32

Станция Заветы интриговала уже одним только фактом, что она была последняя. А что за ней? Каверны или призрачный город мечты, куда уже никто не надеялся попасть?

Жизнь пассажиров немного стабилизировалась, поезд словно вышел из круговой кривой, теперь двигаясь более ровно и спокойно. Люди думали о скорой остановке, Жан вроде неплохо справлялся со своими обязанностями. Впрочем, об этом не было известно с достоверностью, однако новых проблем не возникало, стало быть, сын почившего начальника без труда вошел в свою роль. Расследование убийства Мэрридит тоже вроде затихло, наверное, Грейс решила все силы пустить на выяснение обстоятельств смерти Луи Риваля. Странным оказалось то, что Грета так и не донесла на Жана. Впрочем, Элли предвидела нечто подобное: одинокая и по уши влюбленная сестрица цеплялась за Жана, как опаздывающий за поручень вагона. Наверное, ей ужасно льстило, что такой авторитетный красавец обратил на нее внимание, а теперь уж и подавно, ибо влияние Жана с момента гибели отца значительно расширилось. Если ранее к нему обращались просто «господин Риваль», то теперь добавляли к этому «достопочтенный» и смотрели так умильно, жирно, точно им в глаза залили машинного масла. Элли сама была свидетельницей того, как лебезили официантки, когда Жан заявился на ужин в вагон-ресторан. Они буквально стелились ему под ноги, точно путеочиститель паровоза. Жан, на удивление, оказался весьма невосприимчивым к женским чарам, да и вообще выглядел излишне серьезным, насупленным. От всего его облика, ранее легкомысленного и насмешливого, веяло чем-то мрачным. Элли обратила внимание на тот факт, что он неряшливо одет, а прекрасная рыжая грива, которую он так старательно укладывал волосок к волоску, неопрятным гнездом вьется на голове. Впрочем, это не казалось совсем уж странным или необъяснимым: Жан потерял отца, его можно было понять. Но Элли все равно стала подозревать его. Даже сейчас, когда все мысли ее клубились вокруг скорого прибытия на станцию, она время от времени думала о Жане. А еще она колебалась, стоило ли докладывать Грейс об их разговоре с сестрой…

***

Эдвард сидел на своем вечном посту – открытой площадке с деревянной лавкой, и тоскливо наблюдал за дорогой. Суконные шаровары, соболиная шуба, валенки и горячие кирпичи отнюдь не помогали ему согреться, холодный ветер жестоко резал щеки, руки закоченели, голова сделалась чужой и тяжелой, словно принадлежала покойнику. Снаружи поезда было так холодно и промозгло, что бедняге показалось, будто его зубы прямо во рту превращаются во льдинки и стоит ему поплотнее сжать их, как они раскрошатся и посыпятся изо рта. Ну ничего, терпеть осталось совсем недолго, скоро станция, а значит, по сигналу машиниста тормозильщик должен был прижать тормозные колодки к колесным парам при помощи специального рычага. А потом – долгожданный покой.

Эдвард поежился. Его одолевало странное наваждение. Он боялся, что потеряет сознание и свалится в непроглядную мглу. Унылый холмистый край, покрытый бесконечным серым саваном из пепла, вызывал отчаянную тоску. Небо заволокло дымкой, однако из-за ее нечеткого покрова осторожно выглядывала луна, освещая мрачные контуры холмов и кустарников. Ариадна скользила по едва выступающим из мглы рельсам, точно корабль по волнам в сильный шторм, все вокруг плыло, мельтешило, укачивало в безумной пляске. Странно, что так темно. А ведь скоро уже должна показаться станция. Последний приют. Эдвард жадно втянул носом воздух: маска мешала ему насладиться им в полной мере, однако он отчетливо ощутил запах керосина, шпальной смолы, гари – знакомые и весьма приятные для него ароматы, сопровождавшие его всю дорогу, точно добрые друзья. В самом деле, у него и не было иных друзей, кроме неодушевленных. Впрочем, тормозильщик не чувствовал себя обделенным в этом плане. Эдвард ощутил, как ресницы слипаются, веки набухают, ужасно захотелось спать. Смертельная усталость давала о себе знать, но между тем тревога непонятного происхождения клубилась в его спазмированных мыслях. Он так любил Мэрри, жаль, что той пришлось умереть.

Неожиданно три коротких свистка мучительно полоснули по ушам. Один, второй, третий… Эдвард нервно дернулся, руки почти машинально схватились за рычаг. Тормозить, тормозить немедленно! Ему вдруг наяву представилось, как поезд наезжает на преграду, вагоны с отвратительным грохотом ударяются отбойниками друг о друга, стекла вылетают из окон и разбиваются вдребезги, крыша слетает, внутренности превращаются всмятку, раздается отвратительный скрежет расплющенной машины, искореженный поезд будто раненый воин корчится в агонии, а вокруг витают только шум, зубовный скрежет, плач и смерть.

Эдвард попытался замедлить ход огнедышащего зверя; он искренне надеялся, что тормозильщики из других вагонов не подкачают и также с силой давят на спасительный рычаг. Строптивая Ариадна заартачилась: она хоть и снизила скорость, но все же не так быстро, как мечталось Эдварду. Лоб тормозильщика покрылся испариной, пот, выступивший на висках, тотчас застыл, руки заледенели. Что произошло? Какая гиблая преграда оказалась на их пути?

***

Впрочем, никаких преград не было, они просто экстренно затормозили. Кстати, никаких станционных смотрителей, путевого сторожа, предупреждающих огней, встречающих, носильщиков и навязчивых торговцев тоже не оказалось. Промежуточная станция представлялась смертельно заболевшим существом, доживающим последние дни. Морщинистая, угрюмая, без проблесков надежды. Вокзал напоминал дряхлого ворона, а мощенный брусчаткой перрон, застывший в паровозном пару, – сухую безжизненную корягу, в которую тот вцепился всеми своими когтистыми лапами, не желая отпускать. Трудно было вообразить место более запущенное и глухое, нежели эта одинокая станция, последний оплот человеческого мира. Фонарь Ариадны, прикрепленный у основания трубы, освещал длинную полосу перед собой, отчетливо выявляя из мрака призрачное вокзальное здание, на котором красовалась причудливая надпись: «Заветы».

Ариадна, пытаясь прийти в себя после столь резкого торможения, сварливо попыхивала дымом. Пассажиры судорожно припали к окнам: снаружи можно было разглядеть их испуганные, побледневшие лица – точно восковые маски, приклеенные к мозаичным стеклам. Конечно же, они совершенно не понимали, что происходит.

– Уважаемые пассажиры, просьба не беспокоиться и оставаться на своих местах до полной остановки поезда, – послышалось в громкоговоритель и эхом пронеслось по всем вагонам. В этом заявлении, впрочем, крылось несколько противоречивых сведений: во-первых, поезд уже остановился, причем довольно резко и неожиданно. Некоторые лежебоки умудрились свалиться с кроватей, а бодрые наблюдатели за дорогой – стукнуться лбами о стекло. Во-вторых, их просили не беспокоиться, а так обычно делают именно в тех случаях, когда как раз-таки появляются поводы для тревоги. Легкое оцепенение и замешательство длились недолго, на смену им пришла паника. Люди вскакивали со своих мест, хватали ценности и порывались бежать, сами не зная, куда. Всем хотелось непременно сойти на платформу, дабы убедиться в том, что все в порядке.

Элли, как и другие любопытные пассажиры, неотрывно смотрела в окно. Ее немного смутило столь резкое торможение, но еще больше ей показался странным запустелый вид станции. Тоскливое предчувствие поразило сердце девушки, ей захотелось немедленно прояснить что-то для себя.

Кей. Он непременно расскажет, что произошло!

Впрочем, на сей раз ее не захотели пускать в штабной вагон. Нелюбезный сотрудник поездной бригады, похожий на дряхлого бульдога, принялся орать на нее, обвиняя в неподчинении словам начальника поезда. Из его изогнутого колесом рта брызгала слюна.

– Возвращайтесь на свое место, дамочка, и не мешайте! – сухо закончил он и закрыл, наконец, рот. Элли уже хотела подчиниться столь гневливому приказу, как вдруг увидела проходившего по тамбуру помощника машиниста.

– Кей! – радостно воскликнула она.

Тот замер и настороженно покосился на нее. Затем раздраженно вздохнул и приказал человеку-бульдогу:

– Пропусти ее, Стэн.

– Согласно прямой инструкции Жана Риваля…

– Плевать я хотел на его инструкции.

Элли, не дожидаясь развязки этого разговора, кинулась к своему знакомому.

– Что произошло? – на ходу взволнованно спрашивала она.

– Все дело во входном семафоре… Огни не горят, хотя сейчас темно. Кажется, он поврежден. В любом случае мы решили перестраховаться и затормозили, но вышло довольно резко… Дежурный по станции должен был следить за семафором, но…

– Почему пассажирам нельзя выйти на перрон?

– Сначала поездная бригада… Посмотрим, что к чему. Думаю, через некоторое время разрешим остальным. У нас здесь самая длительная стоянка: три часа. И надо еще поезд в депо отогнать на осмотр… Не понимаю, почему нас не встретили.

Голос Кея звучал ровно и спокойно, однако Элли могла поклясться, что различает в нем нотки волнения.

Она тронула его за руку и слегка вздрогнула – ладонь помощника оказалась раскаленной, словно она прикоснулась к топке.

– Пожалуйста, можно я пойду вместе с тобой? – умоляюще поинтересовалась она, невольно состроив ему глазки. Кей не выдержал и широко улыбнулся.

– Ладно, – легко согласился он и добавил, чуть понизив голос:

– Если будешь хорошо себя вести.

Вместе они шли по широкому тамбуру штабного вагона. Элли сама не заметила, как судорожно вцепилась в надежную ладонь Кея, чуть пожелтевшую от масла.

Губы Ариадны с чавканьем отворились, выпуская их на платформу, которая из-за толстой прослойки пепла казалась вдвое больше. Спустившись по ступенькам, Элли неловко пошатнулась и по колено провалилась в мягкий пепел, сразу же испачкав тонкие ажурные чулки, выглядывающие из сапог. Кей подхватил подругу за талию, чтобы она не упала, и с тревогой посмотрел ей в глаза. Скуластое лицо помощника выглядело взволнованным и мрачным, хотя, может, мрачности ему добавляли устрашающие синяки, оставленные Беном.

– Не хочешь вернуться в поезд?

Элли ожесточенно помотала головой. Живое любопытство гнало ее вперед, но здесь крылось еще кое-что. Ее посетило странное чувство дежавю. Последняя станция частично раскроет тайны: Элли очень хотелось в это верить.

– Столько пепла из-за каверн… – тихо вымолвил Кей. – Хотя в этом кроется разгадка, почему нас никто не встретил. Видимо, разразился пепельный буран.

Справедливое замечание, ибо даже сейчас станция находилась во власти гигантского вихря и жутко скулящего ветра.

– Кажется, будто платформу не чистили год, – буркнула Элли ему в спину; Кей шел впереди, протаптывая путь, а она в своих дурацких замшевых сапогах прыгала из одного следа в другой.

Они передвигались по графитовому морю в полной тишине, сопровождаемые лишь судорожными порывами ветра. Элли искренне радовалась тому, что захватила из купе норковую накидку. Вдруг гнетущая тишина разбавилась оживленными голосами. Элли обернулась. Бригада тоже вышла из поезда, среди них был и Жан. Мужчины в аспидно-сизых шинелях и с угольно-черными котелками на головах беспокойно оглядывались по сторонам, сражаясь с непокорным ветром. Унылый механик с бакенбардами принялся осматривать поезд. Скоро буря стихнет, и пассажирам разрешат выйти на платформу размять ноги. Все-таки это последняя стоянка перед долгой дорогой.

Наконец, они с Кеем подошли к вокзалу. Элли вспомнила, что тот хочет встретиться со старым приятелем. Должно быть, это очень радостное чувство – видеться со своими друзьями. Как его зовут? Ах да, Идзи. Тоже сурьин, как и Кей. Элли отчетливо запомнила его имя, а вот о наличии собственных друзей, увы, запамятовала. На ум приходили лишь стандартные психологические формулы, которые, как ей сейчас показалось, вряд ли поспособствовали бы обретению настоящих друзей: «берегитесь токсичных людей», «умейте говорить нет, если вам неудобно», «хочу – делаю, не хочу – не делаю» и прочие подобные фразы наперебой всплывали из ее сознания: советы, на которые она наталкивала своих клиентов, но в которых она по какой-то причине начала сомневаться. Интересно, что изменилось?

Луна слабо освещала перрон, казалось, будто на нее накинули половую тряпку, отчего свет сделался безжизненно-серым. Из полумрака проступали лишь гигантские черные тени, миражи. Впрочем, проблема освещения быстро решилась, причем весьма необычным образом.

Кей подошел к ближайшему газовому фонарю на ажурной литой опоре и легонько дотронулся до столба; от его пальцев побежали шипящие оранжевые искорки, как от бенгальских огней. Завороженная волшебным действием, Элли неотрывно следила за его чувственными прикосновениями – почти нежными, трепетными. Казалось, будто парень ласкает стан девушки, которая в его уверенных руках выгибалась в порыве страсти, а затем случилось чудо – фонарь разгорелся в полную силу, разгоняя тьму. Такая же участь постигла и другие источники света; теперь можно было разглядеть вокзал, однако Элли уже не знала, стоило ли ей радоваться этому факту, ибо во мраке он казался куда более притягательным, нежели теперь.

Вокзал расположился вдоль путей и представлял собой вытянутый симметричный корпус, похожий на гигантский черный саркофаг. Стены его обвивали бурые каналы вентиляции и трубы водопровода. На крыше этого необычного угрюмого здания возвышалась каменная башня с круглым циферблатом – точно глотка чудовища, колючие цифры заменяли зубы, а стрелка напоминала раздвоенный язык кобры. Кособокая лестница поломанным спинным хребтом вела к главному входу – устрашающему и негостеприимному.

Пепельная пелена со всех сторон пожирала здание, мерещилось, еще немного – и он будет навеки погребен под свинцово-серым саваном. Захотелось поскорее оказаться внутри, среди людей.

Механическая дверь, среагировав на приближение непрошенных гостей, услужливо отъехала в сторону; очевидно, ей не терпелось пригласить их внутрь. Здесь не пришлось полагаться на способности Кея, ибо керосиновые фонари, висевшие повсюду, справлялись куда лучше тех, что сторожили на улице.

Оказавшись в обширном вестибюле, Элли на секунду зависла на месте осматриваясь. Вокруг господствовала удручающая тишина, не нарушаемая ни голосами суетных пассажиров или служащих, ни топотом ног и скрипом багажных тележек. Вестибюль представлял собой длинный пустынный пассаж, стены которого были декорированы всевозможными шестеренками, гаечными ключами, скобелями, молотками, щипцами, ржавыми пилами, гирляндами из колючей проволоки и шурупов. Фонари немного освещали все эти предметы, но не целиком, а лишь очертания, что производило на вошедших какой-то особый устрашающий эффект. Чудилось, что из темных запыленных углов показываются орудия пыток, которыми кромсают плоть, но уж никак не инструменты для работы. Стеклянный потолок в форме паутины был частично занесен пеплом. У стен ютились различные букинистические лавочки, цирюльни, мастерские, забегаловки, магазины механических игрушек, и еще много всего, что предполагало наличие большого количества людей. Однако самым странным и наводящим тоску фактом оказалось то, что как раз таки последних здесь не наблюдалось. Вокзал был пустынен, мрачен и холоден. Подобное запустение внушало тревожные мысли. Весьма скверные. Элли сквозь ресницы покосилась на спутника и ужаснулась бледности его лица. Кей выглядел растерянным, что отчетливо ощущалось. Вероятно, он хотел бы скрыть от нее лишние эмоции, однако ему слабо удавалось контролировать себя. В угольно-черных глазах разгорались костры тревоги, почти паники, чернильные пятна синяков сделались совсем резкими, лицо заострилось, а на виске выступила капелька пота. Элли привыкла видеть его насмешливым и самоуверенным, однако сейчас сквозь стальной панцирь язвительности проступили другие чувства, словно Кей снова стал обнажаться перед ней, но не физически, а в духовном смысле.

– Элли, вернись все-таки на платформу, – попросил он, отчего-то понизив голос. – Боюсь, здесь может быть небезопасно…

– Я хочу отыскать твоего друга, – твердо возразила она. Ей не было страшно; о своей безопасности она переживала сейчас в последнюю очередь. Кей не стал настаивать: вероятно, мысль, что нужно скорее найти Идзи, гнала его вперед.

Они отважно двинулись дальше, стараясь не обращать внимания на выступающие из темноты ржавые пилы; казалось, на их острых лезвиях засохла бурая кровь.

– Пройдем в зал ожидания и поднимемся на второй этаж. Там комнаты служащих, – предложил Кей. – Я не понимаю, куда все делись?

Последний вопрос жутким эхом просвистал в пассажирских залах и застрял в воздухе без ответа. Кстати, в зале ожидания валялось несколько объемных саквояжей, небрежно раскрытых, точно крокодильи глотки. Из одного паутиной свисали чьи-то кружевные панталоны, из другого торчал вульгарный корсет с надувным бюстом. Между ними на полу валялись беспризорные лизуны33 для марок и чехлы для усов. В целом, ничего удивительного в этих вещах не было, кроме одного досадного факта: люди, обладавшие этими предметами, по какой-то таинственной причине исчезли. Вокзал живых стал приютом для призраков. У Элли в душе зародилось странное чувство: ностальгия, перемешанная с осознанием жуткой трагедии. И снова на нее волной накатила мысль о приближающейся беде. Что-то страшное вскоре произойдет. И она тоже не избежит трагедии. Зубы невольно начали отбивать чечетку, кожа покрылась гусиными мурашками.

Кей, очевидно, почувствовал ее мрачное настроение и бережно взял за руку. Она не отняла ее. Так они и шли бок о бок под пустынными сводами, точно последние люди на земле, выжившие после небывалой катастрофы.

Потом перед ними выросла широкая лестница. Как только они подошли к ней, лестница по-старчески заскрипела и начала раздвигаться: одна ее половина отправляла посетителей в северную часть вокзала, а другая в противоположную – южную. Когда пролеты полностью раздвинулись, каждый в свою сторону, то замерли на месте, в ожидании, какое направление выберут гости. Но Кей уже бывал здесь и хорошо знал дорогу: они стали подниматься по южной лестнице. Назойливые звуки крутящихся шестеренок и подозрительный скрип металла сопровождали их во время всего продвижения: Элли казалось, будто они проникают под кожу, скребутся в душу, превращают мысли в безжизненные механизмы. Страх нарастал, но между тем пока они не видели ничего, что могло внушить столь сильный ужас. Отсутствие людей обычно действует умиротворяюще, но не теперь. Будучи весьма нелюдимой по натуре, Элли вдруг страстно захотелось оказаться среди других пассажиров, вдыхать их запахи – даже самые мерзкие, вроде табачного дыма, слушать бессмысленную болтовню – оказывается, и о погоде поговорить порой бывает весьма занятно, чувствовать чужие прикосновения – пусть даже лишенные дружеского тепла. Здесь, в этом чудном вокзале, представлялось, что все люди превратились в уродливые механизмы, лишенные души. Они будут действовать по тем алгоритмам, что заложили в них создатели, но никогда не научатся самостоятельно делать выбор. Элли вспомнились рассуждения некоторых ученых, которые полагали, будто все в мире детерминировано, человек представляет собой своеобразную биологическую машину, состоящую из атомов, и никакой свободы воли у него нет. Инстинкты, гены, окружающая обстановка – вот те факторы, которые определяли выбор человека. Но Элли не могла согласиться с этими мыслями, ибо если люди в действительности представляют собой подобный механизм, чьи мыслительные процессы обусловлены лишь поведением атомов мозга, то и доверять своим суждениям они не могут, следовательно, у них нет оснований полагать, будто они машины из атомов. Поразмыслив об этом и почувствовав, как закипает мозг, Элли нахмурилась. Удивительное дело, она припоминала каких-то ученых, а собственную жизнь вспомнить не могла!

Они поднимались очень долго, но вот, наконец, вышли туда, где начинались скромные квартиры служащих станции. Роскошный вестибюль сильно контрастировал с полумраком узкого коридора, по обеим сторонам от которого располагались неприметные бурые помещения, отделенные перегородками. Внутренние стены здесь были из голого кирпича, перед каждой новой комнатой располагались металлические скребки для чистки обуви, от песчаных клозетов разило нечистотами, кривые черные вешалки напоминали согнутых карликов, водопроводные трубы, выставленные на всеобщее обозрение, удавками перетягивали стены – казалось, чуть отвлечешься, и они переметнутся на шеи незваных гостей и примутся душить до смерти.

Походка Кея изменилась: если до этого момента она была быстрой и деловитой, то теперь стала дерганной, рваной, с постоянно изменяющимся темпом. Он, казалось, уже забыл, что рядом с ним шла Элли: одержимый целью поскорее разобраться в произошедшем, он сосредоточенно смотрел по сторонам. Элли отстала: какая-то неприметная деталь зацепила ее внимание. И вроде ничего особенного: в квартирах служащих, как и внизу в зале ожидания, кое-где можно было разглядеть предметы, оставленные своими владельцами. Разбитая чернильница залила керамический пол, изобразив на нем неприятные засохшие разводы. А рядом… Элли почувствовала, как сердце ушло в пятки, ладони похолодели и сделались влажными, воздух словно перестал попадать в легкие, грудь сдавило.

Рядом с чернильницей валялась беспризорная меховая туфелька оливкового цвета, густо испачканная в… Красных чернилах? Элли тупо уставилась на нее, загипнотизированная неожиданным видением. Точно такая же находилась в ларце ее купе, только предназначалась она для правой ноги, а эта… Превозмогая слабость и страх, Элли склонилась над столь ужасающим предметом и осторожно коснулась меха пальцами. Для левой! Сомнений не оставалось, на полу лежала ее собственная туфелька. Та самая, которую она никак не могла отыскать в своем купе!

Однако не выглядит ли это бессмыслицей? Элли до боли сжала виски ладонями, пытаясь думать. Допустим, этот предмет обуви принадлежит ей. Что тогда? Первое, что приходило на ум: она уже бывала на вокзале и по какой-то причине потеряла здесь туфлю. Опровержение этого заключения находилось очень быстро: как она умудрилась посетить вокзал до того, как ее сюда привез поезд? Звучит абсурдно. Вторая линия размышлений предполагала следующее: некто взял ее туфлю и специально, либо же случайно оставил на вокзале. Но каким образом тогда вторая оказалась в поезде? И почему она была испачкана чернилами, равно как и та, что раздражающим пятном маячила сейчас перед глазами?

Не находя ответов на столь сложные вопросы, Элли в отчаянии подняла голову: нависающие водопроводные трубы протягивали к ней свои чугунные хвосты, наподобие гигантских змей. Все вокруг казалось враждебным, даже эти уродливые бурые кирпичи, которые словно подмигивали ей своими щербатыми сколами. Бежать, бежать скорее! Паника охватила все ее существо, ей захотелось немедленно спрятаться, пусть даже от самой себя. Тайны, которые человек хранит в своем сердце, порой страшнее любых монстров. Элли кинулась вперед, натыкаясь на чугунные трубы, как слепой котенок.

– Кей! – в панике выкрикнула она и остановилась, тяжело дыша. А вдруг подозрительный помощник специально завел ее сюда? Что, если он сейчас вероломно выпрыгнет из-за угла и примется душить? Что, если подозрения Жана на его счет верны? Заледенев от новых мыслей, Элли устало прислонилась к кирпичной стене, истово желая слиться с камнем. Сердце стучало, будто колеса на стыках, Элли прислушивалась к этим звукам, они немного успокаивали ее, даже убаюкивали. Затем она нашла в себе силы двинуться дальше. В конце коридора был поворот в еще одну неприметную комнату: там прямо на полу сидел Кей, отвернувшись от дверного проема. Элли могла видеть только его широкую спину, которая как-то странно конвульсивно подергивалась.

– Что ты… делаешь? – недоуменно спросила она. Кей обратил к ней свое лицо, и стало видно, что оно искажено в мученическом страдании: совершенно белое, оно так сильно контрастировало с большими черными глазами, которые сейчас блестели… Влагой?

– Я не… нашел его… – запинаясь на каждом слове, пролепетал помощник.

– Здесь никого нет, – пожала плечами Элли. – Наверное, что-то случилось, и люди ушли отсюда…

– Они не могли уйти по своей воле! – воскликнул Кей, мигом воспламеняясь. – Элли, ты забыла, что вокруг каверны? Эта станция – последнее более или менее защищенное от них место! Между тем столько людей – ты знаешь, сколько здесь жило и работало людей? – все они ушли на верную гибель! Многие даже не забрали свои вещи!

– Значит, тут случилось нечто пострашнее каверн! – раздражаясь, рявкнула ему в ответ Элли. Она сама находилась в состоянии, когда последние барьеры вежливости и человечности стираются: напуганная до смерти, ничего не понимающая, растерянная. Эта ее яростная вспышка неожиданно успокоила Кея, он опустил голову. Тело помощника содрогнулось, а губы исказились в каком-то вымученном оскале – не то в горькой улыбке, не то он просто с силой сжал губы, чтобы подавить рыдание.

– Я нашел это, – Кей протянул ей заскорузлый лист бумаги, на котором красными чернилами был выведен большой кособокий крест. Рядом с ним виднелось несколько жирных капель, одна смазалась, словно автор послания желал продолжить и написать что-то еще, но по к каким-то неведомым причинам так и не смог довести начатое до конца.

– Что все это значит?

– Подчерк Идзи. Я узнал бы его из тысячи, так как в магникуме часто списывал у него. Именно он оставил это послание. С ним случилось что-то… Плохое, – Последнее слово застряло у него в горле, он подавился им и надолго замолчал. Беднягу нещадно трясло, зрачки были расширены. Ему бы сейчас не помешала терапия.

Элли дотронулась до его руки, желая успокоить.

– Ах, Элли… – вновь заговорил он, торопясь от волнения. – Как жаль, что я не пришел вовремя… Враг может одолеть одного, но двое же смогут ему противостоять. Веревку, скрученную втрое сложно порвать. Но, когда пришел враг, меня рядом не оказалось.

– Почему ты говоришь о враге? Может, произошла катастрофа и…

Кей покачал головой.

– В этом случае здание вокзала было бы повреждено. Мы нашли бы тела, кровь. Но никого нет: они ушли, причем ушли в спешке – это неоспоримый факт. Покинули самое безопасное место, забыв даже взять важные вещи… Идзи, заядлый модник, никуда не уходил без своего несессера34… В одной из комнат я нашел аптечку, в другой – теплые вещи, без которых вряд ли выйдешь в такую пургу.

Элли видела, что Кей очень взволнован: он говорил быстро, невнятно, очевидно, борясь с подступающим страданием. Ей захотелось утешить его, однако нужные слова, как назло, не находились.

– Как думаешь, что может означать крест? – вместо утешения поинтересовалась она.

– Не имею понятия… Знаю лишь, что это символ. Горизонтальная линия обозначает землю, материю, а вертикальная – небо, духовное, они соединяются в одной точке… Знаешь, почему крест – это святой символ для многих народов? В нем заключена надежда на то, что материальное и духовное пересекаются и что наша жизнь представляет собой нечто большее, нежели мы только можем себе вообразить. Однако я не понимаю, совсем не понимаю, почему он нарисовал его здесь… Какой-то странный шифр, разгадать которой мне не под силу…

Элли села рядом с ним и ласково обняла. Она сама не знала, почему решилась на такой интимный жест. Наверное, ее до глубины души поразила беспомощность, сквозившая во всем его облике – таком, на первый взгляд, неуязвимом. Сильные руки со следами машинного масла с готовностью притянули ее к себе, Элли носом уткнулась в мягкий ворот кителя и почувствовала приятный запах горящих дров. Она вдруг ощутила острую необходимость немедленно рассказать о своих тайнах. В ней уже давно тлело это желание, грозя превратиться в неукротимое пламя.

– Кей, я… Дело в том, что я ничего не помню.

Помощник удивленно приподнял соболиные брови.

– В каком смысле?

– В таком. Я не помню… Совсем ничего. Прошлое как будто стерли хлебным мякишем35.

При этих словах ее прорвало, слезы полились из глаз неудержимым потоком, она сразу же намочила его форменную одежду. Кей, очевидно, не был готов к женской истерике, выражение его лица сделалось совсем растерянным.

– Элли… Прошу тебя, не плачь! Расскажи мне подробнее…

– У меня какой-то странный вид амнезии… Я помню, как есть, держать вилку, разговаривать. Я точно знаю, что в прошлом работала психологом, но вот где именно… Иногда мне на ум приходят чужие мысли, рассуждения, но я понятия не имею, кому они принадлежали! Что до остального… Семья, дом, друзья – все словно в пару! Я отчетливо помню, что все это было, но подробности ускользают, образы расплываются в моей голове, теряют форму, когда я начинаю представлять их. Я больна, Кей, действительно серьезно больна!

Помощник терпеливо выслушал сбивчивую речь подруги и сильно нахмурился. На лбу у него появилась забавная продольная морщинка. Только сейчас, глядя на его благообразное лицо так близко, Элли признала, что оно ей нравится. Жан тоже казался красивым и ладным, однако не будешь же конфету оценивать лишь по фантику, поезд – по цвету вагонов, равно как и книгу – по обложке. Содержание, суть, идеи – вот что действительно важно, ибо внутреннее влияет на внешнее, а не наоборот. Лицо Кея как бы изнутри подсвечивалось силой, праведностью, несгибаемой волей и благородством, причем очень редким в наши дни. Глядя в упор на него, Элли вдруг отчетливо поняла: человек, находившийся перед ней, просто не способен совершить ничего дурного, она зря его боялась. В эту короткую минуту, когда Элли словно прыгнула в его душу, она бы доверила ему все что угодно, – даже собственную жизнь.

– Ты помнишь, как села на поезд? – спросил Кей, видно, не подозревая о ее мыслях.

– Нет. Неделю назад я очнулась в своем купе, голова раскалывалась… Все, что происходило до этого момента, стерлось без следа. А потом в своем купе я нашла туфлю. Она была измазана в чем-то красном. Вторая потерялась, но сегодня я нашла и ее! На вокзале, словно я уже когда-то была здесь!

– Это невозможно… На этой станции останавливаются только те поезда, которые следуют в Олам Хаба… Всего таких было три, наш четвертый.

– Я и без тебя знаю, что невозможно! – огрызнулась Элли. Гнев и отчаяние захватили все ее существо. Масла в огонь подливали все эти странные люди, которые ее окружали, чудная обстановка поезда, ужасающая смерть Мэрридит, умирающий мир за окном – она и сама умирала, только медленно. Но помощнику машиниста, пусть даже очень симпатичному, она не собиралась докладывать о своих грустных мыслях.

Совершенно неожиданно из дальнего темного угла раздались странные чавкающие звуки, слишком нарочитые, устрашающие, словно некто специально обозначал свое присутствие. Только сейчас Элли обратила внимание, что стены в комнате выглядят так, словно их поглотила плесень.

Кей вскочил на ноги и чисто мужским инстинктивным движением закрыл собой Элли.

– Что там? – слабо пискнула она, тоже поднявшись и осторожно выглядывая из-за его широкой спины в темноту. Оттуда что-то топорщилось, кажется, кожаный ботинок с застежкой, немного даже франтоватый, однако его вид портили странные дерганные движения, точно кто-то позади специально раскачивал его из стороны в сторону.

– Активная каверна, – испуганно прошептал Кей и крикнул уже во весь голос:

– Бежим!

Они на всех парах понеслись по узкому коридору, будто удалой поезд по рельсам; Элли так и не увидела то, что ужасающе быстро расползалось за их спинами. Страх гнал вперед, они чувствовали себя дикими животными, которых преследует неумолимый охотник.

У лестницы Кей замер, будто в нерешительности. Затем оглянулся на Элли и приказал каким-то нехарактерным для него резким тоном:

– Беги к поезду! Предупреди остальных, что здесь активные каверны! Нужно уезжать с этой станции как можно скорее. Бен тоже сурьин, он сможет заменить меня.

Первым импульсом было бежать сломя голову, повинуясь властному тону помощника, однако какая-то тревожная мысль останавливала ее.

– А ты? – спросила Элли, внимательно вглядываясь в его лицо, которое сейчас дышало мужеством и отчаянной решимостью.

– Только я смогу остановить каверну. Если не сделаю этого – она сожрет здесь все, в том числе поезд… Скорее, Элли, прошу тебя.

На этот раз она повиновалась без разговоров. Мир вокруг тотчас же хаотично закружился, она бежала. Вереница служебных помещений замелькали перед глазами: калейдоскоп серых картинок. Дыхание стеснило грудь. Уши заложило. Скользкий пол совсем не располагал к подобным пробежкам, равно как и ее неудобная обувь. В какой-то момент Элли не рассчитала движение, оступилась и неловко упала на пол, сильно расшибив коленку. Кажется, пошла кровь. Инстинктивно она коснулась ноги и вдруг почувствовала, как пальцы укололись обо что-то острое, новая боль, что такое? Недоумевая, Элли поднесла руки к глазам. Оказалось, что кусочек серого стекла вонзился ей под кожу. Ах да, ведь это то самое место, где она нашла свою туфлю. Разбитая чернильница – именно она уколола ее в палец! В этот самый момент произошло то, чего она так истово желала: Элли начала вспоминать.

Реальность, в которой она сейчас находилась, словно раскололась надвое, теперь перед глазами отчетливо проявился эпизод из прошлого: вот она также бежит по второму этажу, спотыкаясь о разбросанные пассажирами вещи. Затем неуклюже поскальзывается на брошенной кем-то чернильнице, падает на пол. Ее оливковая туфля залита красным, острое стекло вонзилось в пятку, она снимает туфлю, пытаясь вытащить осколок, но позади раздается скрежещущий звук – страшный, уродливый, ибо столько в нем содержится противоестественности. Такие звуки не издавал бы зверь, равно как и человек, он словно относился к иному миру: неизведанному, жуткому. Забыв про все на свете, в том числе и про туфлю, Элли пугливо бежит к поезду; ей не приходит в голову выяснить, что случилось с Кеем, в сознании мелькают излишне разумные мысли, которые вполне прикрывают ее трусость, вроде «помоги сперва себе сам, а потом спасай мир», «думай в первую очередь о себе, а потом о других». Элли бежит к поезду, там ее ждет бригада, они в глубокой растерянности, наперебой спрашивают, что случилось. Торопясь, Элли рассказывает про активную каверну, машинист – тот самый, который отец, – стремительно бледнеет, порывается кинуться к столь мрачному вокзалу, ибо в первую очередь думает о судьбе сына, однако в последний момент рывком останавливается, отчаянно сжимает челюсть, так сильно, что напрягается каждый мускул его лица. Элли как наяву увидела его – жуткую искореженную маску, но не лицо. «Мы уезжаем отсюда» – приказывает через силу. Видно, что больше всего на свете ему хотелось бы принять другое решение – бежать внутрь, на помощь к родному человеку, однако он активно противостоит своим желаниям.

«Почему?» – одними губами шепчет Элли.

«Мы еще можем спастись. Промедление смерти подобно. В поезде тысячи людей, тысячи живых жизней, за которые я отвечаю. А Кей – один!» Один!

Ошарашенная этим ответом, Элли молчит, из глаз текут слезы. А потом видение обрывается.

Девушка снова обнаружила себя сидящей на втором этаже пресловутого вокзала. Справа от нее валялась разбитая чернильница и раздражающе зеленая туфелька, по цвету, будто скисшая оливка. Элли схватила ее как доказательство своих мрачных видений и кинулась прочь с вокзала. Ей придется повторить то, что пришло ей вместе с воспоминанием. В противном случае могут пострадать пассажиры. На сей раз обувь была на ней. Она бежала медленно, с огромным трудом, сапоги сделались чугунными. События в точности повторялись: перед поездом уже собрались люди, на нее с удивлением посмотрел Бен, в лице его сквозила растерянность, позади стоял взволнованный отец Кея. Одного взгляда на Элли ему было достаточно, чтобы по цвету лица стать неразличимым с пеплом. В угольно-черных прожекторных глазах (таких же, как и у сына) застыл немой вопрос – настойчивый, почти угрожающий.

– Где Кей? – поинтересовался Бен подчеркнуто вежливым тоном, однако Элли поняла, что тот на самом деле страшно волнуется за напарника, его выдавали беспокойные, рыскающие по сторонам глаза. Жан стоял рядом и все слышал: его красивое чуть бледное лицо ощерилось в какой-то гримасе ужаса вперемежку с мстительной ухмылкой.

Стараясь не паниковать, Элли пояснила ситуацию практически теми же словами, как в страшном видении, которое милостиво подарила память. И снова она увидела трагическую сцену: отец, почти в безумном порыве, бросился в сторону вокзала, но сделав два шага, принудительно остановил себя и процедил сквозь зубы:

– Все на поезд!

Элли с невыразимой грустью оглянулась на вокзал – одну большую зияющую бездну смерти, освещенную лишь двумя тусклыми фонарями, с которыми недавно поработал Кей. Помощник машиниста и сам незримо освещал это место, подобно факелу в ночи, не потому ли, что решился на геройский поступок ради других? Странное дело, Элли совсем не успела узнать Кея, однако в том единственном воспоминании ей показалось, будто их связывают узы далеко не только дружеские. Сердце отзывалось на него, болело, она страдала, ибо чувствовала, что оставляет позади несравнимо дорогое. Ей показалось, будто она теряет возлюбленного.

– Быстрее, – грубо пихнул ее в плечо Бен, стараясь за раздражением скрыть глухую боль. В последний раз Элли взглянула на безжизненный вокзал и уже хотела было шагнуть в спасительный вагон, как вдруг откуда-то из темноты послышался испуганный до смерти голос механика:

– Рельсы повреждены, дороги дальше нет!

И страшная фраза эта застыла в воздухе, обратив в ужас всех, кто ее услышал.