«Он говорит, что провёл там всего год. Фотография могла быть сделана и раньше».

«Или, — сказал Гермес, — кто-то мог прийти туда вчера и подкупить его, чтобы тот передал его. Он вряд ли напросился бы на суровую порку, если бы признался в этом».

«Каждый здесь что-то скрывает», — сказал я, — «и, похоже, больше всего мы скрывем любую связь с Гето Нумидийцем».

Это оставило мне единственный возможный источник информации: скорбящая вдова. Вскоре после полудня я был у её парадной двери в сопровождении моих ликторов. Уборщик впустил нас, а Иокаста приняла меня в атриуме.

«Сегодня официальное дело?» — спросила она.

«Сегодня не день суда, — сказал я ей, — но у меня есть несколько неформальных вопросов, которые я хотел бы задать».

«Тогда, пожалуйста, пройдите сюда». Следуя за ней в дом, я любовался её движениями. Её походка была одновременно грациозной и соблазнительной; её величавость подчёркивали длинные рыжие волосы, собранные этим утром в хвост, доходивший до её очень стройных ягодиц. Эти волосы, как и длинные ноги, отчётливо обрисовывались платьем, одним из тех прозрачных, плотно сложенных греческих одеяний, которые можно увидеть на греческих вазах, не таким бесстыдным, как платья из коанской ткани, но чрезвычайно смелым по более строгим римским меркам. Более того, в то утро она была при полном греческом облачении: браслеты, обхватывавшие её обнажённые плечи, причёска и макияж – всё было греческим, как у Гомера.

Вместо ирджиплювиума на этот раз она провела меня в небольшую библиотеку, выходящую к колоннаку. Я просмотрел названия книг на сотовых полках, выстроившихся вдоль трёх стен. Похоже, её вкусы тяготели к греческим драматургам и поэтам, но не к историкам или философам. У меня сложилось впечатление, что теперь, освободившись от мужа, Иокаста отрешается от всего нумидийского и римского, возвращаясь к своему чисто греческому наследию.

Мы сели за небольшой столик, и раб поставил между нами разбавленное вино и тарелку с фруктами. Я сделал глоток и, позаботившись об удобствах, перешёл к делу.

«Иокаста, ты рассказывала мне, что, когда твой муж был за пределами Италии, ты вела все его деловые отношения».

«Да, я тебе это говорила», — согласилась она.

«То есть вы имели дело со всеми его деловыми партнерами?»

«Я думаю, что да».

«Тогда вы должны знать гражданского партнера Гаэто».

Она не остановилась ни на секунду. «О, да. Это был человек по имени Граций Глабрион». Конечно, то, что она не остановилась, не означало, что она не лгала.

— Глабрион? Он случайно не гражданин Байи? Кумы, Стабии или Помпеи?

«О, нет. Он живёт в Вероне. Пройдёт несколько дней, прежде чем он узнает, что Гаэто умер».

«Что объясняет его отсутствие на похоронах. Не знаете, почему в местном архиве нет записи о его принадлежности? Этого требует закон».

«Понятия не имею. Партнёрство было основано, когда мой муж впервые открыл бизнес в Италии. Это было за несколько лет до нашей свадьбы. Я никогда не встречалась с этим человеком лично, хотя в прошлом году отправила ему процент от годовой прибыли».

Ещё один тупик. Верона находилась почти на таком расстоянии от Бай, на котором можно было уехать, оставаясь на Апеннинском полуострове. К тому времени, как я смог бы доказать или опровергнуть существование Грация Глабриона, я бы, надеюсь, уже раскрыл это дело. А к тому времени Гелона вполне могли бы судить, осудить и казнить за убийство, в совершении которого я не верил.

«Вы так высоко цените статус изгоя Гаэто, — сказал я, — но вы образованная и утонченная женщина. Если позволите мне задать вам такой личный вопрос, как ваша воспитанная особа могла выйти замуж за нумидийского работорговца?»

«Ты не догадался?» — сказала она, сладострастно кивнув. «Гаэто меня купил».

«Ты был рабом?»

«Ничего подобного. Я из Афин. Как и моя мать и бабушка до меня, меня воспитывали как гетёру».

Это многое объясняло. Большинство римлян считали гетеров просто высококлассными блудницами, но истина была сложнее. Это слово означает «спутница», и они именно таковыми и являлись: женщины, которых с детства воспитывали как достойных спутниц благовоспитанных мужчин. Для этого их обучали гораздо больше, чем обычно позволяют женщинам. Они должны были уметь осмысленно и остроумно вести беседы на самые разные темы: политику, историю, искусство и так далее. Они обучались музыке и поэзии и, конечно же, множеству сексуальных утончений.

Это лишь доказывает, что не все греческие мужчины — педерастичные искатели секса. Некоторые из них действительно жаждут общения с умными, образованными женщинами и готовы платить за эту привилегию очень высокую цену.

«Гаэто был всего лишь богатый купец, которому нужна была изысканная жена для его итальянского дома. Моя мать назвала цену, и он заплатил её, не торгуясь. Статус жены богача – неплохое положение для женщины моего происхождения. Конечно, в то время я не знала, чем он занимается, и о другой жене в Нумидии. Тем не менее, это была неплохая сделка. Среди огромной роскоши я принялась наводить порядок в своём новом муже, и, думаю, вы согласитесь, мне это удалось».

«Он был обаятельным и внушительным человеком», — согласился я.

«Да, и наш союз был довольно счастливым, если судить по таким случаям. Могу с уверенностью сказать, что мало кто из женщин здесь, в Байях, так же доволен своими мужьями, как я была довольна своим».

И некоторые из них были довольны и вашим, подумал я. «А ваш муж был в ссоре с кем-нибудь из влиятельных людей города?»

«Если вы имеете в виду богатых, то он ими не был».

«А как насчет тех, кто не так богат?»

«Ну, священник Диокл...»

«Тот, о ком вы мне рассказали в нашем последнем интервью, и кого вы считаете посредником в сети предательской деятельности?»

Она пожала плечами. «Просто подозрение, основанное на словах нескольких подкупленных рабов. И, в любом случае, Гаэто не имел к этому никакого отношения. Нет, священник был ужасно зол на Гаэто, даже угрожал. Думаю, это было из-за того, что бедный Гелон ухаживал за дочерью старика».

«Угрожает? Вы ничего об этом не говорили в нашем последнем интервью».

«Мой муж был жив во время нашей последней беседы. Он бы очень неодобрительно отнёсся к тому, что я рассказала о его распрях официальному лицу. Нумидийцы решают такие вопросы лично».

«А ты не подозревала Диокла в убийстве твоего мужа?» — спросила я.

Она деликатно фыркнула. «Этот слабый старик убил такого человека, как Гаэто? Только сильный человек с верными руками и глазом мог нанести такой удар». Она улыбнулась. «По крайней мере, ты знаешь, что это был не Гелон. Он был под твоей опекой, когда убили моего мужа».

«Так и было. Каковы были отношения между отцом и сыном?»

«Возможно, лучше, чем между отцом и сыном-римлянином. Вы, римляне, известны своим тираническим отношением к своим детям. О, Гелон немного раздражался под отцовской властью. Какой пылкий юноша не раздражается? Но Гаэто обожал его и беззастенчиво баловал. Вы видели его лошадей, его сбрую, его личный эскорт – как у молодого принца. Нет, Гелону было не на что жаловаться».

«Разве Гаэто запретил ему видеться с дочерью священника? Я лично говорил об этом с Гаэто, потому что предвидел беспорядки в моём районе».

«Полагаю, они обменялись колкостями по этому поводу, но я ничего не расслышал. А если вы предвидели беду, то разделяете дар Кумской Сивиллы».

«На самом деле я понятия не имел, насколько серьёзными могут быть проблемы в этом районе. Но я учусь».

«Знаешь, — сказала она, изящно поёрзав своим стройным телом, — ты очень интересный человек. Я слышала, как ты в одиночку чуть не уничтожил этих бандитов».

«Преувеличение, — заверил я её. — Я рассчитал двоих. Мои люди и люди Гелона справились с остальными».

«Но Рутилия рассказала мне, как ты противостоял всей власти Байи, держа в каждой руке меч, с головы до ног залитый кровью. Она сказала, что это было захватывающее зрелище. Судя по тому, как она восторженно рассказывала об этом, ты, наверное, мог бы оседлать её прямо там, на дороге, перед всеми, и ей бы это очень понравилось».

«Что такое жизнь, как не череда упущенных возможностей?» — спросил я.

Она весело рассмеялась, по-видимому, совсем оправившись от недавней утраты. «Вы совершенно не такой, каким ожидаешь видеть римского чиновника. Большинство из них — такие болваны».

«Я стараюсь развлекать. Так ты общаешься с Рутилией? Я думала, местные дамы тебя просто не замечают».

«О, на людях они задирают носы, но я их очаровываю. Вчера вечером Рутилия зашла ко мне, якобы чтобы утешить меня в моей утрате. Конечно, она утверждала, что действительно хочет присутствовать на похоронах, но Норбанус и слышать об этом не хотел. Она действительно хотела узнать все подробности убийства и узнать, что будет с Гелоном. Кадрилья уже была здесь раньше, с той же миссией. Я их хорошо знаю, понимаете? Их и других светских жён Байи. Они приехали поучиться у меня».

«И чему вы их учите?»

«Неужели ты не догадываешься? Они хотят узнать, как лучше всего угодить своим возлюбленным. В конце концов, нет женщины более искусной, чем греческая гетера. По крайней мере, такова наша репутация».

«Их любовники, а не мужья?» — спросил я.

«Зачем тратить изящные навыки на мужа? Сначала они удивятся, откуда их жёны взялись за столь извращенные практики. А потом просто пойдут и научат этому своих любовниц».

«Я думал, что мы в Риме циничны. Вы заставляете нас выглядеть детьми».

Вы, римляне, соперничаете друг с другом за мировую власть, которая имеет политическое и военное значение. Здесь же люди соперничают за местную власть, которая имеет политическое и коммерческое значение. Ради этого они пускаются во всевозможные грязные политические интриги, шпионаж, личные махинации, сплетни, клевету, взяточничество — список длинный. Их жёны и дочери ублажают себя, стремясь улучшить своё положение. Рим и Байи: одна и та же игра, только разный масштаб.

«А здесь вы добавляете некую изысканность, которой нам не хватает в Риме», — сказал я.

«А вы? Или знаменитая римская сдержанность, многозначительность, стоицизм и т. д. — всего лишь поза, скрывающая тот факт, что вы — толпа сластолюбцев, столь же развращенная, как любой сибарит?»

Мои разговоры с этой женщиной, казалось, никогда не шли по намеченному руслу: выяснить, что произошло после убийства дочери жреца и Гето, что происходило в доме и делах нумидийца. Она постоянно уводила в сторону, не относящуюся к делу и вызывающую вопросы. К моему огорчению, я обнаружил, что не возражаю против этого. Я решил позволить ей говорить дальше. Я часто узнавал правду из разговоров, которые, казалось бы, были пустыми или вводящими в заблуждение. И если при этом я наслаждался зрелищем, то какой римлянин не любит зрелищ?

«На самом деле, — сказал я ей, — мы всего лишь община итальянских фермеров, которые, как оказалось, хорошо сражались. Мы очень переживаем, что, если слишком привыкнем к роскоши, потеряем свою военную мощь. Когда мы завоевали Сицилию более двухсот лет назад, среди привезённой нами добычи были изысканные диваны и подушки. Цензоры были убеждены, что такая роскошь превратит нас в толпу ленивых, разлагающихся дегенератов. Среди добычи было также несколько статуй и картин, и существовали опасения, что они сделают из нас изнеженных искусствоведов».

«Диваны, — пробормотала она, — подушки. И всё же, несмотря на эти угрозы, вы продолжаете побеждать, словно пьяные македонцы, следующие за своим златовласым мальчиком».

Лично я считаю, что эти опасения по поводу декаданса преувеличены. Я действительно люблю роскошь, как и большинство других римлян. И всё же легионы Цезаря — самые суровые из всех, что мы когда-либо встречали. Но мы никогда не чувствовали — полагаю, никогда не чувствовали себя по-настоящему комфортно в лёгкой, изобильной жизни. Мы чувствуем, что должны спать на земле, завернувшись в тонкий плащ, есть грубый ячменный хлеб и козий сыр, запивая всё это кислым вином, наполовину разбавленным уксусом.

«Возможно, именно поэтому вы так воинственны: чтобы у людей не сложилось неправильного представления».

«Мы действительно придаем большое значение общественному имиджу», — согласился я.

«А насколько публичный образ соответствует личной реальности?» — спросила она. «Вы, римляне, считаете безжалостность добродетелью, а женскую распущенность — великим злом, но что из этого приносит больше страданий?»

«Я не говорил, что мы логичны. Логика — удел греков. Мы ценим две вещи превыше всего: военную мощь и наши традиции. Даже если традиции несколько устарели, мы всё равно их любим. Что касается целомудрия, то оно было отличительной чертой наших предков, деревенских женщин. В наши дни вне подозрений только весталки и жена Цезаря. Правящие королевы высшего общества — это Клодия, Фульвия, Семпрония и ещё десяток других, столь же скандальных, сколь и занимательных».

«Какие вы все лицемеры!» — воскликнула она.

«В этом и заключается преимущество обладания величайшей силой в мире. Ты можешь лицемерить, принимать любую позу, говорить что угодно, и все будут улыбаться и принимать это».

«Власть — прекрасная вещь. Что мы без неё?»

«Мне кажется, что ты сейчас в беспомощном положении, Иокаста. Ты вдова; наследник твоего мужа, твой пасынок, намерен оставить здешнее дело и вернуться в Нумидию, где женская участь нежелательна, а уж судьба вдовы, полагаю, ещё менее счастлива. Гелон, может быть, и будет с почтением относиться к своей матери, но как он и она будут относиться к тебе?»

«Я не собираюсь отправляться в Нумидию», – заявила она, по-видимому, совершенно невозмутимо. «Гелон мечтает о жизни там: жить в шатрах, грабить соседей, бесконечно ездить верхом и охотиться на львов, питаться газелями, ловить слонов и так далее. Уверена, всё это довольно увлекательно, что-то из Гомера. Но хотя для мужчины это, возможно, и прекрасная жизнь, для женщины, особенно такой утончённой, как я, она малопривлекательна. Я вполне способна сама найти свой путь в жизни. Когда Гелон уедет, я помашу ему рукой с пристани. Если, конечно, его не казнят за убийство бедной Горгоны».