«Это очень любезно с вашей стороны, претор», — сказал он.

«Прежде чем уйти, вам придется принести клятву перед богами и свидетелями, что вы не попытаетесь сбежать из-под стражи».

"Конечно."

Вас также будут сопровождать мои люди. Это скорее для вашей безопасности, чем из опасения, что вы попытаетесь сбежать. Местное население, особенно греки, вероятно, настроено к вам весьма враждебно.

«У меня нет возражений», — сказал он.

«Можно мне пойти с вами?» — спросила Антония.

«Возможно, нет», — сказал я.

Итак, чуть позже полудня мы выехали из виллы по дороге в Байи. Проезжая мимо храма, я увидел последний дымок от углей утреннего жертвоприношения. Это заставило меня задуматься, как Диокл справляется с нехваткой людей. Выезжая на главную дорогу, я случайно оглянулся и увидел старика, стоящего перед алтарём и смотрящего на нас. Расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть выражение его лица.

К тому времени, как мы приблизились к резиденции Гаэто и лагерю рабов, ясный день сменился хмурым, нависшие облака обещали дождь. Казалось, это было уместно. Не из-за торжественного случая, а потому, что с момента моего прибытия дни были слишком яркими и чистыми. Когда всё идёт слишком хорошо слишком долго, боги уготовили тебе что-то скверное, и погода — не исключение. Перерыв в хорошей погоде может быть полезен.

Мы прибыли в поместье Гето и обнаружили, что приготовления идут полным ходом. Иокаста и управляющий, как мне сообщили, организовали традиционные похороны нумидийского вождя с некоторыми греческими и римскими украшениями.

На пляже был воздвигнут внушительный погребальный костёр из высушенного дерева, в каждой щели которого было обильно насыпано благовоние. Гаэто лежал на нём на роскошных подушках, облачённый в столь же роскошные одежды. Он выглядел поразительно реалистично, словно вот-вот поднимется с гроба и присоединится к погребению. В этом и заключалось преимущество собственных египетских гробовщиков.

Музыканты из поселения играли на арфах и систрах, а чернокожие нубийцы, используя палочки или ладони, отбивали гипнотический ритм на барабанах, сделанных из выдолбленных брёвен, на концах которых натянута кожа. Барабан – инструмент, не любимый ни одним из цивилизованных народов, но он создаёт волнующий ритм, когда его играют искусные африканцы и некоторые азиаты.

Остальные рабы разразились театральными причитаниями, в чём особенно преуспели греки. Ритуальный траур – древняя традиция, и они громко рыдали, хотя вряд ли их глубоко тронула смерть Гаэто.

Некоторые рабыни, возможно, наложницы, разделись догола, посыпали себя пеплом и до крови секли друг друга связками тонких прутьев. Иокаста, гречанка по национальности, поступила более благопристойно: она просто распустила волосы, распустив их по плечам, разорвала платье посередине и, обнажившись от бёдер и выше, провела по лбу символическую полоску пепла.

Гелон произнёс молитву или панегирик на родном языке – жутковатое, пронзительное пение, полное гортанных звуков и щелчков, где каждое предложение или стих, казалось, заканчивалось восходящей интонацией. В конце он взял факел и поджёг костёр, и по мере того, как разгоралось пламя, телохранители племени объехали его по бесконечному кругу, крича и ударяя копьями по кожаным щитам.

В целом, проводы прошли замечательно. Не хватало только делегации скорбящих и гостей из города и окрестностей. Но не было ни одного представителя местного населения. Как бы ни были почтительны Гаэто при жизни, после смерти он не получил ни малейшего. Что-то в этом было неясно и неясно, но я не мог понять, что именно.

Когда огонь прогорел дотла, гробовщики с граблями вытащили почерневшие кости и завернули их во множество ярдов белой ткани. Этот свёрток они бережно поместили в искусно сделанную урну и возлили на неё благовоние из мирры и духов. Затем они закрыли урну крышкой и запечатали её смолой. Мне сообщили, что урна будет доставлена на корабле в Нумидию и помещена в семейную гробницу.

Когда всё было готово, во дворе виллы состоялся поминальный пир. Он был сервирован по нумидийскому обычаю: все пирующие сидели в кругу на земле, на подушках. Центральным элементом была урна с прахом Гаэто – интересная вариация римской традиции, когда среди украшений трапезы фигурировал скелет или череп, напоминавшая собравшимся о бренности жизни, о том, что могила всегда рядом и что едой, вином и приятной компанией нужно наслаждаться, пока есть такая возможность.

«Что ты теперь будешь делать, Гелон?» — спросил я.

«Вы имеете в виду, если меня не признают виновным и не казнят?»

«Естественно. Если тебя оправдают, ты продолжишь дело отца?» Я взял ножку жареного фазана. Я узнал, что традиционные блюда для похорон нумидийского вождя — целиком жареный верблюд, слоновьи ноги, запечённый страус и так далее — не были доступны. Я был вполне доволен тем, что они смогли предложить.

«Не думаю. Торговля никогда не была мне по душе. Если меня пощадят, я продам всё и вернусь в Нумидию». Иокаста скривилась от отвращения. Я подумал, не является ли она частью его наследства. Было очевидно, что ей не нравилась идея променять ультрацивилизованные Байи на варварскую Нумидию.

«И что ты там будешь делать?»

«Возобновляйте традиционный семейный бизнес», — сообщил он мне.

«Что такое?»

«Рейдинг».

«Ага. Профессия джентльмена». Так оно и было, как у нумидийцев, так и у гомеровских ахейцев.

«И вы нашли убийцу моего мужа?» — спросила Иокаста, резко сменив тему. Она переоделась в целое платье, но волосы оставила распущенными, а лоб всё ещё был покрыт пеплом. Глаза её были красными, но сухими, словно от бессонницы, а не от слёз.

«Я ожидаю, что виновник будет задержан в ближайшее время», — заверил я ее.

«В последнее время мы часто слышим это от вас», — не успокоившись, сказала она.

«Мадам, — сказал я, — задержание преступников вообще не входит в мои обязанности. Это задача муниципальных властей. Я вмешиваюсь только в интересах правосудия, которое, как я чувствую, в этом районе не соблюдается».

Она склонила голову. «Я чувствую себя осуждённой. Приношу свои извинения, претор».

На следующее утро, когда лил дождь, мы сели в седла и, словно маленькая, грязная процессия, поднялись на обрыв и выехали на дорогу, ведущую к Байям. Участок дороги, ведущий к Байям, был обрамлён красивыми надгробиями и затенён большими деревьями. Густой туман, сопровождавший моросящий дождь, придавал прекрасной дороге сказочный вид, но в засаде не было ничего сказочного.

Они появились из-за гробниц и деревьев: одни – верхом, другие – пешими. Они атаковали с тихой яростью, но затишье длилось недолго. Нумидийская стража издала дикий боевой клич и начала забрасывать нападавших дротиками, образуя барьер вокруг Гелона.

Гермес уже выхватил меч, как и остальные мои юноши. Все, кроме Марка, сражались в Галлии, Македонии или Сирии. Будучи действующим магистратом, я не мог носить меч, но и глупцом не был. Мой меч висел в ножнах на ближней луке седла, и я выхватил его как раз вовремя. Нападавший попытался ударить меня по голове, но я пригнулся и, вытянув руку, ударил его под челюсть. Он спрыгнул с коня назад, разбрызгивая кровь и издав булькающий крик. Мой конь столкнулся с его, и подкованные копыта вылетели из-под него, заскребя по мокрому асфальту.

Когда он упал, мне удалось отпрыгнуть и удержать меч, чем я до смешного гордился. Я огляделся и увидел, что битва идёт в унисон, а кварталы так близко, что я чувствовал запах тел нападавших и чесночный запах их дыхания. Я видел, как нубийц упал с пронзённой копьём грудью, а затем Гермес отрубил руку всаднику, державшему меч. Рука случайно упала к моим ногам, и я воспользовался случаем, чтобы завладеть её оружием – хорошим легионерским гладиусом.

Я был без доспехов и без щита, поэтому чувствовал необходимость в запасном оружии. К тому же, я хотел опробовать некоторые приёмы, которые видел у гладиатора с двумя мечами в амфитеатре Помпеи. В Риме я обычно ввязывался в уличные драки с цестом в одной руке и кинжалом в другой. В легионах я сражался обычным мечом и щитом. Меня заинтриговали возможности двух мечей, и мне почти сразу же представилась возможность опробовать их.

Крепкий парень в лохмотьях туники и шерстяных штанах бросился на меня, направив меч мне в грудь. Я отбил его левой рукой, шагнул вперёд и рубанул его по животу другим мечом слева направо. Он согнулся пополам, и я опустил левый клинок ему на затылок, чуть не отрубив голову.

Двое других приблизились ко мне. Ближайший держал дубинку обеими руками, представляя собой интересную проблему, даже если бы он был один. Когда он занес дубинку для удара, я отступил в сторону и нанес удар левым клинком по его левому запястью, рассекая его одновременно с тем, как правый меч опустился ему на череп, расколов его. Второй набросился на меня, когда первый упал, но Гермес подъехал сзади и пронзил его сзади наперед.

Я обернулся, высматривая ещё бойцов. Единственной активностью обладали полдюжины всадников, которые, пресытившись, уносились в туман. Мертвые и раненые лежали повсюду, истекая кровью, хрипя и ругаясь. Выжившие нумидийцы безжалостно пронзали всё, что шевелилось.

«Остановите их!» — крикнул я. «Мне нужны те, кто умеет говорить!» Но всё было бесполезно. Туземцы вышли из-под контроля, яростно желая отомстить за своих убитых товарищей.

«Потери?» — с отвращением спросил я.

«Четверо из нашего отряда ранены, — сказал Гермес, вытирая кровь с меча. — Двое нумидийцев убиты».

Марк подошёл, где-то потеряв коня. Он обматывал окровавленное плечо тряпкой, но ухмылялся. «Для такого почтенного магистрата, — сказал он, — вы, кажется, наслаждались жизнью, претор. Подождите, пока я расскажу Юлии».

«Подожди до вечера, когда рана начнёт болеть», — сказал я ему. «Тогда я хочу увидеть твоё лицо».

«Но дамы будут суетиться вокруг меня», — сказал он. «Я герой, проливший кровь, защищая своего покровителя. Я...»

«Гермес!» — перебил я его. «Возьми ликторов и отправляйся в Байи. Приведи сюда всех чиновников и скажи им, что последний придёт и будет наказан плетьми». Конечно, у меня не было полномочий так поступать с римскими гражданами, но гнев одолевал меня. К тому же, один из моих дядей однажды публично высек римского сенатора, и все об этом знали.

Пока мы ждали, я осмотрел мёртвых нападавших. Дождь прекратился, туман начал рассеиваться, облегчая задачу. Они выглядели как дезертиры, беглые рабы, разорённые крестьяне – те бандиты, которых никогда не удается полностью искоренить в Италии. Их грязь и лохмотья свидетельствовали о том, что они долгое время жили в горах.

Двое нумидийцев выехали собирать наших разбежавшихся лошадей. К тому времени, как они вернулись с разбредшимися животными, начали собираться добрые бюргеры Бай, явно не слишком довольные моим настойчивым призывом. Что ж, я был ими не слишком доволен. Появились и незваные зеваки. Насилие и кровопролитие привлекают их, как мух.

К моему удивлению, Цицерон был с ними. «Что здесь происходит, Деций?» — спросил он. «В этом районе не было такой горы трупов со времён погребальных игр Помпея Страбона».

«Послушайте!» — обратился я к собравшимся чиновникам. «Ситуация здесь совершенно выходит из-под контроля. Сначала это было просто убийство здесь, убийство там — не о чем волноваться. Но сегодня на меня напала целая толпа бандитов. Они пытались убить меня, возможно, убить этого человека, которого я задержал». Я указал мечом на Гелона и понял, что всё ещё держу по оружию в каждой руке. К тому же, я был щедро забрызган кровью с головы до ног. Неудивительно, что они смотрели на меня с такими странными выражениями. Совсем другое дело по сравнению с моей белоснежной тогой с пурпурной каймой.

«Вы довели ситуацию здесь до ужасающего состояния, — сказал я. — Я намерен призвать войска для восстановления порядка. У Помпея есть тренировочный лагерь в Капуе, и я уверен, он будет рад предоставить мне одну-две когорты для установления здесь военного положения».

«Претор, претор, ты слишком многого добился», — сказал Норбанус. «Это просто разбой. Какие люди обычно путешествуют по этой дороге? Богатые горожане, караваны купцов — всё это лакомая добыча для бандитов. День был пасмурный и дождливый; над землей стелился туман. Эти негодяи не заметили, что это хорошо вооружённый отряд военных и воинов, пока не стало слишком поздно».

«Да, претор», — сказал Маний Сильва. «У нас всегда наблюдается усиление бандитской активности всякий раз, когда вулкан начинает бушевать».

«Вулкан?» — спросил я, не уверенный, что правильно расслышал.

«О да», — вмешался Норбанус. «Видите ли, бандиты обустраивают крепости в кратере Везувия. Они делают это уже много веков. Местные фермеры приносят им еду и вино, чтобы не терпеть их набеги. Большую часть времени их это устраивает. В кратер ведет всего пара очень узких проходов, так что там они в относительной безопасности. Но когда происходит выброс, дым и пепел выгоняют их, и они грабят низинные земли, пока не рассеется». Все кивнули и согласились, что это так.

«Вы, ребята, — сказал я, — должно быть, самая бесполезная куча мягкотелых дегенератов на всём итальянском полуострове! Вы хотите сказать, что позволяете целой колонии бандитов разбить лагерь у вас на пороге! Почему бы вам не пойти туда и не уничтожить их?»

«Это Кампания, претор», — сухо ответил Норбан. «Здесь всегда так было принято».

Его жена, Рутилия, высказалась: «Когда какой-нибудь недовольный решает стать врагом общества, Везувий даёт ему убежище. Мы бы предпочли, чтобы они сделали это, чем торчали здесь и убивали нас во сне».

Я повернулся к Цицерону. «Как думаешь, Катон прав? Неужели вот что делают с людьми обильная вкусная еда и роскошная жизнь?»

«Твои сегодняшние неприятности еще не закончились, Деций», — сказал бывший консул.

Я закрыл глаза и вздохнул. «Что теперь?»

«А», — нерешительно начал Сильва, — «Претор, понимаешь ли, в городе произошло ещё одно убийство. Обнаружено оно было только сегодня утром».