Их предводителем был необыкновенно красивый юноша, восседавший в римском седле и носивший греческую одежду, но с кожей того же цвета пустыни, что и у его последователей. Его конь был покрыт изысканной попоной, украшенной сотнями алых и золотых кисточек.

«Нумидийцы, — заметил я, — и лошади, и люди. Что привело их сюда?»

«Это Гелон, сын работорговца, — сообщил нам управляющий. — Я избавлюсь от него».

Я украдкой взглянул на Юлию. Она смотрела на Горго, а дочь священника – на красивого молодого всадника. Глаза её блестели, щёки пылали, рот был слегка приоткрыт, словно она собиралась что-то сказать. «О-о», – подумал я.

«Не нужно, Анний Гортензий, — сказал я управляющему. — У него могут быть ко мне дела. В конце концов, я претор иностранцев».

«Таким, как он, место в суде», — фыркнул мужчина.

Мне всегда казалось немного странным, что, хотя мы все пользуемся рабами и едва ли представляем себе жизнь, не говоря уже о цивилизации, без них, мы питаем огромное презрение к работорговцам, словно наши собственные рабы появились в доме по волшебству. Конечно, управляющий когда-то был рабом и, несомненно, не питает особой любви к этой породе.

«Я хочу с ним познакомиться», — сказала Цирцея. Она была темноволосой красавицей, отвергшей ухаживания Марка Антония, Гнея Помпея Младшего, поэта Катулла, Марка Брута, Кассия Лонгина, царя Парфии Фраата (в самом деле!) и многих других, менее знатных.

«Он намного ниже тебя», — сказала ей Антония. «Мы же, Антонии, известны своим дурным вкусом».

«Успокойтесь, дамы», — посоветовала Джулия. Она тоже не сводила глаз с юноши. Он грациозно спешился, перекинув ногу через седло и соскользнув вниз, без малейшей неловкости. Он направился к нам, улыбаясь. У него даже зубы были красивые. Как бы ни были скупы боги на происхождение, они с лихвой компенсировали это внешними данными.

«Претор! Так скоро среди нас! Я Гелон, сын Гаэто, купец из Бай. Добро пожаловать в наш край». Здесь он отвесил изысканный поклон – жест, никогда не встречавшийся римлянам, но исполненный достоинства и без раболепного подтекста восточного поклона. «И вашей госпоже, достопочтенной Юлии из рода Цезарей, и прекрасной госпоже Антонии, и этой другой госпоже Юлии, чьё имя я должен запомнить, и всем вашим приближенным – добро пожаловать снова!»

Женщины ворковали и порхали, словно голубки. Вот вам и патрицианское достоинство.

«Вы необычайно хорошо информированы», — заметил я.

«Случилось так, что группа агентов моего отца, вернувшихся вчера из Капуи, присутствовала на церемонии, на которой капуанцы оказывали вам почести».

«Ну, теперь всё понятно. Мы благодарим вас за ваш очень любезный приём, Гелон, и с нетерпением ждём нашего пребывания в прекрасной южной Кампании».

«Если вы захотите осмотреть многочисленные достопримечательности окрестностей, претор, позвольте мне быть вашим гидом. Для меня это будет честью и удовольствием».

«Вполне возможно, что ты мне это скажешь», — сказал я ему. За спиной я слышал возмущённые возгласы от более чопорной части моих последователей. В конце концов, он был сыном работорговца и к тому же иностранцем. Но мне было всё равно. У меня была власть, и я мог делать всё, что пожелаю. Однако мне придётся присматривать за Джулией.

«Что ты здесь делаешь?» — возмущённо крикнул лысый мужчина с белой бородой, который, судя по белой одежде и лавровому венку, был Диоклом, жрецом Аполлона.

«Мне положено быть здесь, — сообщил я ему. — Я новый претор-перегрин».

«Только не ты!» — воскликнул он, указывая тонким пальцем на Гелона. «Его! Этого африканского работорговца! Он оскверняет святые места Аполлона!»

Я прекрасно понимал, что он имел в виду не меня, но не мог не посмеяться. «О, он не может быть таким уж плохим, конечно. Его кони так же красивы, как кони самого Аполлона. Неужели такие великолепные животные могут принадлежать человеку, недостойному приблизиться к вашему храму?»

Старик попытался успокоиться и вернуть себе достоинство. «Достопочтенный претор изволит пошутить. Этот подлый иностранный негодяй при каждом удобном случае добивается расположения моей дочери». Он бросил на эту прекрасную молодую женщину ядовитый взгляд, и она опустила глаза, а затем украдкой бросила ещё один обожающий взгляд на молодого Гелона.

«Это доказывает лишь то, что у него хороший вкус», — сказала я. Затем Джулия взялась сгладить ситуацию, что она делала от моего имени довольно часто.

«Преподобный Диокл, — сказала она, подойдя ближе и успокаивающе положив руку ему на плечо, — простите легкомыслие моего мужа. Он очень серьёзный человек при дворе, но нигде больше. И этот молодой человек вёл себя очень вежливо. Пожалуйста, не омрачайте наше прибытие злобой».

На самом деле, я не возражал против лёгкой злобы. Это оживляло обстановку. Но старик довольно любезно согласился. «Я бы сделал всё, чтобы сделать твоё появление среди нас хоть сколько-нибудь приятным, Горго!» — рявкнул он. «Возвращайся в дом».

Девушка молча повернулась и повиновалась, виляя попой чуть сильнее, чем требовалось. Это зрелище предназначалось для молодого Гелона, но я всё равно им восхищался.

«И я тоже попрощаюсь с вами, сенатор», — сказал юноша, ставший центром этих бушующих страстей. «Возможно, мне посчастливится увидеть вас снова на банкете, который будет дан в вашу честь».

«С нетерпением жду», — заверил я его, и с этими словами он сел в седло. Это было зрелище, далекое от той неловкой суеты, с которой я сам взбирался на коня. Он словно сам собой вскарабкался на седло, словно его подняли руки невидимого бога. Женщины ахнули от восхищения.

«Он неплохо ездит верхом», — неохотно сказал Гермес, — «но держу пари, что с мечом он обращается не очень хорошо».

«Диокл, — сказала моя жена, — пожалуйста, поужинай с нами сегодня вечером. Мне бы тоже хотелось познакомиться с твоей женой».

«Увы, моя жена умерла много лет назад», — сказал он ей.

«Тогда приводите с собой свою прекрасную дочь».

«Горго? В дом претора? Она недостойна...»

«Чепуха. Я бы с удовольствием познакомился с ней поближе».

«Тогда, чтобы угодить вам, моя госпожа...»

«Великолепно!» Джулия могла работать с людьми как политик, когда хотела.

Мы попрощались со священником и направились обратно к вилле. «Похоже, в Кампании наступят оживлённые времена», — заметил я.

Джулия ткнула меня веером. «Не стоило его провоцировать. Он же священник, в конце концов».

«Просто Аполлона», – сказал я. Возможно, стоит пояснить, что Аполлон, хотя и почитался в Риме, в те времена не пользовался высоким уважением как божество. Его привез в Рим из Греции наш последний царь, Тарквиний Гордый. Четыре с половиной века проживания там не сделали его римлянином, и люди по-прежнему считали его греческим приезжим. Лишь в последние годы Первый Гражданин возвёл его в ранг государственного бога и построил ему великолепный храм на Палатине. Он сделал это потому, что древний храм Аполлона находится на мысе, возвышающемся над Акциумом, и он приписывает Аполлону свою неожиданную победу в морском сражении против флота Антония и Клеопатры. Лично я думаю, что он приписывает заслуги Аполлону, чтобы Марк Агриппа, который фактически выиграл для него битву, не получил слишком многого.

Территория и сады были настолько великолепны, что я не думал, что дом сможет с ними сравниться, но я ошибался. Управляющий провёл нас через комнату за комнатой, каждая из которых поражала своей роскошью. В каждой комнате стены и потолки были украшены изысканными фресками, расписанными мифологическими сюжетами с высочайшей степенью мастерства. Мы узнали, что их обновляли каждый год, вместе со штукатуркой, потому что Хорталус не выносил выцветших красок. Полы были покрыты мозаикой, каждая комната была посвящена определённому божеству и носила его имя. Поскольку комнат было так много, среди них были изображены боги, о которых я никогда не слышал.

Библиотека представляла собой не одну комнату, а целый ряд комнат, каждая из которых была забита книгами, хранившимися на стеллажах из душистого кедра. Одна комната была полностью посвящена Гомеру и комментариям к нему, другая – греческим драматургам, третья – философам.

В его винных погребах хранились амфоры с вином со всех уголков света, огромные кувшины, казалось, простирались в бесконечность. Старику Хорталусу требовалось много вина, потому что он не только устраивал роскошные приёмы, но и поливал им деревья в своём оливковом саду, полагая, что благодаря такому особому уходу они дают превосходные плоды и масло.

Но даже эти чудеса меркли перед нами, когда мы увидели бани. Даже лучшие общественные бани Рима не были столь великолепны и обширны. По большим бассейнам можно было бы плыть на триреме. Горячие ванны питались водой из знаменитых термальных источников Бай по многокилометровым подземным акведукам, проложенным с огромными затратами. Вода не только была целебной, но и великолепный воздух не был омрачен дымом от сжигания древесины, витающим над обычными горячими ваннами. Мрамор был единственным камнем, использованным в этих банях, если не считать драгоценных камней и кораллов, которыми было украшено дно бассейнов. И все они были окружены множеством великолепных статуй, которые Гортал так целеустремленно собирал.

Это было не самое роскошное жилище, которое я когда-либо видел. В конце концов, я месяцами жил во дворце Птолемея в Александрии. Но для частного дома оно было довольно комфортным. Лукулл, Филипп и ещё несколько человек владели ещё более роскошными поместьями, но Квинт Гортензий Гортал владел ещё несколькими подобными. И это был человек, который по собственному желанию никогда не принимал должности пропретора или проконсула, и поэтому ему никогда не приходилось грабить провинции. Это лишь показывает, чего можно добиться, занимаясь юридической практикой.

«Я просто знаю, что мне здесь понравится!» — воскликнула Джулия, когда экскурсия закончилась.

Я сомневался во всём этом. «Понимаешь, дорогая, это плоды многолетней коварной политической коррупции и взяточничества — я мог бы продолжать часами. У меня такое чувство, что без колоссальных доходов Хорталуса содержание этого заведения может оказаться довольно дорогим».

«Чепуха. Просто оставайся с Цезарем, и у нас никогда не будет проблем с деньгами». Она сказала это с полной категоричностью, как и большинство своих высказываний.

Позже тем же вечером я обсудил те же опасения с Гермесом.

«Продайте часть скульптур, — посоветовал он. — Цена одной-двух из них позволила бы этому месту работать долгие годы».

«Это мысль», — признался я, — «хотя мне бы не хотелось их потерять. Оригиналы Праксителя!»

«Тогда вино. Даже ты не сможешь выпить столько. Даже если доживёшь до ста лет».

«Еще хуже!» — простонал я.

2

Я провёл свои первые выездные заседания в Кумах, городе, где никогда раньше не бывал. Кумы считаются старейшей греческой колонией в Италии, которой, возможно, уже тысяча лет. Когда-то они были столицей Кампании, но это было давно. Как известно всему миру, здесь жила Кумская Сивилла, потомственная прорицательница Аполлона и, после Дельфийской, самая почитаемая из сивилл. В Кумах всегда много людей со всего света, приезжающих за её советом, и поэтому, как претору иностранцев, мне там было чем заняться.

Помимо иноземцев, местных греков, римлян и кампанцев, другой крупной группой населения были самниты. Этот народ, говоривший на оскском диалекте, долгие годы был верным союзником Рима. Но на памяти живущих они были нашими непримиримыми врагами, борющимися за контроль над центральной и южной Италией. В молодости мой отец слово «самнит» использовалось как синоним слова «гладиатор», поскольку большинство наших военнопленных-самнитов были направлены на эту увлекательную, хотя и довольно сложную, профессию.

Пока Юлия и её дамы осматривали достопримечательности города, я и мои слуги вершили суд. Базилика была прекрасной, внушительным сооружением, построенным после того, как Кумы стали римской колонией. Хотя она и не была столь величественной, как огромная новая базилика Эмилия в Риме, недавно перестроенная одним из членов семьи Эмилиев (конечно, на деньги Цезаря), она обладала прекрасными пропорциями и изысканным убранством.

Поскольку погода была великолепной, на ступенях базилики был установлен помост, затенённый изысканным навесом и обращенный к городскому форуму. Когда я прибыл, сопровождаемый ликторами и окружённый моими помощниками, суета и гомон форума стихли, бездельники поднялись на ноги (за исключением нескольких увечных нищих), и все обратились к помосту в знак уважения. Я воспринял это как добрый знак. Это означало, что люди здесь довольны, хотя хмурые взгляды и грубые звуки были нормой, когда же это было не так.

И почему бы им не быть довольными? Они были полноправными членами величайшей империи, какую когда-либо видел мир, пользовались всеми её преимуществами, не ввязываясь в политические распри столицы; а римское правосудие всегда было шагом вперёд по сравнению с любой системой, существовавшей ранее.

Человек в полосатой мантии, держащий в руках посох авгура с горбатым навершием, торжественно провозгласил, что предзнаменования благоприятны для официального дела. Жрец совершил необходимое жертвоприношение, и мы были готовы продолжить.

Мой молодой родственник по имени Марк Цецилий Метелл вышел вперёд и провозгласил: «Кумцы, внемлите! От имени Сената и народа Рима достопочтенный претор Перегрин Деций Цецилий Метелл Младший прибыл из Рима, чтобы выслушать ваши дела, касающиеся иностранцев, и вынести решение. Да здравствует Сенат и народ Рима!» Толпа горячо ответила на приветствие. У Марка был прекрасный, искусный ораторский голос. В то время ему было около восемнадцати лет, он только начинал свою общественную карьеру и вскоре должен был стать военным трибуном.

К нам на возвышении присоединилась толпа местных чиновников. Как и во многих итальянских городах, Кумы управлялись ежегодно избираемыми дуумвирами: двумя местными магнатами, которые пристально следили друг за другом, каждый из которых следил за тем, чтобы его коллега не воровал больше него. Менее важные должности – три претора, пара эдилов и так далее – занимали в основном те, кто сам был дуумвиратом и занимал эту должность по очереди. Все эти люди были представителями трёх или четырёх знатных семей, считавших занятие должностей наследственной привилегией. То же самое можно сказать и о римском Сенате, только там состав семей был несколько шире.