Тиро подвел итог, произнеся еще несколько клятв в подтверждение невиновности своего подзащитного, затем наступила очередь прокурора.

Вибиан вышел к передней части помоста и с нарочитой рассеянностью поправил изысканную драпировку тоги. «Жители Байи, — начал он величественным голосом, — наш достопочтенный Тирон, известный вам много лет, хорошо поработал со своим клиентом, как и подобает любому адвокату. Он указал вам на главное достоинство юноши — его прекрасную фигуру». Здесь он сделал паузу и стряхнул воображаемую пыль с тоги. «У меня очень красивая лошадь. Тем не менее, она не раз меня лягала». Это вызвало у него смех.

«Так что давайте отбросим эти несущественные детали и рассмотрим суть дела, хорошо?» Подняв голову, он величественно оглядел толпу, ища и находя одобрение. Пришлось признать, этот человек знал, как вести судебное преследование. Я надеялся, что его дальнейшее выступление будет не столь компетентным.

«Во-первых, я хотел бы исключить из рассмотрения вопиющий случай нападения разбойников. Кстати, если вы ещё не слышали, эти негодяи были уничтожены благодаря быстрым действиям молодых всадников Секста Помпея!» Тут толпа взорвалась ликованием. Мне хотелось крикнуть, что я сам прикончил двоих разбойников, а мои люди и люди Гелона убили большую часть остальных, и что я сам послал за турмой, и они убили только четверых. Но было бы невежливо сказать это, и я промолчал.

«Что касается мотивов разбойников, — продолжал он, — то какой ещё мотив нужен разбойникам, кроме грабежа? Откуда им было знать, что это хорошо вооружённая банда в тот туманный день? Нумидийцы совершенно справедливо расположились между своим господином и нападавшими, некоторые из которых наверняка напали на сына работорговца. И почему? Потому что их наняли, чтобы избавиться от него?» Он замолчал, оглядываясь по сторонам и выбирая момент для следующей фразы. «Нет! Они набросились на него, потому что он ехал на лучшем коне! Само скакун был желанной добычей, и кто станет ездить на таком коне, как не человек с тугим кошельком, который мог бы получить богатый выкуп!»

Раздались громкие возгласы согласия, что это вполне разумно и почему никто не додумался до этого раньше?

«Этот человек знает свое дело», — пробормотал Гермес.

«Говорят, учился у мастера», — прокомментировал я.

«Зачем, — сказал Вибиан, когда шум утих, — кому-то понадобилось так много усилий, чтобы убить Гелона, человека, уже обречённого на крест? Если кто-то подговорил этих разбойников напасть, не станет ли их жертвой наш достопочтенный претор Перегрин?» Он не указал на меня вульгарным жестом, а лишь указал рукой.

«Объяснись», — сказал я.

«Благородный претор, вы кажетесь нам самым справедливым и безупречным из людей, и кто может отрицать вашу доблесть, ведь вы лично участвовали в битве, несмотря на свой преторианский сан? Однако вы принадлежите к очень знатному роду, игравшему важную роль в общественной жизни Рима на протяжении многих поколений. Какая семья столь высокого ранга обходится без врагов? Мы все прекрасно знаем, что у вашей семьи их не мало. Несколько лет назад вы лично расследовали смерть вашего родственника, прославленного Метелла Целера, и не обнаружили ли вы недостатка в подозреваемых, имевших мотив убить его?»

Он не стал дожидаться ответа, а повернулся к толпе. «Граждане, в Риме настали опасные времена, когда определяются границы и стороны принимают решения. В такие времена великие люди всегда подвергаются опасности, часто только из-за своей родственной связи. У Цецилия Метелла, нашего претора, потомка одной из самых могущественных сенаторских семей, много таких врагов. Поэтому я с уверенностью могу отбросить это злополучное нападение, считая его признаком какого-то преступного заговора против подсудимого. Давайте лучше рассмотрим обстоятельства самого убийства».

Он сделал жест, приглашающий к спокойному и разумному разговору. «Всем известно, что Гелон был очарован красотой Горго. Никто не утверждал, что она каким-либо образом поощряла или признавала это внимание. Её отец был категорически против. Как хорошая и послушная дочь, она согласилась с тем, что эти нежелательные ухаживания недопустимы. Поэтому в ту роковую ночь она вышла, чтобы сказать ему, что он должен прекратить свои бесполезные ухаживания». Он сделал паузу и торжественно оглядел аудиторию. «Граждане, похоже, юноша не воспринял этот отказ спокойно».

Он выпрямился и поправил тогу. «В подобных обстоятельствах мы с вами могли бы воспринять такую новость болезненно. Более того, осмелюсь сказать, многие из нас получали подобные неприятные вести, когда были молодыми людьми, ухаживавшими за дамами, которые, возможно, не разделяли нашей юношеской страсти. Как мы реагировали? Конечно, с огорчением. Возможно, с гневом и резкими словами. Но с насилием? Никогда! Мы вели себя как джентльмены и как римляне. По крайней мере, я надеюсь, что так и было».

«Но там», – он указал пальцем с перстнем на Гелона, – «вы не видите ни римлянина, ни джентльмена. Загляните за эти красивые черты лица, и вы увидите иностранца, варвара! Не обращайте внимания на его княжеские манеры. Несмотря на всё своё богатство и прекрасных лошадей, он всего лишь дикарь, имеющий о цивилизованном поведении не больше понятия, чем запертый в клетке зверь! Он может подражать манерам своих ближних, но он всего лишь сын варвара-работорговца! Он мог подражать изяществу знатного юноши, ухаживающего за дамой своего круга, но когда она отвергла его, он повёл себя как дикарь, которым он и является на самом деле: с яростью и жаждой наказать и убить того, кто его оскорбил!»

Толпа рычала и кричала. Мои ликторы стучали торцами своих фасций по возвышению, призывая к порядку, но толпа не собиралась обращать на них внимания. Я щелкнул пальцами, и один из пажей Юлии вышел вперёд с литуусом : длинной, прямой, бронзовой трубой, резко изогнутой у звучащего конца, названной так за сходство с крючковатым жезлом авгура с тем же названием. Это рог, используемый для подачи сигналов в кавалерии. Он поднёс мундштук к губам и издал долгий звук. Услышав этот жуткий, высокий звук, толпа затихла. Затем под цокот копыт сверкающая турма въехала на форум во главе с ещё более блистательным Сублицием Пансой. Они выстроились перед возвышением, лицом наружу.

«Претор!» — воскликнул Вибиан. «В этом нет необходимости! Опасности нет».

Впервые я встал. «Я намерен позаботиться об отсутствии опасности. Я наведу порядок в этом зале и буду его поддерживать. Всем зрителям следует соблюдать тишину». Требовать от итальянцев полного молчания было совершенно бесполезно. «При первом же призыве к насилию или самосуду я натравлю на вас этих людей. Если вы думаете, что я говорю праздно, вспомните, что я выполнил всё, что сказал, находясь среди вас, и не остановлюсь перед самыми решительными мерами». Я огляделся и увидел недовольство, но не открытое неповиновение. «Теперь, Вибиан, пожалуйста, продолжайте, но я заклинаю вас воздержаться от подстрекательской риторики».

Он склонил голову. «Как прикажет претор», — холодно ответил он. Он снова поправил тогу. «Итак, где я был до того, как были вызваны войска? О да, вина молодого Гелона очевидна и очевидна. Я уже доказал, что у него был мотив убить Горго. Теперь я покажу, что у него была для этого прекрасная возможность».

В ночь убийства Горго многие из самых знатных людей округа, включая претора, присутствовали на пиру в доме дуумвира Норбана . Там был даже покойный Гетон, отец подсудимого. Диокл, отец жертвы, находился в Кумах. Всё было, так сказать, открыто для встречи между ними: Гелон надеялся удовлетворить свою похоть к девушке, Горгон же запретил ему её присутствие. Претор, я хочу допросить женщину Иокасту, вдову работорговца Гетона.

«Продолжайте», — сказал я.

Иокаста вышла вперёд, одетая в скромное греческое платье и сдержанные украшения. Сегодня лишь её струящиеся волосы были яркими. Она произнесла обычную клятву и спокойно ждала. Её лицо было непроницаемым.

«Иокаста, — сказал Вибиан, — в ту ночь, о которой идет речь, где были

твой

«В моем городском доме в Байях».

«А ваш пасынок тоже там был?»

«Он был».

«Он был там всю ночь?»

«Он был там рано вечером. Мы вместе поужинали. После этого я удалился в свою спальню».

«И Гелон оставался в доме после этого?»

«Я… я не могу сказать. Я так и предполагал».

«Предположения имеют очень мало веса в суде», — сказал Вибиан. «Можете ли вы подтвердить, что Гелон был там всю ночь?»

«Нет. Нет, не могу», — это вызвало ропот.

«В самом деле, сограждане, – сказал Вибиан, – вы обнаружите, что никто не может подтвердить, что видел Гелона в ту ночь. Эта женщина говорит, что видела его рано вечером. Больше его не видели, пока на следующее утро не пришли арестовать люди претора. Неужели никто, кроме меня, не находит странным, что этот… этот «царственный» юноша не был в ту ночь с друзьями? У него их было много, знаете ли. Наверняка, это правило, что светские люди обедают в домах друзей, возможно, даже немного кутят среди разнообразных удовольствий Бай. Неужели такой человек станет тратить прекрасный вечер на ужин с мачехой, а потом рано ложиться спать? В моем возрасте это точно не входило в мои привычки!»

Он печально покачал головой, словно сбитый с толку человеческой лживостью. «Нет, друзья мои, у этого юного варвара были планы на тот вечер. Планы, которые требовали скрытности, темноты и уединения. Он намеревался пробраться в рощу Аполлона и встретиться там с Горгоной. Я не говорю, что он собирался совершить там убийство. Но могу с полной уверенностью сказать, что именно убийство он там и совершил».

Он торжественно отпустил Иокасту и позвал Диокла. Старый жрец стоял с трагическим лицом и рассказывал о смерти своей невинной дочери, о том, как он запретил ей видеться с Гелоном, как она согласилась и обещала запретить юноше видеться с ней, и как он вернулся домой и нашёл её убитой. Толпа выразила огромное сочувствие старику. Вибиан отпустил его с благодарностью и повернулся ко мне.

«Итак, достопочтенный претор, я хочу продемонстрировать действия бедной Горго в ту роковую ночь. Её личная служанка, Хармиана, мертва и поэтому не может давать показания. Однако в ту ночь с ней были две другие рабыни, Гея и Лето. Насколько я понимаю, они находятся под вашей опекой. Я хочу вызвать их для дачи показаний».

Я напрягся. «Ты хочешь подвергнуть их пыткам?»

Он казался озадаченным. «Разве таков обычай? Мне, конечно, не нужно читать лекцию римскому претору о римской юридической практике. Испытание, если так можно выразиться, довольно лёгкое».

«Я конфисковал этих рабов в качестве доказательств по этому делу», — сказал я.

«Девушку по имени Чармиан избили почти до смерти, прежде чем она сбежала из храма. Остальные две находятся в плохом состоянии, и я не позволю подвергать их такому испытанию».

«Вы отказываетесь их сдать?» — спросил он, подняв брови.

"Я делаю."

«Претор, я протестую!» – воскликнул Вибиан. «С самого первого дня этого дела вы проявили совершенно необъяснимую предвзятость в пользу сына работорговца, глубочайшую враждебность к нашему жрецу Диоклу. Вы проигнорировали самые веские доказательства вины Гелона. Вместо того, чтобы позволить городу заточить его в городской эргастул, вы содержали его в комфорте, более того, в роскоши, в вашем собственном доме, словно он был вашим почётным гостем, а не пленником! Вы вмешались в порядок, установленный Диоклом в его собственном доме, и конфисковали его имущество в лице двух рабынь, Лето и Геи, вопреки римской юридической практике и обычаям. Вы лично допрашивали свидетелей, добиваясь лишь оправдательных показаний, а не доказательств вины Гелона. А теперь вы отказываетесь выдать этих двух рабынь, чтобы они могли дать показания на суде, который вы проводите! Претор, у нас есть основания предъявить вам обвинение в коррупции в Риме!»

Толпа дружно ахнула. Не каждый день им выпадало такое развлечение. Я вскочил со своего курульного кресла, настолько разъярённый, что закружилась голова. «Берегись, адвокат! Я подумываю выгнать тебя из этого зала!»

«Римских граждан нельзя подвергать бичеванию», — надменно заявил он.

«Упомянутый вами Метеллус Целер имел репутацию человека, который именно этим и занимается», — ответил я .

Тирон плавно вмешался. «Претор, пожалуйста, вернитесь на своё место. У вас очень плохой цвет лица. Нам бы не хотелось, чтобы вас хватил удар».

«Послушайте его!» — прошипела Джулия.

Медленно, пристально глядя на Вибиануса, я сел обратно. «Ты говорил достаточно, Вибианус. Тирон, продолжай защищаться».

Вибиан удалился в свой угол с торжествующей ухмылкой. Он не только провёл очень грамотную линию обвинения, но и вывел меня из себя, вероятно, убедив большинство присутствующих в том, что я коррумпированный и взяточник. Поскольку большинство из них были римскими судьями, убеждать особо никого не пришлось. Ситуация выглядела скверно. Не только для Гелона, но и для меня.

Тирон разразился новой речью, дав мне время успокоиться. Он благоразумно не вызвал Иокасту или других свидетелей. Им нечего было сказать, что могло бы помочь оправдать Гелона. Вместо этого он обрушился с критикой на аргументы Виб-иана, назвав их лицемерными, разоблачив каждый пункт с цицероновским сарказмом. Эти аргументы не имели особого веса, но итальянцы и греки всегда ценили красноречие выше логики. В заключение он разразился очередным раундом ругательств.

Затем настала очередь Вибиануса сделать то же самое. Он использовал шаблонные фразы, но с превосходной композицией, чувством ритма и большим энтузиазмом. Вопреки всему, я почти наслаждался представлением. Когда адвокаты удалились, я встал, чтобы обратиться к присяжным.

«Граждане, — сказал я, — я пользуюсь своим правом дать присяжным особые указания. Это обычно не делается, но я считаю, что это совершенно особый случай, в котором много неясностей и слишком большая вина возлагается на голову одного несчастного человека, Гелона, сына Гето.