… по дальнейшим публикациям в газете и разговорам в редакции я понял, что поднялся большой скандал. Кого-то уволили и в редакции, и в полиции. Но что было потом, я не знаю. Кажется, дело замяли. Стала ли полиция от этого менее коррумпированной? Нет. Полегчало ли от этого погибшему журналисту? Нет. Так стоило ли мальчику стараться?

Эдельхейт обратил этот вопрос к Инес, и она растерялась:

– Я… я не знаю.

Никто никогда не задавал ей столь сложные вопросы. Лишь он.

– Я был мал, – продолжил Эдельхейт, – и мало мог сделать. Но то, что я смог сделать, было справедливо и было правильно. Хотя бы для меня самого.

– Вы рассказали очень печальную историю, мистер Эдельхейт.

– У каждого человека есть своя печальная история. Впрочем, эта закончилась благополучно. Я сохранил те бумаги. Спустя годы я получил степень юриста и смог отправить в отставку всех, кто был упомянут в тех документах. Кого-то даже за решётку. С тех пор я иногда бестактно вмешиваюсь в дела своих клиентов, если предполагаю, что что-то нечисто. – Эдельхейт пожал плечами. – Впрочем, это я. Может, у кого-то менее способного бы и не вышло. Мы не можем повлиять на всё происходящее, как не можем дотянуться с земли до вершины башни. Но значит ли это, что мы не должны пытаться? Так, как сумеем? Там, куда дотянемся?

– Вы очень смелый человек, мистер Эдельхейт… – тихо сказала Инес. – Смелее, чем те испугавшиеся журналисты.

«Смелее, чем я», – подумала она.

– Хм… – Эдельхейт вдруг нахмурился. – Смелость не обитает на дне колодца, из которого можно черпать всякий раз, когда понадобится. Иногда обратная сторона смелости – это безопасность. А иногда – отчаяние. Думается мне, тот журналист был в отчаянии, когда прятал свои документы. А я был в безопасности, когда обнародовал их. Если же человек находится между двух этих состояний, отыскать в себе смелость довольно трудно. Вот взять нашего Призрака. Его преступления смелые до дерзости, и мне любопытно, что кроется за его смелостью – уверенность в безнаказанности или отчаяние. Поэтому я продолжу расследование, даже если ваш отец перестанет мне платить.

– Не перестанет! Я поговорю с ним. Отец и сам захочет, чтобы вор получил по заслугам, – заверила Инес.

Ей хотелось всеми средствами удержать Гая Эдельхейта в Гласстоне. От мысли о том, что этот человек уедет навсегда, а она останется здесь, и ничего не изменится, приводила её в ужас. Пока Эдельхейт здесь, жизнь Инес переставала быть болотом бесконечных условностей и правил. С ним жизнь текла как бесконечная река. В какой океан её вынесет? Эта неизвестность разливалась внутри тёплой сладостью.

– Инес, позвольте пригласить вас на танец?

– А? Что? – очнулась она от размышлений.

Серьёзность Гая исчезла без следа, теперь в его взгляде читалось смешливое лукавство пополам с напускным страданием.

– Молю, не отказывайте мне. Сюда идёт графиня Мур с подругами, и, боюсь, больше любезностей я сегодня не выдержу.

Инес рассмеялась и вложила ладонь в протянутую руку. Изумрудное платье прошелестело в центр зала. Инес Браун закружилась в вальсе, полностью отдавшись чувству свободы и растворившись в танце. Она не замечала ни любопытных перешёптываний дам, ни строгого взгляда отца, ни даже отстранённости своего партнёра. Движения Гая были отточены, но суровая сосредоточенность глаз не подходила ни танцу, ни торжественности вечера. Неведомое что-то таилось в их глубине холодным острым лезвием. Что-то было не так. Что-то было неправильно.

«– Что ещё пропало вместе с чертежами?

– Брачный контракт Инес.

– Зачем вору контракт?»

«– Всё дело в фабрике, мистер Эдельхейт. По брачному контракту фабрика не доставалась моему мужу».

«– Как звали вашего "призрака", мистер Вильямсон?

– Не помню. Боун, Баум или как-то так».

Эдельхейт на миг задумался, и острая мысль искрой вспыхнула в сознании. Заставила остановиться, замереть посреди танца и уставиться в пустоту.

«Браун?!»

* * *

Грязно-серое небо Гласстона затопила чернильная ночь. Мелодия на музыкальных часах отыграла полночь, эхо последней ноты разнеслось над спящими крышами и затихло.

Винс шагал невидимой тенью по переулкам, подняв воротник длинного плаща и низко опустив шляпу. И хотя он выбирал для прохода самые безлюдные улочки, всё равно оглядывался по сторонам и замирал при каждом звуке. Башня с часами постепенно росла перед глазами и уже возвышалась величественным тёмным монументом. Циферблат тускло мерцал перламутровым светом, как жемчужина в кольце.

Винс обошёл башню с обратной стороны и свернул к неприметной дверке. Её использовали часовщики, когда сложному механизму требовалось обслуживание. Открыть её не составляло труда, и замок быстро щёлкнул с той стороны. Винс уверенно взбежал по винтовой лестнице на самый верх. Он чувствовал себя в этой башне как дома, знал каждый уголок, потому что долгими часами разглядывал её чертежи.

Вильямсон просто отдал чертежи строителям и инженерам, и те бездумно повторили каждую линию в железе, камне, меди и латуни. А потому построили и неприметную пустую каморку, в которой по изначальной задумке должен был поселиться сам часовщик. Дверь в неё располагалась под лестницей на чердак и была настолько незаметна в темноте, что её не удалось бы найти и средь бела дня, если не знать, что она здесь есть.

Винс шагнул в своё убежище и зажёг керосиновую лампу. Комнату осветил блёклый жёлтый свет, так похожий на летний смог Гласстона. Отшлифованная доска, служившая столом, тянулась по всей длине стены. Рядом стоял грубо сколоченный табурет, и всего в шаге от него на полу лежал старый выцветший матрас с одеялом. На вертикальной вешалке у изголовья навешаны несколько рабочих курток, рубах и штанов. В сундуке рядом хранилась одежда подороже, на дне приличный запас денег. На доске-столе разбросаны чертёжные инструменты, бумаги, газеты.

Единственное фото прислонено к стене. Винс пристально смотрел на него, вглядывался в лица, и в его зловеще-печальных глазах отражался огонёк лампы.

* * *

– Смит отделался куда меньшим сроком, чем я рассчитывал!

Свёрнутая в трубку газета полетела на заставленный к завтраку стол. Вильямсон с досадой цокнул языком. Инес, привыкшая к сетованиям отца по любому поводу, деловито пила чай. Отец доверил ей хранить самый важный в его жизни чертёж, и она была горда и тронута таким доверием. А потому ни ворчливость отца, ни погода не могли испортить ей настроение.

– Похоже, Эдельхейт не настолько блестящий детектив, как он о себе думает.

Вильямсон почувствовал, как эта мысль смазывает его досаду сладким мёдом.

– Или мистер Смит более блестящий юрист, чем вы о нём думали, – раздалось из-за спины.

Вильямсон поперхнулся чаем и залил свои усы. Инес вскочила с места:

– Мистер Эдельхейт!

– Доброе утро, мистер Вильямсон, мистрис Браун. – Эдельхейт галантно снял шляпу и улыбнулся. – Рад, что добрался к вам, несмотря на погоду.

За окном сверкнуло, и через пару секунд прогремел гром. Повернувший в другую сторону ветер принёс городу не только приятную после жёлтой жары свежесть, но и каменные тучи, набухшие от дождя. Молнии то и дело прочерчивали небо фиолетовыми трещинами, ветер стучался в окна с настойчивостью полисмена, а грохотало так, как будто кто-то несётся по мостовой на огромной неисправной телеге.

И вот в такую погоду на пороге дома Вильямсона появился нежданный посетитель.

– Эдельхейт, что вы тут забыли?

Вильямсон промокнул усы салфеткой и строго поглядел на маячившего позади домоправителя, который не успел доложить о госте… попросту потому, что гость по-хозяйски сам поднялся в столовую, вручив слуге мокрый зонт. Сегодня на детективе были белоснежный сюртук и перчатки, на локте висела трость из тёмного дерева с набалдашником, похожим на клюв хищной птицы. Эдельхейт и сам напоминал птицу. Настырную, высокомерную и наглую птицу, которая стучится ранним утром в окно ещё тёмной спальни.

– «Забыл» я позавтракать, и так уж вышло, что ваш дом оказался рядом. Вот я и подумал, почему бы не «забыть» завтрак здесь?

Вильямсон поморщился, как от зубной боли. В моменты, когда Эдельхейт поражал врагов Вильямсона и защищал его интересы, этот детектив ему даже нравился. Да Вильямсон и привык к нему. Но стоило подумать, что общество Эдельхейта стало обыденностью, как пошли слухи о том, что между ним и Инес завязался роман. И вот это доставляло Вильямсону поистине физический дискомфорт. Мало того что Эдельхейт демонстративно танцевал с Инес, на радость местным сплетницам, так ещё и бросил её посреди танца и поспешно куда-то ушёл. Поразительная невоспитанность!

Вильямсон уже хотел отделаться от Эдельхейта любой несусветной отговоркой и выставить его из дома, как Инес предложила «гостю» присесть и позавтракать с ними. Вильямсон во все глаза уставился на дочь, которая, вроде, совсем не замечала недовольства отца. С каких пор Грегор Вильямсон перестал быть хозяином в собственном доме?!

И вот Эдельхейт, самодовольно улыбаясь, уже сидит напротив и поглощает лимонный мармелад и цепкими пальцами таскает с тарелки любимые тарталетки Вильямсона!

– Как продвигается поиск последнего преступника, мистер Эдельхейт? – заговорил Грегор, когда Инес скрылась в кухне «помочь с пирогом». И будь Вильямсон проклят, если не заметил на её щеках смущённый румянец.

– В данный момент в процессе.

– «В данный момент» вы сидите у меня дома. Неужели надеетесь найти его здесь? – проворчал Вильямсон.

– Всё может быть, мистер Вильямсон, – улыбнулся Гай, потянувшись за очередным пирожным, но тут же посерьёзнел: – Но вы зря так горячитесь, я вовсе не смеюсь над вами. Меня действительно привело к вам дело. Про завтрак я сказал, дабы не смущать серьёзными разговорами вашу прекрасную дочь.

– Так выкладывайте!

Эдельхейт неторопливо закончил жевать и после этого предложил пройти в кабинет, словно он тут хозяин. Вильямсон это стерпел. Наглый детектив в стенах кабинета превратился в такую же часть жизни, как и визиты мистера Бонса… такую же часть, как предательства старых друзей.

Вильямсон был откровенно разочарован и разгневан поступками Стонбая и Смита. Столько лет они сотрудничали, были товарищами, соратниками, друзьями на пути к прогрессу, а теперь они воткнули в его спину нож. Так пускай же горят в аду. Грегор Вильямсон не терпит предательств!

– Два предательства из пяти. Что же дальше?

Вильямсон вздрогнул. Эдельхейт смотрел на фотографию в рамке на стене. С неё улыбались ещё молодые Вильямсон и многие из тех, кто ныне составляет сливки прогрессивного общества. Фото сделали на первом в жизни Вильямсона светском приёме, когда талантливых дельцов наконец начали замечать в высшем свете. Тут же во второй рамке висела газетная заметка о них тех же времён.

– Что вы сказали?

– Да так, – пожал плечами Эдельхейт. – Просто жаль, что давняя история вашей дружбы закончилась столь печальным образом. Фундамент длиной в двадцать пять лет. Вам грустно?

– Вы не мой психотерапевт, Эдельхейт.

– А у вас он есть? Редкая профессия, – удивился детектив.

– Не мелите чепухи. Я в своём уме. О чём вы хотели говорить? Чертёж же возвращён.

– Моими усилиями, должен заметить, несмотря на попытки вашего раздражения выбить меня из колеи. Удачи ему и в этот раз.

Вильямсон невольно отвёл глаза. Этот плут отлично видит, как к нему относятся, но всё равно продолжает выводить людей из себя. Нарочно! Разве Вильямсон раздражался бы так, будь Эдельхейт тактичнее и вежливее, как и положено джентльмену? Разве был бы против одного танца с Инес, если бы тот не породил столько слухов?

Сам Вильямсон потратил изрядно времени, чтобы выучить все тонкости этикета, и в конце концов стал держать себя в обществе не хуже аристократов. Эдельхейт же осмысленно ведёт себя фамильярно и сотрясает устои, на которых держится высший свет. Устои, по которым важно сохранять на лице маску любезности и благодушия, а истинные мысли скрывать.

– Впрочем, давайте снова заключим перемирие. Я по-прежнему беспокоюсь о вашем благополучии. Ведь вы всё ещё мой клиент. И надеюсь, что предательства ваших друзей не подкосили вашу уверенность в себе?

– Не говорите глупостей, Эдельхейт. Мне важно только, чтобы Стонбай и Смит получили по заслугам, и больше о них я вспоминать не намерен.

– С глаз долой – из сердца вон, – задумчиво протянул Эдельхейт. – Что ж, прагматичный подход. Он вам понадобится, потому что я намерен спросить вас о вашем покойном зяте.

– О Мэнсе? Эдельхейт, на кой чёрт вам эта история?

– «Чёрт» говорите… Учитывая происходящее, даже я, человек нерелигиозный, почти близок к тому, чтобы назвать Мэнса Брауна чёртом… потому как его фамилия подозрительно близка к фамилии Призрака, которую вы не можете вспомнить.

Вильямсон неожиданно расхохотался. Давно в стенах этого дома не звучал его смех.

– Ох, не смешите меня, Эдельхейт. Мой зять не воскрес из мёртвых. Не вы ли меня убеждали, что такого не бывает?

– Верно. Мёртвые не воскресают, – бесстрастно отозвался Гай, – если они мёртвые.

– О чём вы говорите?

– Мистер Вильямсон, прошу вас, пойдёмте со мной.

– В такую погоду?!

– Вас беспокоит, что вы намочите шляпу? – насмешливо бросил Эдельхейт. – Идёмте же. Не пожалеете.

Эдельхейт хотел затащить Вильямсона в конный экипаж, на котором сюда приехал, но такого Вильямсон не потерпел: что бы его – Отца прогресса – заметили в городе на столь примитивном и старомодном транспорте? Ни за что на свете! Это Эдельхейт выпячивает напоказ свои причуды и явно наслаждается всеобщей реакцией на них. А Грегор Вильямсон должен являться воплощением прогресса во всём, даже если и ему порой хочется подражать аристократам старого времени. Словом, пришлось звать водителя и нырять от дождя в паромобиль.

Эдельхейт не говорил, куда они едут, только командовал «направо» или «налево». И Вильямсон ещё раз за сегодняшний день почувствовал, что перестал быть хозяином своего имущества. Однако в пути Эдельхейт был так взволнован, что это совсем на него не походило. Поэтому и к Вильямсону невольно закралось чувство тревоги.

Они ехали долго. Вильямсон только видел цветные пятна вывесок сквозь водяные дорожки на стекле и чувствовал тряску по камням мостовой. Потом дорога стала более вязкой, пятна за окном вместо серого и кирпичного приобрели зелёный и коричневый оттенки. И вот водитель резко вывернул налево и по команде затормозил.

Эдельхейт вынырнул из паромобиля первым, раскрыл перед собой зонт и пошёл вперёд, даже не удосужившись подержать дверь и зонт перед Вильямсоном. Пришлось это делать водителю. Когда Вильямсон выпрямился и поднял глаза, перед ним маячили мрачные кованые ворота с механическим вороном на калитке.

– Кладбище? Вы привезли меня на кладбище? Что мы тут делаем, Эдельхейт?

– Как я и сказал, мистер Вильямсон, будем говорить о вашем зяте. Идёмте.

Вильямсон на миг подумал, что Эдельхейт тронулся умом. Зачем им навещать могилу Мэнса, чтобы поговорить о нём? Вильямсон и без того помнил, каким скверным был день похорон. Так же лил дождь. Вильямсон промочил ноги и измазал в грязи штанины новых брюк. Инес стояла растерянная, в траурном платье и держала чёрный зонтик. Ей бы полагалось плакать от горя, но она не плакала, и Грегор тихо посоветовал ей хотя бы периодически подносить платок к глазам, а то статуя ангела у ограды и то выглядела более скорбной.

Остальные присутствовавшие пришли из уважения к семье Вильямсона. Ради самого Мэнса пришли только двое инженеров, с которыми тот работал и выпивал. Больше у него никого не было. Талантливый сирота без больших амбиций. Именно поэтому Вильямсон и выбрал его для Инес, несмотря на то что Мэнс слишком любил пить и кутить. Но кто-то более могущественный и амбициозный мог решить пойти своим путём и завладеть фабрикой для себя. Для Вильямсона это было неприемлемо, фабрика и его дело для него – всё. Поэтому невзрачный, но полностью лояльный зять плюс брачный контракт обеспечивали надёжное будущее фабрики и имени «Вильямсон».

Вот только Мэнс сам навёл на себя беду. Имел всё, о чём обычный инженер мог только мечтать, и оказался таким идиотом… Теперь Вильямсону придётся снова думать о будущем фабрики и своей дочери. Ах, если бы София родила ему сына… Теперь Вильямсон даже жалел, что не женился во второй раз. Все эти годы был так увлечён делами, своей карьерой и славой. Был полон энергии и жизни и не мог представить, что однажды ему придётся задуматься о старости и о том, что будет после.

– Мэнс был отличной кандидатурой, – коротко вздохнул Вильямсон и осёкся, удивившись тому, что сказал это вслух.

Эдельхейт повернул в его сторону голову, но никак не отозвался, хотя с него сталось бы.

– Пойдёмте, мистер Вильямсон. Найдём смотрителя.

Смотритель кладбища, он же могильщик, выглядел как сухой стручок гороха, но имел поразительно крепкие руки. Говорят, эта должность поколениями принадлежала его семье, и со временем скромная сторожка смотрителя превратилась в очень даже уютный по меркам рабочего люда домик… особенно после денежного пожертвования Вильямсона.

Эдельхейт настойчиво постучал в мокрую дверь с облупившейся краской. Вильямсон даже подумал, как этот хлыщ не боится запачкать свои белые перчатки. Но заметив у двери ещё одного механического ворона, детектив дёрнул за верёвку, привязанную к лапке, и бронзовая птица издала гаркающий звук. Столь неприятный по звучанию звонок было не спутать ни с какими иными звуками даже в грозу, однако смотритель отозвался не сразу – по-видимому, спал. Когда его седая голова нехотя высунулась из-за двери, смотритель сладко зевнул, но, заметив на пороге Вильямсона, тут же ойкнул. Уж отца прогресса в лицо знает весь Гласстон.

Эдельхейт ослепительно улыбнулся:

– Простите, что потревожили вас, сэр. Не могли бы вы проводить нас к могиле Мэнса Брауна?

Могильщик мельком глянул на Вильямсона, словно ожидая подтверждений или возражений, затем пожал плечами, нехотя надел широкополую кожаную шляпу и вышел под дождь.

Они шли по мощёной тропинке мимо серых каменных надгробий, по форме похожих на особняки в миниатюре, только без окон. Некоторым уже было несколько десятков лет, другие более новые. Имя на камне и годы жизни – вот и всё, что оставалось от людей после смерти. Все их помыслы, стремления, дела – всё это исчезало из памяти вместе с их лицами. Когда же умирал последний, кто помнил об их существовании, наступало окончательное забвение. И нет человека. Словно никогда не рождался, не рос, не существовал.

Не остановка сердца. Забвение – вот смерть. Его боятся. Его ненавидят. От него бегут. Оставляют следы в надежде, что океан времени будет милосерден и не сотрёт их приливом… и в этих попытках люди порой творят немыслимое.

Вильямсон успел трижды посетовать, что позволил себя сюда притащить. Эдельхейт явно сбрендил. Да как можно! Этот недотёпа Мэнс и…

Они остановились почти у самого забора. Надгробная плита из мрамора с именем и годами жизни. Без единого цветочка.

– Копайте.

Могильщик посмотрел на Эдельхейта с недоумением. Тревожить мёртвых? Да как можно! Но когда детектив протянул ему банкноту, тут же спрятал её в кармане и пошёл в сарай за лопатой.

– Вы сошли с ума, Эдельхейт, – сказал ему Вильямсон.

– Разве вам самому не хочется убедиться? А что, если ваш зять на самом деле…

– Хватит! Пусть копает. Сами убедитесь!

Намокшая земля была мягкой и хорошо поддавалась, поэтому работа продвигалась быстро. Судя по тому, что могильщик не жаловался, Эдельхейт заплатил ему прилично и даже не потребовал возмещения убытков с Вильямсона. Вот уж удивительно!

Но чем глубже становилась яма под плитой, тем нервозней делался Вильямсон. С каждой выброшенной горсткой земли он всё нетерпеливей топтался на месте. Воображение рисовало ему картины одна другой невероятней.

Призрак – это Мэнс Браун? Это он сговорился со Стонбаем и Смитом? Он взорвал фабрику, похитил чертежи и шантажировал Вильямсона? Да чтобы этот недотёпа – и такое… Невозможно! Это невозможно, так? Эдельхейт ошибся…

* * *

– …Итого сорок ярдов на северо-запад, если начать из подвала углового дома вот здесь на Мэнфорд-стрит. Если возьмёте ещё четверых помощников, то справитесь дней за десять. Главное – сверяйте направление по компасу.

Джеймс осторожно заглянул за ширму, которой частично огородили дальнюю часть зала паба «До капли». Он так привык встречаться здесь с Винсом и пить за его счёт, что уже заходил сюда с хозяйским правом завсегдатая.

Вот только сегодня Винс сидел не один, а увлечённо и тихо рассказывал что-то мужчине, который носил рабочую кепку и пожелтевшую рубаху с пятнами сажи на рукавах.

Джеймс на миг почувствовал обиду за то, что оказался не единственным другом и собутыльником Винса. А вдруг у него таких «Джеймсов» пруд пруди, и случись чего с одним в результате Винсовых авантюр, тот не сильно расстроится?

Винс заметил Джеймса и поднял указательный палец. Это означало, что Винс занят и надо подождать, а уж потом он угостит. Джеймс кивнул, стряхнул с себя мрачные мысли, как фабричную пыль, и принялся оглядываться по сторонам.

В пабе было душно, как в бане, хотя в это время года паровое отопление не включали. По всему залу витал хмельной туман. Мэгги несла четыре кружки в дальний угол, где молодые парни в клетчатых картузах громко смеялись и курили. Они скручивали губы трубочкой, а затем расширяли их до буквы «о», выпуская колечки дыма. За другим столом сидел клерк в очках и скромно попивал что-то крепкое, Джеймс тут его несколько раз видел. А вот светловолосого моряка в тельняшке видел впервые. У него на коленях сидела девица, которая, очевидно, пришла вместе с ним.

Джеймс похвалил сам себя за острый глаз. Не зря на производстве его кликали Сыщиком, да и Винс всегда поощрял наблюдательность. Джеймс в такие моменты раздувался от гордости. Он уже заметил, что Винс не так прост: неплохо считает и вообще соображает. На кой чёрт он тогда хотел устраиваться на фабрику рабочим? С такими навыками мог сразу метить в помощники инженера или учителя математики, там жалованье побольше. Джеймс как-то спросил Винса об этом, но тот почему-то рассердился, и Джеймс больше не спрашивал… а то вдруг халявной выпивки больше не будет.

– Всё. Схему я вам начертил. Дальше сами. Спасибо за джин! – сказал он на прощание новому «другу», вручил ему сложенный листок и залпом допил стакан зеленоватой жидкости.

«Опять пьёт эту ерунду. Ну не серьёзно же для мужика! Вот пи-и-иво…» – мечтательно подумал Джеймс, когда Винс подозвал его на освободившееся место.

– Заждался? – спросил Винс.

– Да ладно уж. А кто это был?

– Да так, – Винс пожал плечами, – проконсультировал его в одном вопросе. За то, что поставил мне выпивку.

– А мне поставишь?

– А ты меня проконсультируешь?

Винс загадочно улыбнулся, и Джеймс ответил ему такой же понимающей улыбкой. Ну ещё бы он не «проконсультировал»! Раньше Джеймс и слово-то такое не знал, а теперь выучил много слов и помогает Винсу собирать информацию и кое-что делает по мелочам. Не работа – мечта!

– Ну слушай. Продавцу лабад…

– Баллад, – мягко поправил Винс.

– Да хоть рыбы! В общем, заказ твой я передал. А что до того самого, то вот что я узнал…

Джеймс обстоятельно рассказывал всё, что слышал, и даже то, чего не слышал, но думал услышать. Каждая мелочь удлиняла рассказ и придавала действиям Джеймса вес и значимость. А за значимую информацию Винс платил щедро. Вернее, не сам Винс, а его загадочный покровитель… или покровители, чёрт их разберёт. Джеймс в это дело не лез. Пока он может сидеть за столом паба «До капли» и пить всё, чего душа пожелает, пусть Винс берёт деньги у кого хочет. Хоть у чёрта!

Но любопытство Сыщика иногда проглядывало сквозь затуманенный алкоголем разум.

– Слушай, а для чего это всё? – спросил Джеймс заплетающимся языком.

– Для того, чтобы отправить кое-кого в ад, – серьёзно заявил Винс. В его зрачках зловеще мерцало отражение свечи.

– А-а-а… – протянул Джеймс, словно всё понял. – А почему в ад?

– Потому что там пусто… все черти здесь.

Джеймс снова сделал вид, что будто всё понял, и с умным видом кивнул, хотя его пьяные глаза едва могли сфокусироваться на сосредоточенном лице Винса.

– Ну а это чего такое? – Джеймс постучал пальцем по обрывку бумаги на столе, очевидно оставшемуся с прошлой «консультации» Винса. – Чёрточки, циферки какие-то. Ты в этом чего-то понимаешь?

Винс опустил подбородок на сложенные в замок пальцы и загадочно улыбнулся:

– Видишь ли. Я могу быть неплохим инженером.

* * *

Лопата упёрлась в твёрдую поверхность. Барабанящий дождь смыл тонкий слой земли и обнажил деревянную крышку гроба. Вильямсон невольно сглотнул. Могильщик вопросительно посмотрел на Эдельхейта, и тот кивнул. Могильщик пожал плечами, перекрестился и нехотя поддел крышку. Она с грохотом слетела в такт прогремевшему небу. Статуя ангела смотрела в землю скорбным взглядом, по мокрым щекам и каменным крыльям сбегали струи дождя.

Вильямсон вытянул шею и заглянул в яму. Из гроба на него смотрела пустота. А за забором кто-то весело насвистывал новенькую песню:

Вор прогресс вокруг пальца обвёл.

Не чета ему бобби и детектив.

Кто кого похитителем счёл?

Каков из множества верный мотив?

За что мстит непокорная жертва,

Кто талантлив, а кто неумеха?

Кто убийца, кто первым поймёт?

Кто для кого стал досадной помехой?

Что за ловкие сети тот ныне плетёт,

Кто суть правды и лжи вмиг познаёт?