36

Дороги дальше нет. Слова были произнесены, но что они, в сущности, означали? Далеко не все постигли их роковой смысл. Жан проблеял что-то невразумительное и первым кинулся в поезд, кондукторы испуганно застыли на месте: они, как ни пытались, не расслышали инструкцию начальника, посему и не знали, как им действовать. Подобно бестолковым баранам толпились они у локомотива, ни на что не решаясь. Что до пассажиров – им повезло находиться в счастливом неведении, для многих поездка превратилась в одно сплошное развлечение, они уже и не хотели куда-либо приехать. Наверное, им было бы все равно, если бы им сказали, что поезд возвращается: какая в целом разница, вперед, назад, главное – побольше получить от жизни здесь и сейчас.

– Что значит рельсы повреждены? – наконец, овладев собой, поинтересовался главный машинист. Голос его немного вибрировал.

– Железнодорожное полотно раскурочено настолько, словно его перекопала гигантская землеройка. Ехать прямо никак нельзя, только сдать назад до стрелки, а потом в объезд. Но это огромный риск, объездные дороги малоизвестны и нет гарантии, что там рельсы будут целы. Нужно хорошенько изучить карты, но на это нам требуется время…

Этот тревожный разговор Элли отчетливо слышала, ибо все никак не решалась зайти в вагон. Она еще раз тоскливо посмотрела на могильно-серое здание вокзала, принесшего им лишь беды, и вдруг увидела, как из пепельной пурги к ним пробивается одинокая фигурка. Элли до боли сощурила глаза, сердце застучало быстрее. Она видела, что человек идет из последних сил, предательский ветер чудом не сбивал его с ног, походка казалась неровной. Но все же он отчаянно сражался с непогодой: храбрец, осмелившийся бросить вызов разбушевавшейся стихии. Он уже почти подошел, когда люди сами кинулись ему навстречу, принялись обнимать его, преданно заглядывая в глаза, задавать вопросы. Элли и сама ощутила в сердце острое желание кинуться ему на шею, однако же, не будет ли это выглядеть неприличным? В конце концов, они так мало знакомы, если не считать ее недавнего воспоминания, в котором Кей показался ей чуть больше, чем другом. Тут же одна интересная мысль пронзила сознание: если ее воспоминание действительно отражает прошлое, почему сейчас Кей делает вид, как будто они друг другу совсем чужие, почему он обращался к ней на «вы»? Это соображение испугало и снова заставило подозревать его.

Помощник, к счастью, не пострадал. Его слегка пошатывало от слабости, однако никаких видимых повреждений Элли заметить не смогла. Завернутый до самого верха в черную шинель, напоминавшую трубу паровоза, со всклокоченными волосами, мраморно-белым лбом, на котором проступила испарина, смешиваясь с налипшим пеплом, лихорадочно горевшими глазами и странными оранжевыми пятнами на ладонях, он смотрелся довольно одиозно, если не сказать жутко. Друзья с чувством обнимали его, и сейчас стало отчетливо видно, что вся команда души не чает в Кее, каждый умудрился сказать ему ласковое слово. Отец стоял чуть поодаль, не мешая, однако Эли видела, что лицо его, секунду назад искаженное страданием, искрится безграничной радостью. Между тем сам виновник всеобщего оживления был собранным и напряженным.

– Активная каверна окаменела, но гарантии, что в ближайшем будущем не появятся новые – нет. Пока здесь жил Идзи, вокзал был надежно защищен от них, но не теперь, – громко произнес Кей. При мимолетном упоминании имени друга лицо его заметно погрустнело, однако не потеряло прежней отчаянной решимости и мужества.

– Кто-то взорвал рельсы…

– Почему ты считаешь, что их взорвали? Раз тут каверны… – перебил его Бен с нарочитой грубостью. Впрочем, в его тоне, наклоне головы и блеске глаз отчетливо проступало раскаяние.

– Не похоже на каверну. Они уничтожают по-другому. Тем более, рельсы должны быть защищены от каверн, хоть это и не стопроцентная гарантия… Помимо прочего, телеграфные столбы тоже повреждены. Такое ощущение, что кто-то специально оборвал связь с этой станцией.

– Но кому бы это могло понадобиться?

– Не знаю.

Кей тяжело выдохнул, и взгляд его черных глаз пробуравил толпу и остановился на Элли, одиноко стоявшей чуть в стороне. За два шага помощник преодолел расстояние между ними и взял ее за руку: тут же она ощутила себя так, словно по ее венам пропустили электрический разряд. Подумать только, совсем недавно она мысленно упрекала этого человека в трусости! Не пошел на дуэль, испугался Жана. Однако сейчас Элли вдруг отчетливо осознала, что храбрые поступки бывают по-разному «храбрые». Иногда человек смел лишь для себя, чтобы потешить собственную гордость и тщеславие. А иногда он благородно смел, особенно когда жертвует собой ради других.

– У тебя кровь, – с тревогой произнес Кей, а она даже сперва не поняла, о чем он говорит. Ах да, ведь ее рука в крови, она же упала.

– Пойдем ко мне в купе, я перевяжу тебя, – предложил он. Сзади продолжались ожесточенные разговоры, пока наконец не послышался спокойный голос главного машиниста, который как бы ставил точку в их спорах:

– Вечером на собрании совместно решим, что делать. Возвращаться или пробовать объездные дороги. За это время нужно внимательно изучить здание вокзала, возможно найти кого-то из людей, забрать вещи, которые могут нам пригодиться. И собрать провизию, наши запасы не рассчитаны на долгий путь. Стэн, осмотри внимательно поезд, Бен, Клиф и Эдгар – идем вместе на вокзал, Кей – попробуй успокоить пассажиров.

Последняя задача на первый взгляд представлялась самой простой из всех, что обозначил главный машинист, однако на деле все оказалось совсем иначе. Когда Элли с Кеем зашли наконец в поезд, выяснилось, что коридоры переполнены взволнованными пассажирами. Только сейчас Элли смогла оценить, какое в самом деле огромное количество людей перемещалось на Ариадне. И если ранее величественные коридоры казались ей гигантскими и просторными, то сейчас из-за царившей давки и суеты, они словно сузились в несколько раз. Увидев Кея с громкоговорителем в руках, многие чувствительные дамы в ночных чепцах в исступлении кинулись к нему, рискуя завалить на пол, и принялись бомбардировать вопросами, совершенно разными и по абсурдности успешно соперничавшими друг с другом. Былое величие и важность пассажиров первого класса развеялись как дым, ибо пред лицом беды люди стряхивают с себя всю напускную шелуху. Одеты все были в чем попало, никаких париков; испуганные, помятые лица с мольбой обратились к Кею, они ждали объяснений. Впрочем, те, кто планировали выйти на станции, были уже одеты, напомажены и подготовлены, но и их лица тоже исказила печать беспокойства.

Кей взял громкоговоритель. Голос его звучал уверенно.

– Уважаемые пассажиры! К сожалению, стоянки на станции «Заветы» не будет. Рельсы перед поездом повреждены, завтра мы будем решать вопрос о поиске обходного пути. Ситуация находится под контролем, поэтому я прошу вас не волноваться и оставаться в своих купе.

– А почему стоянки не будет? – с подозрением прокаркала женщина, похожая на дряхлую ворону. – Я бы хотела чуток размять ноги на свежем воздухе.

Она это сказала просто так из вредности, ибо всем было отчетливо известно, что воздух снаружи был не более свежим, чем внутри вагонов.

– Мы не знаем достоверно, кто повредил рельсы. До выяснения обстоятельств прошу всех оставаться в своих купе, – мягко, но настойчиво повторил Кей, не упоминая, однако, тот факт, что ему недавно пришлось столкнуться с активной каверной. Видимо, ему не хотелось пугать людей, однако Элли мысленно нарисовала всю эту ситуацию в таких мрачных красках, что ей самой сделалось не по себе.

Итак, что мы имеем? Вокзал оказался заброшенным, и все надежды, которые они возлагали на последнюю станцию, обрушились, как те несчастные рельсы на их пути. Здесь они должны были пополнить запасы еды, ибо сурьин Идзи отвечал за провизию, однако он исчез вместе с остальными несчастными жителями вокзала. Появление активной каверны говорило об одном: люди пропали уже довольно давно, хотя и это невозможно было утверждать с достоверностью. Никакой связи со станциями-городами, ничего, чтобы сообщить другим о произошедшем и попросить помощи. Поезд, доверху наполненный людьми, оказался затерянным в гиблом месте посреди прожорливых каверн, и ничего не могло его спасти, кроме правильно принятых решений, мужества отдельных людей и общей слаженности коллектива. Таковой выглядела сложившаяся ситуация без прикрас. К сказанному, возможно, стоило еще добавить, что количество еды на поезде было ограничено, все необходимое, чтобы добраться до конечной станции они должны были получить здесь, но увы. Теперь придется сократить вдвое их рацион, а может, даже и втрое. Помимо прочего, вставал вопрос, а что делать дальше? И вот это еще предстояло решить. Кей, конечно, не мог в полной мере успокоить пассажиров, однако он увещевал их с таким непоколебимым мужеством и уверенностью, что некоторые смогли успокоиться и даже ушли в свое купе. Затем он подключил к громкоговорителю патефонную пластинку, и по величественному залу вагона первого класса пронеслась хрипло-бодрящая мелодия, которая, по скромному мнению Элли, звучала, как похоронный марш.

– Кей, я должна рассказать тебе кое-что очень важное, – серьезно проговорила Элли, когда они, наконец, оказались в его скромном купе в штабном вагоне.

Сурьин не отвечал, только деловито рылся в жестяном сундуке-шарманке37, откуда он, наконец, достал свинцовую воду в пузырьке и корпию38.

Элли непонимающе следила за его манипуляциями.

– Что ты…– с подозрением начала она, но он уже принялся обрабатывать ее раны, ласково, но настойчиво.

– Так что такое важное ты хотела мне рассказать? – наконец, мягким тоном спросил он, вонзив в нее взгляд своих проницательных черных глаз. Элли ощутила, как по телу побежали мурашки.

– Когда мы на вокзале увидели активную… каверну, и ты приказал мне уходить… Я неудачно упала. И вспомнила кое-что. Со мной это происходило. Я даже потеряла на вокзале свою туфлю. Теперь я понимаю, почему станция показалась мне знакомой. Я уже бывала в «Заветах».

Кей устало потер лоб. Он пытался осознать полученную информацию. Затем сказал, хриплым голосом:

– Как такое возможно?

– Не знаю! Просто говорю тебе то, что я почувствовала. И ведь мои слова подтверждаются тем, что я нашла там свою туфлю! Как бы абсурдно это все ни звучало, мне стало казаться, что дело вовсе не в моей болезни…

– Ты вспомнила только это? Может, еще что-нибудь?

– Д-да… – Элли запнулась, ощущая страшную неловкость. – Мне вспомнилось, что мы… Мы… Вместе… – Она опять замолчала, ощутив на себе въедливый взгляд язвительных глаз. Рассказать ему или нет? А что, если Кей – притворщик? Что, если он знает, почему она потеряла память? Как это мучительно порой, доверять людям!

– Мы – в смысле, мы с тобой?

Черные глаза расширились, в каждом будто по топке, обжигающий взгляд ласкал ее с головы до ног, и она не решилась сказать правду.

– В смысле, пассажиры. Мы объединились, чтобы преодолеть все препятствия и…

– Понятно, Элли, – неожиданно резко бросил он, в голосе его прорезались нотки явного разочарования, которые он не смог или не захотел сдержать. – Ты вспомнила еще что-нибудь существенное? – Он намеренно выделил слово «существенное», и Элли невольно вспыхнула.

– Больше ничего. К сожалению. Эта информация ничего нам не дает.

– Хочешь, я немного расскажу тебе про катастрофу? Ты должна знать, возможно, это поможет тебе вспомнить что-нибудь еще.

Элли жадно кивнула. О, она уже давно жаждала знать! Ей подумалось, будто помощник приоткроет ей завесу тайны своим волнующе-приятным голосом, однако вместо этого он нежно взял ее за руку, царапнув шероховатостью кожи.

– А вернее, покажу. Я ведь сурьин, в конце концов, – загадочно прошептал Кей, и вдруг стало понятно, что он имел в виду. Пепельно-серый мир, суженный до размера поезда и неблагонадежных рельсов, неожиданно расширился, туда проникли чудные цвета, запахи, звуки. Носа коснулся аромат прелых яблок, скошенной травы, протухших водорослей, исторгаемых на берег волнами, колюче-зимнего утра, влажной земли. Арбузно-свежий запах, который часто возникает после дождя, хвойного леса, иссушающий аромат пустыни – все это бесцеремонно ворвалось в ноздри ошеломляя. В этом упоительно пахучем ярком мире почти не оказалось места для дымно-мазутных запахов машин, ибо он еще был живым. И Элли поняла, что именно так пах мир до катастрофы. Ее посетило странное умилительное чувство покачать его на руках, будто младенца. Мир – это ребенок, которого человек должен был растить, ухаживать и лелеять, но между тем безжалостно распял на стальной и безжизненно-холодной дороге рельсов.

Сама не зная, как, Элли оказалась в небольшом пристанционном городке. Сперва она пронеслась над залитым солнечным светом косогором, стальной, петляющей между холмами железной дорогой, а затем взгляд ее зацепил и само поселение. Лаково-красочное, точно ягодный торт, политый глазурью. У каждого дома свой цвет: пекарня обрядилась в салатово-зеленый, молокозавод веселил желтыми красками, розовая цирюльня кокетничала с расположенной напротив голубично-синей башмачной мастерской. Бездонное синее небо над головой, в золотистых колосьях гудят насекомые, по узким улицам неторопливо проезжают дилижансы, откуда выглядывают изящные головки в капорах39 и чепцах, по рельсам проносятся пузатые омнибусы. Нарядно одетые возничие лениво подбадривают лошадей – и все тихо, размеренно, пока на станцию не прибывает поезд, раскаленный, огнедышащий, фырчащий, он обдает паром все вокруг и замирает, ожидая последующих действий машиниста. Элли ужасно захотелось остаться в этом благодатном городке, он показался ей знакомым. А потом перед ней возник черепичный дом с выступавшим эркером на фасаде; на двери были указаны имена владельцев, Элли не успела прочесть их все; лишь одно отразилось в ее сознании – Кей Корхонен. Кажется, он здесь живет? Кованая ручка на двери, узкий коридор, гостиная с камином, покрытое саржей40 пианино, зеркало с накидкой из бахромы, долговязый черноволосый подросток в небрежной позе крутит ручку патефона – все это пронеслось в сознании Элли, пока она вдруг не поняла, что перестала видеть самостоятельно, ибо занырнула в голову подростка, его мысли сделались ее.

Кей ужасно нервничал, мама сегодня опять принимала удвоенную дозу таблеток.

– Перестань, я хочу побыть в тишине! – раздался требовательный голос с кухни. Парень послушно прекратил свое занятие, скорее бы пришел отец. Кей любил, когда тот возвращался домой: прокопченный, усталый, испачканный в саже. В городе их уважали, ибо отец работал машинистом поезда. Кей еще пока не знал, кем он хочет стать, хотя, наверное, странно, если бы он точно знал это в свои двенадцать лет. Впрочем, когда старая карга с выпуклыми глазами надтреснутым голосом спросила его об этом на уроке, он вполне уверенно ответил, что выберет ремесло врача. Может быть, в этом случае ему удастся вылечить маму.

Дверь в дом неожиданно распахнулась, принеся с собой знакомые запахи железной дороги. Отец со своим неизменным сундучком-шарманкой, в зеленом двубортном мундире, небритый и устало-настороженный. В его темных глазах застыл немой вопрос, но Кей при всем желании не мог на него ответить, а просто пожал плечами. Отец кивнул и первым делом пошел на кухню, Кей поплелся за ним.

– Дорогая, я дома, – осторожно произнес отец, но мама отреагировала в своем стиле: закатыванием глаз. Кстати, они у нее были очень красивые, большие, как у лани, с чернильно-синей обводкой и густыми трепыхающимися ресницами – точно крылья диковинной бабочки. Кей обожал мамины глаза, ибо в них содержалась глубина. Отец наклонился к ней, желая поцеловать в гладкую макушку, но мама привычно дернулась и капризно скривила губы.

– Дымом пахнет.

– Ты пила свои таблетки?

– Они мне не помогают.

Кей не желал слушать этот разговор: он повторялся из раза в раз и уже порядком действовал на нервы. Вместо этого он включил радиолу, и, пододвинув к себе тарелку с запеченной брюквой, принялся жадно поглощать еду. Мягкий женский голос заполнил кухню, он звучал воодушевленно и немного разбавлял меланхоличное настроение, царившее в доме.

«Наконец-то свершилось: город принимает у себя сеть эстетических лечебниц Нифльхейм. Они приобрели необыкновенную популярность во всем мире, ибо избавляют людей от самого страшного: страданий. Часовая операция под хлороформным наркозом – и человек становится истинно счастливым, не об этом ли все наши чаяния? Сделать такую операцию несложно, нужно лишь записаться на консультацию к хирургу.»

– Я слышал о них, – признался отец. – Заморское чудо. Где только о них не судачат.

– Глупости, – резко заявила мать, а затем поднялась и решительно выключила радиолу. – Психиатр прописал мне таблетки.

Она ушла, взметнув в воздухе подолом своего красивого оборчатого платья.

– Как думаешь, если маме сделать операцию, она перестанет пить таблетки?

Отец рассеянно посмотрел на сына.

– Не знаю. Давай еще послушаем радио.

Из передатчика полилась приятная музыка, под стать тихому вечеру. Они в полном молчании ужинали, изредка перебрасываясь понимающими взглядами. Пересоленная брюква закончилась под изысканные нотки фортепиано, которые сменились на все тот же приятный женский голос.

«Известный конструктор Крэйг Коллинз возвращается в родной город с новой женой. Семью встретили на станции со всеми почестями, ведь мы гордимся своими талантливыми земляками. Благодаря конструктору Коллинзу весь мир теперь оплетает сеть гигантских железных дорог. Одну из станций даже назвали в его честь – “Крэйг”».

Кей язвительно хмыкнул. Он учился с дочкой этого самого кондуктора в одной школе и, признаться честно, терпеть ее не мог. Элли Коллинз, зазнайка, каких поискать. Всегда первая бросалась отвечать на любые вопросы, лезла, когда ее не просили, смотрела так, будто все, кроме нее душевнобольные. Когда она говорила, то вся аж дрожала от чувства собственного превосходства. Между тем учителя превозносили ее до небес, карга и вовсе окрестила белокурым ангелом и ставила только самые высокие оценки. Сегодня утром, глядя ему в глаза, нахалка заявила:

– Мой папа проектирует поезда. А твой – всего лишь на них ездит. Понимаешь разницу между нами?

– Да, – ответил он и, не желая оставаться в долгу, хмуро добавил:

– Твой отец – кабинетный червь, а мой – великий путешественник.

Она пискляво рассмеялась, вызывая в нем странное желание содрать с ее головы лакированные белые кудряшки.

– Может быть, зато моя новая мама не сумасшедшая, как твоя.

Кей не сдержался и двинул ей, впрочем, не сильно. Наверное, это не очень-то благородно и даже подло, все-таки он парень. Однако эта тема оказалась крайне болезненной для него. Все, что касалось его семьи, он переживал слишком остро.

– Великий человек, этот Крэйг! – прервал его сумрачные размышления отец. – Когда впервые зашел в будку его поезда, признаюсь, по телу побежали мурашки. Хотелось стоять там день и ночь, забыть про все на свете…

Отец говорил воодушевленно и красиво, жаль, что он любит поезда больше своей семьи.

Кей молчал, и они разошлись по комнатам.

Картина поменялась. Возможно, прошло несколько месяцев или больше.

Кей сидел с матерью у камина. Она теперь выглядела иначе: в лице нет того странного недовольного излома, оленьи глаза не кровоточат печалью, спокойный, безмятежный лоб точно отлит из бронзы. На руках – лайковые перчатки, по просьбе Кея. Вопрос заключался лишь в одном: помогут ли они, скроют ли тот факт, что у мамы больше нет пальцев. Радиолу Кей не включал: слишком уж неутешительными были в последнее время новости. Они произносились все тем же трогательным женским голосом, внушавшим ободрение, но только увы, спокойствия в сердцах не было. Год назад один крупный город не вышел на связь, а затем еще и еще. Неведомая болезнь поразила мир людей, она была как чума, оспа или даже хуже. А недавно, наконец, определили, что явилось причиной страшной хвори: операции, проводимые известной клиникой Нифльхейм. Оказалось, что у них имеется один, весьма досадный побочный эффект: люди, которые сделали себе операцию по удалению страданий, начинали постепенно исчезать. Вначале все выглядело фантастически, никто особенно в это не верил. Но сейчас уже накопилось порядочно свидетельств, да и очевидцев сыскалось немало. Газеты пестрили сообщениями, одно страшнее другого. Но самое жуткое заключалось в следующем: люди не просто исчезали. Они превращались в странную серую субстанцию, которая могла расти и поглощать в себя других людей, предметы и вообще материю. Их прозвали кавернами, пустотами. Злополучные клиники, разумеется, закрыли, владельцев арестовали, только механизм уничтожения уже был запущен: постепенно все больше людей поглощалось кавернами. Что с ними происходило? Никто не знал с достоверностью. Но всегда этот процесс сопровождался болью и, как ни парадоксально, страданием.

Теперь в каждом городе создавался карательный отряд полицаев по отлову клиентов клиник Нифльхейм. Выяснилось, что если человек умирает до превращения, то он не становится каверной. Тогда-то и приняли решение отлавливать бедняг и умерщвлять их, чтобы те не превратились в каверны и не поглотили других. Все это представлялось ужасным, особенно если принять во внимание один печальный факт: мама, увы, тоже сделала операцию. И Кей теперь не представлял, как ее спасти. Он вспомнил вчерашний разговор с отцом. Папа был непривычно серьезен, даже слишком.

«Лейла теперь уже не тот человек, что был с нами…» – аккуратно начал он. Кей почувствовал, как на глазах его закипают слезы. Что значит, не тот человек! Это его мама! И она останется такой, будь она хоть в любом виде, даже без рук.

«Я… Хочу сказать… Что нам следует сообщить в органы…» – продолжил отец.

Каждое новое слово рождало в душе Кея бурю протеста. Он не мог отдать маму на растерзание стервятникам и сам был готов умереть ради нее. Ну зачем, зачем они решились на ту страшную операцию, как глупо это оказалось, поспешно… Надо было понаблюдать, посмотреть на эффект…

«Тебе уже пятнадцать лет, ты взрослый мальчик и должен все понимать. Лейла заразит других, тебя, меня… Мы не можем рисковать жизнями, и я не хочу рисковать тобой.»

Кей вспомнил, что он тогда слабо кивнул, в мятежной душе своей однако совершенно с ним не согласившись. Отец уже давно от нее отказался, еще до операции. Но он не сможет так поступить! Сейчас, глядя на тлеющий огонь в камине, Кей мучительно размышлял о том, что ему делать. Сомнения и страхи терзали ему душу, а мама, совершенно не замечая его мук, сидела рядом со странной блуждающей улыбкой на устах – все такая же красивая и недосягаемая. Как славно, что она не догадывалась о своей печальной участи.

– Я люблю тебя, мама, – прошептал он тихо и чуть не заплакал. Она кивнула, безразлично принимая его слова. Что делать, что делать? Решение пришло спонтанно, он не успел об этом поразмыслить.

– Одевайся, выйдем прогуляемся, – прошептал Кей ей на ухо. Мама не сопротивлялась: она теперь сделалась удивительно безотказной. Выполняла все, о чем ее просили.

На улице их поприветствовал ледяной ветер, от мороза стыли уши, снежная паутина оплела небо, помертвевшая земля ощетинилась обледенелыми деревьями, вдохнуть тяжело, горло обжигает. Кей заботливо укутал маму шарфом, про себя он забыл – вышел, как был, в сюртуке, без тулупа.

Они неторопливо прогуливались по улице, со стороны – не придраться, мама со своим сыном совершают вечерний променад. А в голове молотом стучало: бежать, бежать скорее, но куда? Где бы он мог ее спрятать? Отправить в другой город? Ждать, пока она сама превратится в каверну? Кей надеялся, что за то время, что он будет укрывать маму, врачи найдут лекарство. В конце концов, ученые всегда что-то находят, впрочем, в последнее время пока только новые болезни.

Кей держал маму под локоть и вдруг с ужасом почувствовал, как его пальцы провалились в пустоту. Он в страхе отшатнулся, мама недоуменно посмотрела на него: соболиные брови сведены, персиковые губы выражали немой вопрос. Все выглядело нормально и вполне естественно, кроме одного: правая рука ее исчезла! Бежевый рукав редингота41 нелепо повис, из него клубился серый ужас. Кей почувствовал, как лицо покрывается потом. Он вспомнил, что недавно с друзьями обсуждал страхи: кто чего боится. В основном все трясутся за себя, конечно. Эти эгоистичные страшилки теперь представлялись пустячными по сравнению с тем невыразимым ужасом, что коснулся его сердца. Сегодня Кей узнал, что самое жуткое в жизни – видеть, как на твоих глазах исчезает родной человек. А главный ужас заключался в том, что эта пытка происходила медленно, день за днем. Бесконечные минуты, истекающие кровью. Наверное, лицо его выражало нечто действительно жалкое, ибо мама вдруг сказала совершенно спокойным тоном:

– Мне не больно.

И улыбнулась ласково.

Понимала ли она, что говорила? Кей не знал. Оставалась ли еще мама мамой, или эти слова уже принадлежали каверне?

– Остановитесь, пожалуйста! – зычно раздалось с противоположной стороны улицы. По рельсам промчал неуклюжий омнибус, на секунду закрыв того, кто кричал. Констебль! Кей сильно вздрогнул и в панике схватил маму за талию.

– Бежим, – проорал он ей в ухо, но мама вдруг не захотела подчиняться. Или, вернее, она просто не поняла, чего от нее хочет сын. Вместо этого она весело помахала констеблю пустым рукавом своего редингота: со стороны, должно быть, смотрелось жутко. Произошло то, чего так боялся Кей. Констебль кинулся в их сторону, выставляя вперед капсюльный пистолет, дуло которого было выполнено в форме зубастой волчьей пасти. Все кончено, сейчас он выстрелит. Кей невольно выступил вперед, загораживая собой маму. Но выстрела не прозвучало. Пистолет с гулким эхом упал на брусчатку, маска страха приклеилась к дородному лицу констебля, что такое? Кей заметил, что прохожие останавливались и в ужасе смотрели на него. Кей обернулся, ибо понял, что причина вовсе не в нем.

Точно. За его спиной возвышалась двухметровая серая субстанция, из центра которой, подобно маятнику от часов, качался туда-сюда пустой редингот. Казалось, будто серое существо жует его. Не помня себя от горя, Кей кинулся вперед, руками обнимая уродливое существо перед собой. Почему счастливые минуты пробегают так быстро, а скорбные – словно нарочно замедляются? Ему что-то кричали, он не слышал, все было как сквозь вату. А потом до сознания долетели обеспокоенные слова констебля:

– Отойди от каверны, парень, это опасно!

Куда же он пойдет, когда это его мама? Вдруг Кей осознал, что пустота начинает увеличиваться в размерах. Она уже алчно заглотила эркер ближайшего дома, намереваясь пойти дальше, отвоевывая себе метр за метром. Какой-то испуганный полный господин в котелке сам не понял, как исчез в ее утробе. Кошмар, трагедия! Тогда Кей в ужасе дотронулся рукой до серого сгустка, внутренне умоляя его остановиться, и вдруг ощутил, что вязкая субстанция застывает, а из пальцев его бегут странные оранжевые искры. Что случилось?

Каверна застыла на мостовой, окаменела: часть дома безвозвратно ушла в ее глотку, вторая – развалилась. Кею же каверна не навредила, но это ведь и неудивительно, разве мама смогла бы причинить ему вред? Кей почти терял сознание, когда услышал над собой голос подбежавшего констебля:

– Парень – сурьин! Как же нам повезло!

А затем он отключился.