Когда празднества закончились, нас с Юлией пригласили в дом торговца драгоценностями Публилия. Нам меньше всего хотелось есть и пить, да и по местным меркам это сборище было довольно аскетичным. Вместо очередного обжорства нас ждал вечер, полный редчайшего и самого приятного развлечения: искромётной беседы. Публилий пригласил самых остроумных и красноречивых мужчин и женщин округа, людей, известных своим искусством остроумия. Необходимо было соблюдать лишь два правила: запрещалось говорить о политике, и никому не разрешалось говорить слишком долго ни о чём. Каждому из нас досталась корзинка с булочками, которыми мы должны были бросаться в любого, кто разболтается.

Казалось, даже торговец драгоценностями может быть человеком со вкусом. Я редко получал такое удовольствие и едва ли мог поверить, что вечер может быть таким приятным без изобилия еды и вина, акробатов, акробатов, танцоров или хотя бы хорошей драки. Темы варьировались от природы вулкана вдали до истинной личности Гомера и до того, что является высшим искусством – танец или ораторское искусство. Обсуждение продолжалось до поздней ночи, освещение обеспечивало ещё одно байское новшество: канделябры, увеличенные полированными серебряными отражателями, предположительно изобретение Архимеда, но адаптированные байейцами для создания роскоши.

Когда мы прощались и звали своих щенков, появился Гермес с очередной порцией плохих новостей.

«Был еще один случай», — сказал он.

«Только не убийство!» — закричал я. «Нет! Я категорически запрещаю это!»

«Боюсь, некоторые вещи неподвластны даже римскому претору», — сказал наш ведущий. «Кто же на этот раз?»

«Квадрилья, жена дуумвира Сильвы, — доложил Гермес. — Тебе лучше поспешить».

«Где?» — спросил я. «На их вилле?»

«Нет. Таунхаус. Он всего в нескольких кварталах отсюда».

«Джулия, — сказал я, — возвращайся к нам. Постарайся, чтобы Цирцея и Антония не вмешивались в это дело. Ты получишь полный отчёт по моему возвращению».

Она молча кивнула, сжав губы. В начале нашего брака она бы настояла на том, чтобы сопровождать меня, и жаждала сделать это сейчас, но она была в плену собственного представления о том, как должна вести себя жена претора, и неподобающее увлечение кровавыми деяниями не входило в число качеств, которые, по её мнению, ей следовало бы проявлять.

Мы без промедления добрались до дома Сильвы. Уличное освещение города делало факелы ненужными, поэтому наша прогулка заняла не больше времени, чем днём, что было бы немыслимо в Риме. У дверей мы увидели толпу горожан и горстку стражников, отпугивающих толпу. Они расступились, пропуская меня. Внутри, в атриуме, мы обнаружили дуумвиров . Норбан успокаивающим тоном обратился к своему расстроенному коллеге. Маний Сильва был бледен и взволнован. Его критский коллега Диоген стоял рядом.

«Что ж, — сказал я, — нам пора к этому привыкать. Маниус Сильва, примите мои соболезнования в связи с вашей утратой, но ситуация выходит из-под контроля. Нам придётся пока отказаться от печальных условностей. Мы будем соблюдать их позже, обещаю. А теперь расскажите мне, что произошло».

Они были слишком ошеломлены, чтобы возражать. Моя власть здесь снова оказалась шаткой, но, настойчиво навязывая свою позицию и взяв на себя командование, словно я был рождён для этого, я добился своего. Это полезная тактика, которую следует усердно применять всем губернаторам и магистратам, направляемым в глубинку. Люди обычно уступают власть тому, кто требует её с достаточной наглостью.

«Я... я нашел ее, когда вернулся...» — Сильва запинался, то ли от сильного расстройства, то ли очень умело притворяясь.

«Откуда вернулся?» — спросил я.

«Мы были...» — начал Диоген, но я перебил его.

«Я хочу услышать это от Маниуса Сильвы. Пожалуйста, продолжайте».

«Я был на ежегодном банкете гильдии парфюмеров, главой которой я являюсь. Он проводится каждый год в этот день». Он перешёл с пышного публичного банкета, состоявшегося ранее, на другой банкет. Как типично для Бай. «Когда я вернулся домой, всё казалось обычным…»

«Квадрилья не была с тобой на этом банкете?» — спросил я. Я видел её с ним на предыдущем мероприятии.

«Нет. Большую часть времени она ходит со мной, но сейчас она сослалась на плохое самочувствие и хотела провести вечер дома».

«И когда вы вернулись?»

«Когда я вернулся — это было, наверное, час назад, а может, и меньше, — всё выглядело как обычно. Дворник открыл мне дверь, мажордом поприветствовал меня и сообщил, что в доме всё в порядке».

«Вы говорили с кем-нибудь из других слуг?»

«Нет. Остальные все вышли на пенсию. Я не требую, чтобы они ждали меня, когда я вернусь поздно».

Я повернулся к Гермесу. «Найди уборщика и мажордома и изолируй их в отдельных комнатах. Я допрошу их позже». Он кивнул и пошёл выполнять мои поручения. «А теперь, Маниус Сильва, расскажешь ли ты мне, как ты нашёл свою жену?»

«Ну, из атриума я вернулся в наши покои. Хапи – так зовут мажордома – пошёл со мной. Кажется, мы почти не разговаривали. Я просто рассказал о том, как хорошо прошёл банкет, кажется. Я открыл дверь, как делаю это каждый вечер. Меня сразу же поразил странный запах».

Я хорошо знал этот запах. «Вы сначала ничего не заметили?»

«Ничего. Было очень темно. Я подумал, что Кадрилла потушила лампы. Я знал, что случилось что-то ужасное. Я позвал её, но ответа не было. Хапи побежал за лампами, и мы вошли. Кадрилла лежала… ну, сами увидите, претор. Я сразу понял, что ей ничего не поделаешь. Я приказал Хапи выйти из комнаты и сам вышел. Там ничего не тронуто. Она в том же состоянии, в каком я её нашёл. Я немедленно отправил гонцов за вами, Норбанусом и городскими магистратами». Люди узнавали, как я провожу расследование.

Я положил руку ему на плечо. «Маний, ты проявил огромное присутствие духа в самых тревожных обстоятельствах. Ценю твою предусмотрительность. Я проведу осмотр как можно скорее, а затем мы сможем пригласить либитинариев, чтобы они совершили надлежащие обряды над Кадриллой». Он молча кивнул.

Гермес вернулся через несколько мгновений. «Я выполнил ваш приказ, претор». К этому времени в доме собралась небольшая группа, в основном другие городские чиновники.

«Очень хорошо. Вот как мы поступим. Только я, мой помощник Гермес и дуумвиры войдем в комнату, где лежит Кадрилья. Это не спектакль, а официальное расследование. Все будут молчать, пока [не заговорят], а затем будут говорить только для того, чтобы ответить на мои вопросы. Заклинаю вас запомнить то, что вы видите, и то, что было сказано. Скоро это станет предметом судебных показаний. Понятно?»

«Да, претор», — сказали они.

«Очень хорошо. Посмотрим, что из этого получится».

Сильва провёл нас в комнату, выходившую в центральный двор. Рядом стояли нервные рабы с лампами. «Гермес, — сказал я, — отнеси лампы внутрь и сам их поставь. Ты же знаешь, как это делается». Я имел в виду, что у него был большой опыт не трогать место преступления.

«Да, претор». Он взял первую лампу и очень осторожно вошёл. Затем вернулся за другой, по одной, пока не поместил восемь или десять. Когда комната осветилась, я вошёл.

Я сразу же ощутил запах, который уловил Маниус Сильва – мерзкий запах смерти. Кадрилья лежала на кровати среди роскошных, разбросанных подушек. Она была совершенно обнажена и выглядела опустошенной, как у недавно умерших, словно осушенный бурдюк. Это была красивая женщина преклонных лет, явно некогда обладавшая необыкновенной красотой. Её растянутый пупок непристойно зиял, сапфир исчез из оправы. Я оглядел комнату, но нигде его не увидел.

«Маниус, — сказал я, — где Квадрилла хранила свой брюшной сапфир?»

Он указал на шкатулку из слоновой кости на столе. «У неё их было несколько».

«Гермес», — сказал я. Он открыл шкатулку и увидел около двадцати сапфиров. Некоторые были оправлены в золото, некоторые украшены инталией, а один даже с жемчужиной в центре. Они были обёрнуты жёлтым шёлком, каждый в своём углублении. Одно углубление было пустым. «Какого не хватает?»

«Самый большой», — сказала Сильва. «Это был её любимый».

«Она носила его сегодня утром?»

"Она была."

«Возможно, оно в постельном белье», — сказал я. «Мы обыщем его, как только её осматривают».

В том, как она умерла, не было никакой загадки. Она лежала в неопрятной позе, с головой, повёрнутой набок. Рукоять миниатюрного кинжала торчала из основания её черепа, там, где мой друг-врач Асклепиод назвал бы место прикрепления шейных позвонков.

«Маниус, ты узнаёшь это оружие?» — спросил я. «Оно из этого дома?»

«Никогда раньше не видел», — сказал он. Снаружи до меня донесся шёпот о том, что Кадрилью убили так же, как и Гаэто. Гермес заставил их замолчать.

Сквозь запах смерти я уловил другой аромат, с которым я в последнее время познакомился. «Маниус, полагаю, ты можешь узнать эти духи?»

Он подошёл ближе и шмыгнул носом с выражением тошноты на лице. «Конечно. Это «Восторг Зороастра». Он был её любимым и невероятно дорогим. Даже мне удалось раздобыть лишь небольшое его количество. Она носила его по особым случаям».

«И она была в нем, когда ушла от вас сегодня?»

«Её не было», — мрачно сказал он, не упустив из виду подтекст.

Я осторожно обошёл комнату. Никакого беспорядка не было, кроме кровати, где подушки и покрывала были в некотором беспорядке, возможно, из-за борьбы со смертью, но я в этом сомневался.

Я осмотрел лампы, которые стояли в комнате до того, как мы вошли. В каждой был хороший запас масла. Либо они были потушены, либо их не зажигали в ту ночь.

«Здесь больше ничего нельзя сделать, — сказал я. — Позовите либитинария . Я хочу узнать, нашли ли этот сапфир. А теперь я поговорю с мажордомом».

Гермес поместил человека в небольшую комнату, выходящую в триклиний. Как следует из его имени, он был египтянином. Хапи — бог-близнец Нила. Он был среднего возраста, лысый и пухлый, возможно, евнух. Когда я вошёл, он был весь в поту.

«Претор!» — пропищал он. Да, определённо евнух. «Претор, я понятия не имел… я не знаю, что…»

«Просто расскажи мне то, что ты знаешь », — приказал я. «Для начала, когда твоя госпожа вернулась с фестиваля?»

«Сразу после заката, претор», — он заломил руки, его взгляд метался во все стороны, кроме меня.

«Она была одна?»

«Ну-ну, она приехала в помёте. Закрытом помёте».

«Тогда я хочу поговорить с носильщиками».

«Это были не носилки моей госпожи, претор. Её собственные носилки вернулись, возможно, час назад. Она отпустила носильщиков, сказав им, что хочет прогуляться в роще Дианы и пойдёт домой пешком, поскольку вечер был такой прекрасный».

«Понятно. А вы узнали этот носилки или его носильщиков?»

Он опустил взгляд на пол, словно его спасение было именно там. «Нет, претор. Это было дорого, а все носильщики были чернокожими нубийцами».

«И она не объяснила, как ей удалось вернуться таким образом? Разве вам не было любопытно?»

«Человек учится не спрашивать, Претор».

«Я понимаю. Расскажи мне, что именно произошло».

«Через час после заката, как я уже говорил, носилки прибыли к главным воротам. Уборщик впустил их, и когда я вошёл в атриум, моя госпожа сказала мне, что идёт в свою спальню, а я должен отпустить её девушек в их покои».

«Вы видели, кто еще может быть в помете?»

«Нет. Миледи лишь высунула голову и плотно прижала к себе занавески. Носильщики отнесли её обратно в спальню, а через несколько минут ушли с носилками».

«И ты не... Да, я знаю, человек учится не спрашивать. Ты слышал что-нибудь необычное из спальни?»

«Нет, претор. Она сказала, что мастер будет на банкете гильдии до поздней ночи, и я могу удалиться в свои покои. Это не было предложением, претор. Я знаю, когда получаю приказ, как бы мягко он ни был дан».

«Ты помнишь что-нибудь еще?»

«Просто моя госпожа выглядела очень счастливой, претор».

От уборщика не было никакой помощи. Это был пожилой бруттиец, едва умевший говорить, но чей интеллект, казалось, едва соответствовал его обязанностям. От раба, который только и делает, что открывает и закрывает входную дверь, многого и не требуется.

К тому времени, как я ушел, выяснилось, что сапфира в спальне не было.

«Мне эта женщина очень понравилась, — сказал я Джулии, вернувшись в наш городской дом. — Мне жаль, что она умерла».

«Если так пойдет и дальше», — заметила Антония, — «в живых не останется никого, кто мог бы причинить вам неприятности».

«Последний оставшийся в живых и будет убийцей», — услужливо подсказал Маркус. «По крайней мере, это всё упрощает».

«Если там всего один, — проворчал я. — Их может быть целая стая».

«Квадрилью убил убийца Гаэто, — сказала Хулия. — Способ был тот же».

«Или кто-то копирует этот метод убийства, чтобы скрыть не связанное с ним убийство», — предположил я. «В те недобрые времена в Риме, когда сенаторов объявляли вне закона, многие пользовались неразберихой, чтобы свести старые счёты».

«Чепуха», — сказала Джулия. «Квадрилла тайком провезла любовника домой, а тот убил её и забрал сапфир».

«Зачем?» — спросила Цирцея. «В смысле, зачем ты взяла этот сапфир, пусть он и был великолепен? В шкатулке, где хранились её другие украшения для пупка, он стоил в десять раз дороже».

«Убийца забрал сувенир, памятный подарок», — сказал я.

«Это безумие», — сказала Джулия.

«Очевидно, что этот убийца не совсем вменяем, хотя и умен», — сказал я.

«Горго убили случайно, и, возможно, убийца не шёл к ней навстречу с намерением убить. Гаэто и Кадрилья были убиты с невероятным хладнокровием. А ещё тело Чармиан было выставлено напоказ странным, ритуальным способом».

«Предположим, что убийца один, — сказала Джулия. — Если это всего один человек, и он не в своём уме, мы можем никогда не узнать его личность».

«Почему ты так говоришь?» — хотела узнать Антония.

«Потому что люди обычно убивают из жадности или ревности», — ответила она. «Безумец не действует из таких побуждений. Помнишь того безумца в Ланувии несколько лет назад?»