31

Череда возмутительных событий подействовала на размеренную жизнь ленных пассажиров, как смазка механизмов паровоза, застоявшегося на запасном пути. Одни инциденты стали лишь поводом для сплетен, другие смогли взволновать и даже напугать. Поезд сейчас напоминал норовистого коня; опасные веяния шумно летали по вагонам, начиная с жалкого приюта работяг и заканчивая ленивой и размеренной обителью первого класса. Конечно, самым шокирующим событием оказалась внезапная и оттого весьма пугающая смерть главного человека, без которого сложно было представить жизнь на поезде – Луи Риваля. Бедняга умер при совершенно таинственных и даже фантастических обстоятельствах, то есть сидя за любимым письменным столом и просматривая деловые бумаги. Таинственных, поскольку следов применения насилия так и не нашли, смерть наступила естественным образом, однако это самое последнее обстоятельство и выглядело весьма подозрительным, ибо Луи обладал отменным здоровьем. Он никогда не болел, каждый вечер совершал пробежку в оранжерее со своим личным телохранителем, питался едой, приготовленной исключительно на пару, пил много воды, занимался спортом во всех его проявлениях – в том числе и лежа на шелковых одеялах в обнимку с новыми фаворитками. Его энергичное лицо, пышущее силой и здоровьем, пассажиры ежедневно лицезрели на рельсодорах: специальной валюте, которая была в ходу на Ариадне. А что теперь? Бренное тело Луи Риваля отправят в топку, конечно, предварительно устроив проводы со всевозможными почестями, но все же его не станет. Если бы умер один из обычных пассажиров, вряд ли кто всерьез расстроился, однако здесь шла речь о человеке значимом, который, в некотором роде являлся гарантом безопасности остальных. Кто теперь займет его место? По правилам, новым начальником поезда должен был стать Жан Риваль. Но вот здесь сразу возникало множество поводов для беспокойства. Покуда был жив отец – строгий, но справедливый вершитель вагонных судеб – никто особо не волновался, ибо каждый пассажир знал: на поезде все под контролем. Из угодливости к начальнику Ариадны остальные всячески обласкивали и лелеяли его непутевого сынка-повесу, мерзкие проступки которого превозносились до самого потолка. Однако теперь буферной зоны не стало: главный защитник найдет вечный покой в топке, как стоило воспринимать сына? Справится ли этот безнадежный кутила и любитель эпатировать публику с возложенной на него ответственностью? И все бы ничего, если бы поезд проезжал крупные станции, где можно было подыскать надежного человека на замену, однако на их пути осталась последняя – «Заветы», а после нее лишь огромная площадь недоброжелательной земли и быстро разрастающиеся каверны. Страх за то, что Риваль младший окажется самодуром, поселился в сердцах людей, в особенности тех, кто путешествовал вагоном первого класса. Жана яростно обсуждали в каждом купе, более того – на него стали делать ставки, как на породистого коня на скачках! Мужчины, завидовавшие его влиянию, конечно, относились с все возрастающей неприязнью, а вот их жены – напротив, с пеной у рта готовы были доказывать, что из Жана получится прекрасный руководитель.

Помимо этого, пассажиры активно мусолили еще один повод для сплетен, тоже напрямую связанный с Ривалями. Дело в том, что незадолго до смерти начальника поезда, Жан вызвал на дуэль помощника машиниста. Не то, чтобы это представлялось чем-то невероятным, буян частенько практиковал подобное, особенно с ревнивыми мужьями, переживавшими за честь своих легкомысленных женушек, соблазненных Жаном. Кстати, последний превосходно фехтовал и с особенным садистским изяществом калечил незадачливых соперников – не убивая, но нанося максимальный урон здоровью. За ним закрепилась дурная слава, и никто, будучи в здравом уме и памяти, не решался с ним конфликтовать. Однако помощник машиниста пренебрег предосторожностями; и чем же закончилась эта скверная история? В час, назначенный дуэлянтами, Кей попросту не пришел. Согласно поездному дуэльному кодексу, отказ от поединка с достойным соперником карался лишением должности, так что же, теперь следовало отстранить столь важного человека от управления поездом? Как разрешить этот неприятный конфликт, и главное – кто станет это делать? Исход невозможно было предугадать заранее, но все же о несостоявшихся дуэлянтах судачили практически так же интенсивно, как и о смерти Луи Риваля, и даже с еще большим рвением, ибо обсуждать ссору двух привлекательных юношей куда приятнее, нежели уход стареющего мужчины предпенсионного возраста в мир иной.

Одни полагали, будто, вступив в новую должность, Жан немедленно покарает труса, отказавшегося от дуэли. Другие, более сметливые, догадывались, что в таком случае Ариадна попросту застрянет между кавернами, ибо именно от Кея, или, вернее, от его способностей, зависело нормальное продвижение поезда. Как это всегда водится, дамы разделились на два противоборствующих лагеря: кто-то защищал Жана, кто-то предпочитал заступиться за Кея. Так или иначе, поезд бурлил, точно паровой котел, и никогда еще за все время своего длительного путешествия Ариадна не была столь оживленной, взволнованной, испуганной.

Элли пока не могла склониться ни к одному лагерю, ибо сама точно не понимала своих чувств. Помимо прочего, девушка чувствовала за собой вину и немудрено: ведь именно она послужила поводом для конфликта. Элли много думала о Жане, Кее, смерти начальника поезда, убийстве Мэрридит – событии, которое уже начало блекнуть из-за новых волнений. В какой-то момент ей захотелось продолжить собственное расследование.

Сперва Элли решила наведаться в вагон третьего класса. Весьма нехарактерное желание для того, кто едет в первом: добившись определенных высот, люди как-то забывают поглядывать по сторонам, но не она. Ей, напротив, следовало обращать внимание на детали. Элли довольно долго шла; вагон с магазинчиками она промчала на всех парах, ибо не желала встречаться с сестрой. Может, не очень хорошее чувство, с родственниками надо дружить, но она, как обычно, огородила себя спасительными формулировками профессионального психолога: «вы никому ничего не должны», «личный комфорт превыше всего». Элли в первую очередь тряслась за этот самый комфорт, который рисковал нарушиться каждую секунду.

От спального вагона третьего класса она и не ждала ничего особенного: однако он превзошел все ожидания, правда, в негативном смысле, ибо был отвратительным, дымным. Из темных углов разило так, будто в каждом сдохло по крысе, пол в тамбуре оказался осклизло-зеленым, оплеванным, покрытым шелухой от семечек. Повсюду воняло табаком, причем не дорогим, а самым дешевым, горько-отвратным, от которого сводило внутренности и скручивало ноздри. Элли в нерешительности замерла на месте: может, зря она все это затеяла? Пусть расследованиями занимается Грейс, а она продолжит ненавязчиво учить людей концентрироваться на самих себе. По крайней мере, это ей удавалось вполне успешно.

Здесь не было нормального отопления и вентиляции: пережиток тех времен, когда на дорогах властвовал гужевой транспорт. Согласитесь, никто же не станет проветривать дилижанс. Так и здесь ничего не проветривалось, затхлый воздух перемешивался с острым потом работяг. С многочисленных спальных мест доносился мокрый кашель, грубые смешки, стук граненых стаканов. Заткнув одной рукой нос, Элли прошла к закрытому купе под номером шесть. Ей хотелось немного побеседовать с Эдвардом, а если повезет, то и с его отцом. Оказавшись перед искомой дверью, она приостановилась, пытаясь подавить волнение в груди. Что она сейчас скажет? Однако слова нашлись сами собой. Для вида постучав в стену (ибо дверь здесь была небрежно раздвинута), она отважно шагнула в проспиртованный полумрак. Возле небольшого окна на жесткой, ничем не обитой деревянной лавке сидел пузатый мужчина весьма непривлекательного вида. Его обрюзгшие щеки так свисали, что казалось, скоро сойдут с лица вместе с кожей. Впрочем, свисали не только они: так же дело обстояло с его набрякшими веками, равно как с дырявыми кальсонами, свисавшими с верхней полки, судя по их запаху, не первой свежести.

Неприятный мужчина умудрился так расползтись по лавке, что занимал почти ее всю, Элли невольно уставилась на жуткие волосатые руки, походившие на какие-то страшные орудия пыток.

– Добрый день. Прошу прощения за беспокойство, вы ведь отец Эдварда Финча? – превозмогая отвращение, пролепетала Элли. Предполагаемый отец окинул ее хозяйским взглядом: из замутненных глаз выглянул живой интерес, насколько вообще применимо слово «живой» к подобной развалюхе.

– Да, а ты его подружка? – наконец, грубо хохотнул он, издав какое-то странное булькающее хрипение. Казалось, будто тело его представляет собой прохудившийся водяной бак.

– Нет! – чуть более поспешно, чем того требовала ситуация, воскликнула Элли. – Я вовсе не… То есть, я хотела сказать, что я его лечащий врач. Психолог.

Эта реплика невероятно изумила мужчину, он даже как будто подсобрал свое расползающееся по лавке тело, но, впрочем, спустя секунду, вновь расплылся в булькающем смехе.

– Вот это я понимаю, первоклассный сервис! – отсмеявшись, произнес он. На губах у него повисла слюна. – Верно, дела у лекарей совсем плохи, раз они лично бегают за пациентами, а не наоборот? – при этих словах он как-то слюняво подмигнул, словно намекая на скабрезные подробности. Элли зарделась. При виде этого неопрятного мужчины ее комфорт трещал по швам. Отец, очевидно, почувствовал ее неприязнь и по-волчьи осклабился:

– Прости, красотка, старик Оскар сегодня не в самой лучшей форме.

– Да ничего…

– Просто у тебя такой вид, словно ты сейчас блеванешь.

– Я…. Хотела поговорить о.. Вашем сыне.

– Что он там еще учинил, этот негодник?

Элли задумалась. Как бы повести беседу в правильном ключе?

– Просто… Во время нашего сеанса мне показалось, что у Эдварда депрессия.

Мужчина округлил мутные глаза и снова непристойно засмеялся.

– Что же тут смешного? – разозлилась Элли. Неужели мужлану плевать не только на себя, но и на своего сына?

– Все. Все смешно. Я, конечно, понимаю, красотка, ты ученая дама, обласканная судьбой. Но запомни, раз и навсегда: у тех, кто занят полезным делом, депрессии не бывает. Она ведь от безделья обычно происходит, как у меня, например. Я вроде запасной механик, но делать мне пока нечего, вот и маюсь с тоски, безделье спиртом заливаю. А Эдвард… Мой мальчик совсем не бездельник, – последние слова мужчина сказал излишне серьезно, даже с какой-то внутренней гордостью. Элли с удивлением смотрела на обрюзгшее лицо, которое на мгновение преобразилось, отвислые щеки, казалось, втянулись куда-то в лицо. Неужели отец все-таки любит сына?

– Я ему правда втолковываю, чтобы он поменьше о всяких курочках думал, – откровенно признался Оскар. – Они-то уж с пути верного собьют, только так: и крякнуть не успеешь, как уже угодишь в праздничное блюдо. А потом еще и с ревнивцами проблем не оберешься, будут всякие бегать, словно своего вагона им мало.

– А кто еще к вам бегал? – внутренне напрягаясь, поинтересовалась Элли.

Кажется, вот оно!

– Да один бездельник как раз. Стал свидания с ним добиваться в парке, а потом угрожать начал. Вчера это было. Эдвард мне все рассказал. Мой мальчик всем со мной делится, ничего не скрывает.

Элли вспомнила, как вчера она встретила в парке Жана Риваля. Так может это как-то связано?

– Это был Жан Риваль? – спросила она, дрожа от нетерпения.

Но этот вопрос уже показался отцу подозрительным.

– Как звать его, не знаю, – сухо отрезал он.

– А вы знаете, что вашего сына подозревают в убийстве? – не выдержала Элли.

Оскар молчал: со стороны казалось, будто в голове у него крутятся какие-то механизмы, шестеренки, которые все никак не могут запустить в ход работу мысли. Наконец, он тяжелым взглядом посмотрел на Элли и выдал отчетливо:

– Это большая глупость. Мой мальчик и таракана лишний раз прихлопнуть боится, жалеет, а тут человек. Возвращайтесь-ка вы, барышня, к себе, нечего вам здесь вынюхивать. Мы люди простые: от работы до работы существуем.

Элли вздохнула, поняв, что больше ловить ей тут действительно нечего. Теперь она отчетливо понимала, отец скорее примет вину на себя, нежели скажет хоть слово против сына. Когда она выходила, то услышала сиплое:

– Глаза у вас добрые, барышня, ласковые. Надеюсь, вы не станете наговаривать на моего сына. Поверьте мне, он честнейший человек.

***

Элли пустилась в обратный путь. Что она узнала? В сущности, ничего особенного, кроме одного: Жан, видимо, угрожал не только ее сестре. Но с какой стати выхолощенный богатый сноб стал частым завсегдатаем трущоб вагона третьего класса? Почему вдруг он угрожает всем подряд? Не потому ли, что ему действительно есть что скрывать? Элли вспомнила свой сеанс с Эдвардом Финчем. Что там он говорил?

Он очень скверный человек…

Да-да, вот дословно его слова, Элли хорошо их запомнила, ибо сама записала в его личном деле.

Эдвард и Жан уже давно враждуют, но по какой причине? Может, они оба были влюблены в Мэрридит? И снова эта таинственная Мэрридит. Интересно, кто бы смог подробнее рассказать про нее? Элли знала одно: Жан не стал бы никому угрожать, если бы не боялся, что другие люди вольно или невольно раскроют какую-то очень важную информацию о нем самом. Вероятно, он сильно испугался, что и натолкнуло его на подобное поведение. Но боялся чего? Значит, все-таки Жан – подлый убийца? По крайней мере, в день, когда убили картографа, он шел к ней на свидание. И по всей видимости пришел. Но вот что стало потом?

Элли размышляла подобным образом, голова начала кружиться. Она влезла в змеиное логово, а между тем, сама была как белый лист, рельсы без поезда, совершенно пустой, без прошлого и без будущего. Жалость к самой себе вновь нахлынула на нее, страстно захотелось поговорить с кем-то… С другом. И Элли побрела в сторону будки машиниста. Конечно, у Кея были выходные. Но она надеялась, что сможет там его застать.

В шумной будке она встретила того самого нелюбезного помощника, которого видела в прошлый раз, – Бена. Его закопченное лицо и замасленные штаны неприятно поразили Элли. Когда незваная гостья заявилась в обитель управляющих поездом, помощник не обратил на нее ни малейшего внимания, равно как и хладнокровный машинист, который занимался тем, что поворачивал маховик, с каким-то маниакальным интересом глядя на стрелку манометра. Элли пришлось тронуть Бена за руку, чтобы намекнуть о своем присутствии. Тот тяжело вздохнул, уподобляясь паровому свистку, и взглянул на нее, как на душевнобольную.

– Где Кей? – прокричала Элли ему на ухо, чтобы он услышал.

– В штабном вагоне, второе купе, – сухо отозвался Бен, а губы его исказились в странной презрительной гримасе.

– Я смогу туда пройти?

Бен практически силой вытолкал Элли из будки и прошипел яростно:

– Вы отвлекаете меня от работы, дамочка! Может, хотите уголь шуровать вместо меня?

– Мне надо поговорить с Кеем.

– Отлично, я тут при чем? Идите, говорите. Может, храбростью с ним поделитесь.

– В каком смысле?

– Вагонная крыса позорит всю нашу команду! – сплюнул Бен и, ничего не прибавив к этой сентенции, скрылся в будке.

Элли удивилась его ожесточению: она не предполагала, что между напарниками царит такой разлад. Из-за чего же они поссорились?

Купе помощника машиниста оказалось незапертым. Очевидно, он тоже не слишком заботился о своей безопасности. Из чувства вежливости Элли легонько постучала, после чего решительно отодвинула дверь и шагнула внутрь. К своему удивлению, она увидела, что внутреннее убранство купе совершенно бедное, жалкое и даже какое-то безликое. Окна здесь попросту не имелось, помещение было освещено несколькими керосиновыми фонарями. На кровати лежал Кей, отвернувшись к серой стене. Он даже не услышал, что кто-то зашел.

Элли громко кашлянула, чтобы привлечь его внимание. Помощник вздрогнул всем телом.

– Это ты, Элли? – хрипловатым со сна голосом проговорил он, впрочем, так и продолжая лежать спиной к своей гостье.

– Я невовремя? – неловко поинтересовалась Элли. Она думала, Кей ответит нечто вроде «ерунда, я всегда рад тебя видеть», но вместо этого сказал совсем другое:

– Да, ты права, невовремя.

Элли почувствовала досаду и легкое раздражение.

– Сейчас день, а у тебя вроде выходные. Мне хотелось поговорить с тобой.

– Давай потом? – Раздалось невнятное в стенку. Широкая спина продолжала раздражающим пятном маячить перед ее глазами.

– Может, хотя бы развернешься? Не очень-то приятно разговаривать с твоей задницей, – грубовато воскликнула она.

Послышался мученический вздох, затем несколько секунд тишины, и, наконец, нелюбезный хозяин развернулся, очевидно, поняв, что ему так просто не отделаться от назойливой гостьи.

Элли взглянула ему в лицо и ахнула, ибо оно выглядело совершенно избитым: левая скула опухла, а под черными глазами расплывались уродливые синяки. Услышав ее непроизвольный возглас, Кей раздвинул губы в горькой усмешке, но ничего не сказал.

– Что с тобой?

– Ерунда.

– А поконкретнее?

– Так переживаешь за меня, Элли?

– Нет! То есть… Немного.

Помощник язвительно хмыкнул.

– Не поладил с Беном.

– Из-за чего? Он тоже показался мне каким-то странным сегодня…

– Как ты помнишь, я недавно отказался от дуэли. Бен считает, что я опозорил нас всех.

– А почему все-таки ты не… Пошел? – осторожно поинтересовалась Элли. Ей хотелось услышать его версию, прежде чем занять какую-либо позицию. Губы Кея едва уловимо вздрогнули, словно он намеревался что-то сказать, обсидиановые глаза полыхнули, как угли в топке. Однако он продолжал молчать.

– Как ты сама думаешь? – наконец, сухо поинтересовался он. Элли раздраженно пожала плечами. По ее скромному мнению, Жану не помешала бы хорошая трепка, тем более после его вызывающего поведения в парке. А еще он, судя по всему, угрожал Эдварду.

Помощник резко приподнялся на своей полке и тут же скривился – очевидно, это простое движение причинило ему боль.

– Жан – отличный фехтовальщик, в отличие от меня. Ему ничего не стоит парочкой выверенных движений привести в негодность любого, кто осмелится с ним состязаться. А я – практически единственный сурьин на этом поезде и отвечаю за других людей, а не только за себя. Без меня поезд никуда не доедет. Улавливаешь логику? – последние слова Кей произнес почти грубо, а затем устало прикрыл глаза, словно таким образом ставя точку в их беседе.

Элли почувствовала себя виноватой.

– Прости, я об этом не подумала, – откровенно призналась она.

– Бен, по всей видимости, тоже. Но мне наплевать.

– Тебе все равно, что о тебе подумают люди?

– Да. Я отвечаю за их жизни, а не за мысли – поверь, это не одно и то же.

Элли вздохнула. Почему-то у них никак не получался нормальный диалог: все заканчивалось взаимным раздражением.

– Ладно, я пойду, пожалуй, – с невольной грустью вздохнула Элли. Упрямый помощник не произнес ни слова – что ж, невелика беда. Она уже выходила из купе, когда ей прилетело в спину:

– Завтра приедем в «Заветы». Я очень жду этого момента.

– Почему?

– Наконец, встречусь со своим другом.