29

Утро следующего дня оказалось экстремальнее предыдущих. Элли, едва разлепив со сна глаза и зайдя в ватерклозет, застала там Анкеля в одном лишь накрахмаленном фартуке на голое тело. Благообразное лицо невротика сияло лукавством, словно он задумал приятную шалость, но Элли лишь досадливо поморщилась.

– Ты пришел ко мне в таком виде? – на всякий случай уточнила Элли, на что тот дурашливо кивнул.

– Надеюсь, все важные господа спали в этот момент.

– Нет, госпожа Баркинс из тринадцатого совершала утренний моцион по тамбуру. Она сделала мне предложение руки и сердца, но я отказал.

– Отчего же?

– Во-первых, я спешил принести тебе завтрак, ну а во-вторых, ей недавно исполнилось девяносто.

Элли улыбнулась. Каким бы странным этот парень ни казался, он, по крайней мере, умел ее насмешить.

– А я вчера была у Греты. Сестрица ужасно скучает по тебе.

Лицо Анкеля неожиданно изменилось, из оживленного сделавшись искусственно-механическим. Юноша побледнел, скулы заострились, веселые искорки в глазах сменились на искренний ужас.

– Что такое?

Анкель нервно сглотнул и выдавил вяло:

– Грета… Она любит органную музыку. А я.… предпочитаю тишину.

Элли хотела было сказать невротику, что если тот еще раз заявится к ней в таком возмутительном виде, то она надолго сошлет его к Грете слушать концерты, но еще раз взглянув на его бледное лицо и расширившиеся от ужаса зрачки, передумала. Не стоит добавлять парню новых страхов.

Раздался стук в дверь. По характерной настойчивости и непрерывности ударов Элли поняла, что пожаловала Грейс.

– Открой, пожалуйста, – попросила она Анкеля, а сама плеснула себе на лицо родниково-холодной воды из серебряной чаши. Поистине день обещает быть тяжелым.

***

Грейс в нетерпении стучала по дверце купе; госпожа следователь ужасно не любила ждать. Она совершала движения кулаком практически машинально, поэтому не успела придержать руку, и когда дверь услужливо отодвинулась, Грейс несколько раз громко стукнула по голой груди смазливого лакея в нелепом фартуке. Того, впрочем, это нисколечко не смутило – он даже не вздрогнул.

– Доброе утро, госпожа. Элли сейчас выйдет, – подобострастным тоном пролепетал благообразный юноша, согнувшись перед ней, как стоп-кран, а Грейс лишь насмешливо хмыкнула. Признаться, в таком виде мужчины нравились ей гораздо больше, чем одетые в свою вечно насмешливую броню собственного превосходства. Впрочем, еще больше этому мальчику бы пошло, находись он на коленях со стальным ошейником на шее.

Бесцеремонно отстранив лакея, Грейс вошла внутрь и окинула взглядом богато обставленное купе, кресла, сиявшие позолотой, бархатные портьеры с кружевами. А затем внимание ее сместилось на отвратительно неприбранную кровать и белокурую хозяйку – взъерошенную, бледную, в откровенно-прозрачном пеньюаре. Одна бретелька неряшливо соскользнула с плеча, под глазами чернильными пятнами расползалась синева. Грейс язвительно фыркнула, подумав про себя, что сама она ни за что не позволит подобную небрежность.

– Плохо спала, детка? – с легким оттенком презрения вымолвила она, выразительно покосившись на голого Анкеля, словно тот был источником всех бед.

Элли, очевидно, немного смутилась, даже покраснела.

– Я, вообще-то, по делу, – уточнила Грейс, сразу переходя к главному. – Ты записала ваши беседы? Как тебе подозреваемые? Что про них думаешь?

Элли пожала плечами и потупила взор. Какая же она неуверенная!

– Сложно сказать… Но, мне кажется, Жан действительно что-то скрывает. А еще выяснилось, что тормозильщик из третьего вагона знает Жана, и они даже встречались, правда, я не представляю, по какому поводу.

– Дай мне протоколы, милочка, я сниму с них копии.

Когда Элли протянула ей бумаги, следователь очень долго и внимательно читала. Кончик носа ее при этом слегка шевелился; она знала за собой это качество – точно как у собаки-ищейки, когда та чует жертву. Профессиональное чутье вкупе с недоверчивой и язвительной натурой – отличные качества для поимки злодеев. Грейс всегда было проще обнаружить в другом человеке недостатки и пороки, нежели достоинства. Она с точностью могла вычислить любой обман, даже супружеский, как она выявила со своим мужем. Мерзавец изменил ей через месяц после свадьбы с какой-то легкомысленной блондинкой коммивояжером, а потом умотал вместе с ней в Олам Хаба. Свадебное путешествие, подумать только! Грейс не считала себя легкомысленной, а еще ей страстно хотелось, чтобы родная дочь ни в коей мере не зависела от сомнительных особ мужского пола, у которых то, что выше туловища и то, что ниже, поменяли местами. А Жан относился именно к такой породе мужчин.

– Зачем ты сидела с ним за одним столиком? – менторским тоном спросила вдруг Грейс, прожигая Элли насквозь своим фирменным инспекторским взглядом. Порою ей хотелось передать легкомысленным дурочкам мудрость и знание жизни, чтобы избавить их от последующих страданий. У самой же Грейс раньше имелся специальный список качеств, по которому она оценивала мужчин: если один из пунктов проседал или не соответствовал представлениям о порядочном человеке, она ставила на кандидате жирный крест. Впрочем, сейчас и списка уже не было, ведь она сознательно отказалась от каких-либо серьезных связей с мужским полом.

Элли не могла следить за ходом ее мыслей. Наивная девчонка опять очаровательно залилась краской.

– Хотелось получше узнать Жана…

– Пф… Было бы что узнавать. Отсутствие мозгов так явно читается на его лице, что даже вскрытие делать не нужно, чтобы в этом убедиться. Я возьму документы, детка, потом занесу тебе копии. Спасибо тебе огромное, что помогаешь следствию.

С этими словами Грейс взяла бумаги и пошла к выходу. Подумав о чем-то, она в последний момент обернулась и сказала уже более мягким и доброжелательным тоном:

– Пусть Анкель сделает массаж: у тебя ужасно отекло лицо и синяки под глазами.

Когда госпожа следователь величаво плыла по тамбуру, слегка пошатываясь от неровного движения вагона, пассажиры почтительно расступались в разные стороны. Дамы лебезили, походя на глупых кур со скотного двора, а импозантные седовласые мужчины почтительно склоняли головы. Грейс уже давно зарекомендовала себя как первоклассного специалиста и знатока своего дела. И потом, только ей по силам вычислить убийцу и спасти пассажиров от таинственного маньяка. Впрочем, преступник уже давно найден, проблема заключалась в этих самых глазах, будь они неладны. А потом останутся лишь приятные детали, без которых картина не будет смотреться на холсте: публичное признание, общественный остракизм и, наконец, самая любимая часть Грейс, которую та трепетно вынашивала в своих мыслях, – наказание. Хотя, это слишком слабое слово, здесь требуется другое, более внушительное, масштабное, как, например, возмездие. Кара. Да-да, это уже лучше звучит.

Госпожа следователь наведалась еще в несколько важных купе с бумагами подмышкой, а затем поспешила в кабинет, где уже собиралась поездная бригада. Когда она вошла, вызывающе перестукивая каблучками, все присутствующие с показной угодливостью поднялись на ноги. Усталые проводники, обер-кондуктор, поездной механик с такими длинными бакенбардами, что походил на орангутана, вечно лебезящие сотрудники вагона-ресторана, плешивый главный машинист со своим статным красавцем сыном, парочка угрюмых констеблей по квадратной форме несуразных тел, напоминающих рефрижераторы, болезненного вида судмедэксперт с окладистой бородой, врач, наконец, главный подозреваемый – наглый, уверенный в себе, самодовольный; все эти важные господа восседали за внушительным дубовым столом, обитым зеленым сукном. Над их головами покачивалась унылая декоративная инсталляция – скелет стальной рыбы, покрытый бронзовой эмалью: кости ее были сделаны из спаянных между собой гаечных ключей и пружин.

Грейс опоздала ровно на одну минуту: она всегда точно просчитывала время так, чтобы немного задержаться. Мужчины – как томленая говядина, их следует чуть дольше подержать в духовке, и они уже тают во рту. Впрочем, тут главное не переусердствовать, но Грейс знала меру и была точна как метроном.

Еще раз окинув взглядом унылое мужское сборище, Грейс не смогла подавить тяжелого вздоха. Сев за почтительно выдвинутый перед ней стул, она порылась в кармане и достала аккуратную коробочку с монпансье, перевязанную лиловой лентой. Затем она поймала взглядом карие с золотой обводкой глаза Жана, игриво улыбнулась ему и, подцепив длинными, тонкими пальцами душистый рубиновый леденец, картинно положила себе на язык.

Убийственная тишина сковала присутствующих: только хруст бумаг, скрип пера, мерное капанье воска на подсвечники, раздражающее тиканье часов, звуки смачных плевков, когда время от времени мужчины сплевывали под стол жевательный табак. Пахло канцелярскими принадлежностями, запыленными книгами, важными манускриптами, тайнами, ибо никто из пассажиров не ведал о том, какие решения будут приниматься за этими хорошо защищенными стенами. Но главное преимущество комнаты заключалось в том, что здесь не слышался стук колес, прекрасная звукоизоляция сделала из этого, в сущности, посредственного купе самый настоящий конторский кабинетик, который мог находиться где угодно, в любом городе.

Они молчали, так как ждали самого важного члена их тайного заседания – начальника поезда. Человека, который в целом заменял короля, самодержца, властителя, словом, того, в чьих руках сосредоточена абсолютная власть. Рыжеволосый щеголь, конечно, отчетливо осознавал значимость своего отца; в противном случае его красивое лицо не кривилось бы время от времени в скучающей высокомерной гримасе. По одному щелчку пальца господина Луи Риваля принимались все решения на поезде: от самых, на первый взгляд, малозначимых, вроде разрешения конфликтов храпящих соседей, до более важных, вроде одобрения маршрутов следования. По уголовному поездному кодексу Луи мог наказывать нарушителей порядка денежным штрафом, а преступников, согласно инструкции, должен был немедленно ссаживать с поезда.

Грейс не любила его по нескольким причинам. Первая и самая очевидная состояла в его принадлежности мужскому полу. А вторая заключалась в том, что Луи Риваль частенько пользовался своим властным положением в угоду самому себе, чего, конечно же, благонравный чиновник делать никак не должен. Вдобавок он страстно любил сына и готов был прощать все его шалости, которых за время путешествия накопилось уже порядочно, начиная от разбитых сердец и заканчивая…

В дверь тайного кабинета виновато поскреблись. Грейс с интересом подняла голову: вряд ли этот неуверенный звук мог оповещать о прибытии властного начальника поезда. Она оказалась права, ибо к ним вошла секретарша Луи – тощая брюнетка, облаченная в легкое муслиновое платье. Наверняка она заблаговременно облилась водой30, чтобы ткань прилегала еще плотнее, и все видели, что она ярая противница корсетов.

– Прошу прощения, господа, – виновато произнесла модница и отчаянно покраснела, ибо все мужчины как один бестолково уставились на ее грудь.

– Господин Риваль со вчерашнего вечера не выходил из своего купе.

Мужчины и Грейс многозначительно переглянулись. Без столь важного человека их заседание теряло всякий смысл. Следователь из-под ресниц с любопытством покосилась на Жана – лицо того выглядело совершенно невозмутимым.

– Вы стучали? – поинтересовалась Грейс с нажимом.

– Д-да, – нерешительно отозвалась секретарша: вытянутое испуганное лицо ее отдавало чем-то овечьим.

– Долго стучали?

– И очень громко. Но мне не ответили.

Грейс резко поднялась со своего места, ибо почуяла проблемы.

– Господа полицейские, – холодно обратилась она к констеблям. – Пойдемте посмотрим, что случилось.

Мужчины неловко переглянулись. Они ужасно не хотели неприятностей. Если без веской причины вломиться в купе начальника поезда, то проблем потом не оберешься. Однако, увидев, как тонкие губы Грейс сложились в неприятную усмешечку, они поднялись, ибо не желали выглядеть трусами в глазах обыкновенной женщины. Жан тоже встал.

– Папаша любит ночные развлечения. А потом дрыхнет до полудня, – небрежно произнес он, сопровождая свои слова пошловатой улыбочкой. – Я пойду с вами.

Небольшой группой они проследовали к самому красивому и дорогому купе Ариадны, Грейс не удивилась бы, если ватерклозет начальника поезда был отлит из чистого золота. Зачем людям такая роскошь, если они все равно будут смывать туда собственные нечистоты? Лучше бы облекали в золотую броню праведности свои сердца, а не бездушные предметы.

Купе начальника оказалось незапертым. Предварительно постучав, Грейс, в сопровождении тумбообразных констеблей, отважно шагнула внутрь. Роскошь сразу же ударила по глазам: стены, мебель, потолок были сделаны из ценных пород дерева – дуба, клена. Купе освещалось позолоченными бра, по углам стояли изящные фарфоровые вазы, стрельчатое окно хмурилось пасмурным утром, на стене красовался огромный портрет самого начальника поезда, дабы тот имел возможность лицезреть себя не только в зеркало. Помимо этого, чтобы картина не казалась слишком плоской – в противоположном углу возвышалась прекрасная скульптура господина Риваля, которая, как думалось Грейс, все же немного приукрашивала достоинства оригинала.

Так выглядел зал приема, за ним следовали кабинет и опочивальня.

С грациозностью дикого зверя Грейс почти бесшумно прошлась по дорогому ковру, вдыхая грудью приятные ароматы пачули и кориандра. Однако ноздри ее уже затрепетали в волнении, ибо ко всем этим прекрасным благовониям примешивался еще один запах, куда менее приятный, который казался здесь явно лишним. Именно так пахнут проблемы.

Кабинет начальника поезда спал в мертвенной неподвижности: несмотря на то, что картинка за стеклом беспрерывно менялась, он сам застыл, точно вековой склеп. Занавеси паутиной закрывали окна, свет фонаря едва пробивался сквозь мрак, устрашающий лик дубового стола острым углом выступал на вошедших, точно угрожая. За ним в покойной позе сидел и сам хозяин. Луи Риваль был изысканно одет, выбрит до синевы, из кармана его клетчатого пиджака небрежно свисала золотая цепочка от часов, голова мужчины отклонилась на спинку стула, точно он уснул, набухшие веки закрывали глаза. При первом взгляде на его расслабленную позу создавалось впечатление, что он, притомившись после бюрократической волокиты, решил подремать под мерный стук колес. Что-то, однако же, было не так. И вот это самое «не так» остро ощутилось всеми без исключения: и профессионалам, и Жану, который застыл на месте и непонимающе таращился на родителя. Грейс краем глаза внимательно наблюдала за ним: зрачки красавчика расширились, лицо побледнело, губы беззащитно дрогнули – точно у ребенка, который понимает, что его скоро накажут. Грейс стало немного жаль Жана; даже факт его принадлежности к мужскому полу не ослаблял этот сострадательный, почти материнский импульс. Вряд ли богатый капризный сынок умеет справляться с жизненными трудностями: родители, потакая любым желаниям своих чад, увы, невольно лишают их этой важной способности. Точно в ответ на ее мысли раздался неприятный звук опорожнения желудка – и шелковый малиновый ковер пришел в негодность. Грейс брезгливо поморщилась, жалость улетучилась, как пар из дырявого котла.

– Позовите судмедэксперта, – властно приказала Грейс. – Луи Риваль мертв.